Нештатное искривление

Глава 1

        Второй год подряд случился сильный урожай яблок. Дождей за лето вылилось столько, что подобной щедрости с небес в здешних местах не могли припомнить ни малочисленные нынче старожилы из местных, ни почитающие теперь себя таковыми  понаехавшие.
        Не было нужды тянуть длиннющий шланг для полива вниз, в речку, которую в последние годы избрали себе для жительства расплодившиеся, и весьма обнаглевшие бобры.
        Так-то всё бы ничего.
        Но, вернувшись из больницы после второго уже инфаркта, Чика Бореев решился, наконец, откровенно обсудить с женой грядущие их перспективы.
        Ещё в прошлом году он без труда высыпал в бетономешалку пятидесятикилограммовые мешки цемента. Теперь же вполовину более лёгкие, со штукатуркой, еле поднял, чтобы просто переложить с места на место.
        — Не сдюжу я тут, Никаноровна, — виновато вздохнул он, когда, сидя на веранде, закончили неспешный завтрак.
        — Продавать? — обречённо уточнила она.
        — Не знаю…
        Благо, что сидели они не напротив, а потому, будучи не в силах взглянуть в глаза друг другу, сосредоточенно рассматривали как на зло казавшиеся сейчас особенно прекрасными цветочные клумбы и альпийские горки, изобретательно и со вкусом размещённые ими перед домом.
        Едва принялась с трудом выращенная из семян лаванда, только-только пустились в рост привезённые из леса можжевельники, впервые, несмотря на опасения, явили себя в окружении серебристого крымского эдельвейса чёрные и белые калы.
        Прежде они, не смотря на довольно обширные владения, не нанимали работников единственно из-за обоюдной уверенности, что те будут делать всё не так, как нужно.
        В этом ещё больше убеждали их искренне старавшиеся по возможности подсобить, регулярно появлявшиеся родители, а уж паче того – обычно разве что из-под палки помогающие дети.
        Потому справлялись, хоть и не без труда, сами.  В основном всю тяжёлую работу тянул на себе Чика. Никаноровна же, всячески, иногда – и сверх сил своих старалась мужа в трудах поддерживать, при этом, безусловно первенствуя там, где требовалась фантазия и творческий подход. 
        Ещё после первого инфаркта Чике настоятельно порекомендовали ехать на лечение в Швайстрию, а посему семейному бюджету теперь грозила серьёзная опасность.
         В прежние времена в таком случае помог бы общак, но его вывез в ту самую Европу беглый сотоварищ, где и благополучно пропал.
        Жил Чика в последнее время на доходы от принадлежавших ему в промышленной зоне складских помещений, которые сдавал в аренду купившему площадку по соседству хозяину сети  магазинов по продаже стройматериалов.
        Доходы были не велики, но на жизнь хватало.
        Собственно, жену-то Чики звали Софьей Лаврентьевной, а Никаноровной он прозвал её, переиначив девичью фамилию. Она же, в свою очередь, отчего-то переименовала его в Филиппа, хотя по паспорту Чика являлся Анатолием Сергеевичем.
        Софья Лаврентьевна происходила из семьи старообрядцев,  в советские времена вроде как отпавших от древлего благочестия, но сохранивших крепкие  связи не только с ближними, но и дальними родственниками, а паче того – и с иными единоверцами.
        Будучи девушкой современной, но также по жизни основательной, она закончила в Москве инженерно-строительный институт, устроилась по клановой протекции в профильный департамент областной администрации, где и плодотворно оттрудилась полтора десятка лет. Зарабатывала же она  ныне составлением смет на всевозможные строительные работы, успешно используя наработанную с годами клиентскую базу, которую сумела ещё и прилично расширить. 
        Сам же Чика  Бореев когда-то был долевым в самой крупной специфической сферы деятельности группировке города Чепурыжина. Оказался там он первоначально за компанию с приятелями, а женою одного из них чуть позже стала как раз Софья Лаврентьевна. Сошлись с ней после гибели в дурной, совершенно не должной иметь место пьяной пальбе, того самого приятеля. Впрочем, некоторая взаимная симпатия между ними, надо заметить, существовала и ранее, но, однако, до близости не доходило, хотя покойный супруге своей ревность иной раз, будучи нетрезвым, высказывал.
