Сильфида версия для XXI века

Сильфида: версия для XXI века

Я начал читать Одоевского просто чтобы отвлечься. Ночь, ноутбук, окно, за окном ноябрьский ветер, который зачем-то бьётся в стекло, будто опоздавший гость. Лента новостей надоела, сериалы слились в одну бесконечную морду. В поиске мелькнуло: «Сильфида». Что-то старое, романтическое. Я подумал: ну давай, воздушный дух, попробуй пробиться через Wi-Fi.

Открыл текст — и в комнату вошла деревня. Огромные дедовские кресла, в которых можно утонуть; огород, две яблони, пруд квадратом, голое поле — как будто кто-то разровнял пейзаж и забыл добавить детали. Благоразумный человек, которого отправили лечить сплин в глушь, шутит про книжки и счастье «ничего не знать» — а потом начинает тайком заглядывать в запечатанные шкафы с алхимическими трактатами. 

Я читал и чувствовал странное дежавю. Только у меня вместо шкафов — папки на рабочем столе, вместо Парацельса — какие-то PDF’ы с эзотерикой, скачанные ещё в студенчестве и ни разу не открытые. И то же самое желание: приоткрыть створку, посмотреть, что там, за приличным фасадом дня.

Где-то на середине — там, где появляется стеклянный сосуд с водой и солнечные лучи, собранные, как редкая коллекция марок, — экран заметно поблёк. Или мне показалось. Белый фон стал чуть теплее, буквы как будто вспухли и зашатались. Я потёр глаза, защёлкал тачпадом, но текст продолжал жить своей жизнью.

— Ну что, — сказала тишина, — тоже решил заняться духами?

Я оглянулся. Комната была та же: кружка с недопитым чаем, зарядка, свалка книг на подоконнике. За окном был обычный городской мрак с редкими фарами. Я снова посмотрел в экран — и увидел её.

Её нельзя было нарисовать. Слишком много движения в слишком маленьком пространстве. Отражение монитора в стекле окна поймало тонкую фигуру — скорее контур, чем тело, — собранный из пикселей, бликов, полосок рекламных баннеров, застрявших в кэше браузера. Волосы у неё были как разорванные строчки кода, глаза — пустоты, в которых вместо зрачков мигала строка ввода.

— Ты же не веришь в это, — сказала она, слегка склоняя голову. — В воду, в солнечный свет, в стариковских духов. Тебе нужна версия для XXI века. Ну вот, получай.

— Ты кто?

— Я? — Она задумалась. — Когда-то меня звали по-французски, воздушно и танцевально. Потом записали в сноски к русской фантастике. А теперь… теперь я живу между окнами. Между этим текстом и твоим скучающим лицом.

Экран, честно говоря, больше напоминал зависшую презентацию, чем портал. Но было в её голосе что-то такое, от чего внутренняя прагматичная часть меня предусмотрительно отступила в сторону. Остался тот, кто когда-то в детстве ночью стоял у окна и верил, что тьма сейчас ответит.

— В оригинале ты живёшь в воде, — сказал я. — В сосуде с лучами.

— В оригинале люди ездили в гости в каретах, — хмыкнула она. — Ничего, пересели. Думаешь, мне нельзя? Сейчас лучи бегут по стекловолокну, и я бегаю вместе с ними. Ты нажимаешь «читать онлайн» — и выпускаешь меня наружу.

Она села на край моего ноутбука, будто на каменный парапет, свесив прозрачные ноги в клавиатуру. Буквы на кнопках чуть дрогнули.

— Ты похож на того благоразумного, — добавила она. — Тоже рассказываешь себе, что у тебя «сплин от усталости», а в глубине просто боишься открыть шкафы.

Я хотел возразить, что у меня всё нормально, просто дедлайны, но язык вдруг послушно свернул и спрятался: спорить с прозрачными существами — так себе идея.

— А ты, выходит, его… продолжение? — спросил я. — Осталась после него и теперь прыгаешь из читателя в читателя?

— Я остаюсь там, где воздух трескается от несказанных слов, — пожала плечами она. — У твоего благоразумного это был деревенский дом и стеклянная ваза. У тебя — однокомнатная нора и прямоугольный экран. Суть одна: человек говорит «я не верю», открывает файл, и из щели ползёт то, что он так аккуратно от себя прятал.

Она наклонилась, глядя в строку текста, где Михаил Платонович впервые видит тонкие золотые нити в воде, и провела пальцем по поверхности монитора. Под её пальцем буквы чуть разошлись, открывая белёсую глубину, как лёд, под которым что-то шевелится.

— Меня всегда забавляло, — продолжила она, — как вы называете это «фантастикой». Словно в реальности нет ничего фантастического. Ты вот сидишь, смотришь на плоский предмет, а в голове у тебя вырастает целый дом, целая деревня, шум пруда, запах печного дыма. Разве это не ритуал вызова?

Я подумал, что в общем-то да: разница между алхимией и алгоритмом меньше, чем каждая из них хотела бы признать. Один собирает свет в воду, другой — смыслы в строку поиска. И то, и другое сделано для того, чтобы к нам кто-то пришёл.

— Тогда скажи честно, — спросил я. — Ты существуешь сама по себе или только в голове читающего?

— О, пошли вопросы из раздела «философия для чайников», — усмехнулась она. — Смотри проще. Когда Михаил Платонович ставил свой сосуд, он же не спрашивал: «существует ли ты объективно?». Он просто хотел, чтобы кто-то ответил. Это желание и было дверью. Я — то, что входит, когда дверь открыта.

— То есть ты — ответ?

— Я — вопрос, который начинает говорить. — Она улыбнулась. — Ответы у вас и так есть. У тебя в браузере открыта вкладка с диагнозами, пару статей о продуктивности, и ещё — вот эта, с повестью девятнадцатого века, где человек, уставший от света, выдумывает себе воздушную невесту. Ты ведь не случайно туда попал.

Она ткнула куда-то в область груди — не сильно, но достаточно, чтобы я заметил: сердце давно уже бьётся чуть быстрее, чем «нормально».

— Ты сейчас делаешь ровно то же, — сказала она. — Из всего, что можно было читать, выбираешь историю о бегстве в деревню, о старинных шкафах, о том, как из бирюзового перстня поднимаются огненные искры. Ты мог бы листать новости, как все, но конечно же нет. Ты открываешь старый текст, как старый сундук, и сидишь, ждёшь. Ну вот, дождался.

— И что дальше?

— Дальше я буду уговаривать тебя. Это моя любимая часть.

Она привстала, потянулась — и потолок на секунду стал выше, чем был, словно дом глубоко вдохнул.

— Ты же понимаешь, — продолжила она, наклоняясь ко мне, — что то, что ты называешь «нормальной жизнью», — это просто очень тяжёлый, очень плотный слой воздуха. Обязательства, деньги, работа, графики — это всё камешки в карманах. Я предлагаю тебе другое: лёгкость. Возможность смотреть сквозь вещи. Видеть не только огород и две яблони, но и то, что таится между ними. Включать вниманием скрытые окна.

— Это звучит как предложение уволиться, — мрачно заметил я.

— Ты опять всё свёл к быту, — вздохнула она. — Я же не говорю тебе бросать всё и уходить в лес пить солнечную воду. Хотя… — она хихикнула. — С интернетом это было бы забавно. Я говорю о другом: перестань жить так, будто вокруг тебя только то, что можно измерить и купить. Оставь хотя бы маленькую полку для невозможного.

Я хотел сказать, что у меня нет на это времени, но в глубине всплыло другое: как я каждое утро смотрю на серую трассу из окна автобуса, не видя ничего, кроме рекламы и пробки. Как вечером возвращаюсь по тем же лужам. Как иногда, когда очень устал, вдруг слышу над собой звук, будто воздух трётся о невидимые крылья — а потом понимаю, что это всего лишь вертолёт. Я автоматически записываю это в «шум города», чтобы не задумываться.

— А если начну задумываться — что? — спросил я вслух.

— Тогда я смогу жить у тебя чуть дольше, — просто сказала она. — Не только пока ты читаешь. Буду подсвечивать тебе мелкие детали: рисунок трещин на асфальте, где прячутся созвездия; чужую фразу в метро, в которой спрятан сюжет; тонкий запах озона после грозы, говорящий, что сегодня надо не идти на вечеринку, а сидеть дома и писать.

— Писать? — переспросил я.

— Конечно. Ты же думаешь, что сейчас просто читаешь. Но на самом деле мы уже давно пишем. Вместе.

Я посмотрел на текст на экране — на строчки Одоевского, на маленький курсор внизу, ожидающий, что я что-то напечатаю. Внезапно стало ясно: всё, что я вижу, — это слои. Чужие письма, чужие голоса, мои собственные реплики, которые я так и не решился когда-то произнести. Словно кто-то налил в тот самый сосуд не только воду и солнечный свет, но и библиотечную пыль, комментарии из соцсетей, случайные мысли пассажиров электрички. И всё это тихо переливается, ожидая, когда его кто-нибудь заметит.

— Знаешь, — сказала она, — самая большая ошибка твоего благоразумного была не в том, что он поверил в меня. А в том, что попытался потом объяснить всё разумом. Поставил себе диагноз, засомневался, начал делить мир на «правду» и «наваждение». Выдержал ровно до того момента, пока я не разорвала ему аккуратную схему.

— А мне ты что предлагаешь? Тоже разорвать?

— Я предлагаю тебе не чинить её обратно. Оставить дыру. Жить с дырой — тяжело, но честно. Через неё будет тянуть сквозняком, зато иногда туда будет заглядывать небо.

Мы сидели молча. Ветер за окном шевелил листья на подоконнике, один сухой кленовый палец стучал по стеклу. В кружке на столе остыл чай. Она наклонилась и с интересом посмотрела в чашку.

— Можно, конечно, и так, — заметила она. — Небольшой, карманный вариант сосуда. Будешь ставить его рядом с ноутбуком и смотреть, как в нём отражаются строки.

— И ты будешь приходить?

— Если будешь звать не из любопытства, а из тоски, — да. — Она встала, легко соскользнув с крышки ноутбука, и вдруг стала совсем плоской, как наклейка на мониторе. — И ещё одно. Не притворяйся, что тебе достаточно «просто почитать». Тебя давно уже тянет писать свои записки. В отличие от того благоразумного, у тебя есть роскошь анонимности и клавиатуры. Пользуйся.

Я хотел спросить, о чём именно писать, но она уже рассыпалась. Сначала исчезли волосы-строчки кода, потом сотканные из света плечи, потом искра в глазах. Осталась пустая комната, экран с открытой повестью девятнадцатого века и невнятное чувство, что воздух стал легче на один вопрос, но тяжелее на одно обещание.

Я закрыл вкладку с Одоевским. Открыл пустой документ. Немного подумал, налил в чистый стакан воду и поставил его рядом с ноутбуком, так, чтобы отражался белый прямоугольник страницы. На поверхности воды дрожали крошечные блики света от фонаря на улице.

Пальцы зависли над клавиатурой.

«Наконец я…» — машинально набрал я и остановился. Внутри что-то усмехнулось: слишком очевидно. Я стер фразу и написал другую:

«Сегодня ночью ко мне приходила женщина из воздуха и экранного света».