        Прежняя жена Чики  ещё в девяностых погибла в автомобильной катастрофе, когда они всей семьёй возвращались с югов. Чика был за рулём, как следует не отдохнувший, и под утро, задремав, вылетел на обочину. Сам он, и две дочери, что были на заднем сиденье, пострадали не сильно, выжили.
         Сложения Чика был весьма внушительного -  высок, русоволос и лицом румян. И характер у него был отнюдь не злобный. Чика склонен был к рассудительности, и уважал во всём справедливость, разумеется, в соответствии с собственными о таковой представлениями.
        Родителей он почитал, хоть и не особо слушал, но особенно любил бабушку, что жила с ними. Когда бабушка, будучи уже в сильно преклонных годах, тихо отошла в лучший мир, Чика решил помянуть её раздачей милостыни. Не доверяя давно усидевшимся городским попрошайкам, а уж тем более – цветастым «не местным», он отправился на центральный городской рынок, где принялся высматривать малоимущих стариков.  Неосознанно он, по большей части, оказывал предпочтение пожилым семейным парам. Заметив, как те с затаённой мечтой, иной раз держась за руки, останавливались у прилавка с деликатесами, коими побаловать себя были не в состоянии, Чика тут же являлся как бы из ниоткуда, и достав огромный «лопатник», покупал дорогущую вкусняшку чуть ли не оптом, тут же одаривая ошарашенных пенсионеров. После чего делал короткое пояснение насчёт почившей бабули, и исчезал.
        Рынок в то время держал его не то чтобы хороший, точнее сказать – осторожно-отдалённый, в силу ряда обстоятельств, знакомый, именовавшийся в обществе как Брут.
        Тому, понятно, о появлении Чики сразу же было доложено, наблюдение – установлено, но через полчаса, будучи в полном недоумении по поводу сути чикиного визита, Брут лично покинул свой шикарный кабинет, и явился в торговый зал.
        Чика Брута поначалу не заметил, поскольку в момент появления последнего как раз покупал солидных размеров форель с намерением вручить её грустного вида сухонькой, скромно одетой бабушке.
        Осчастливив ошарашенную старушку, Чика повернулся, чтобы как положено приличному благодетелю быстро исчезнуть, и почти наткнулся на остановившегося рядом Брута.
        — Ты чо? — поинтересовался тот с радостной недоверчивостью.
        — Да вот, — смутившись от неожиданности, пояснил Чика. — Бабуля померла.
        — А… — понимающе наморщил лоб Брут. — Так уж извольте тогда в гости к нам.
        И радушно сделал жест в сторону своего офиса, построенного и отделанного в псевдостароевропейском стиле.
        Чика решил не обижать хозяина отказом.
        Не сказать, чтобы после этого они стали друзьями, но благожелательный нейтралитет  в тот раз был закреплён и никогда после не нарушался.
        В начале двухтысячных  Чикина группировка, как и многие, развалилась. Некоторые из выживших отправилась отбывать назначенное от имени государства наказание, кто-то благополучно, (а некоторые – и не очень),  исчез и был объявлен в безнадёжный по большей части розыск.
        Чику сдал кто-то из своих, но судьба, перелистывая страницы уголовного кодекса, пропустила для  него самые «тяжёлые» статьи, которые  следователь усердно старался вменить, и которых подследственный, в сущности, и не заслуживал. Никого не убил, не пытал, не насиловал. А если и пускал когда наружу чужую кровь, то исключительно в порядке мордобоя, да и того редко, когда требовалось. Ибо личность Чики во всём своём многообразии неизменно внушала окружающим определённое почтительное уважение.
        В итоге он получил шесть лет общего режима, из которых отбыл четыре, и вышел по УДО. Софья Лаврентьевна, уже будучи законной супругой, его благополучно дождалась. Общих детей у них не было. Тех, что имелись, воспитывали вместе не без помощи, а нередко, наоборот – супротив мнений многочисленных по случаю дедушек и особенно – бабушек.
        От прежнего брака было у Никаноровны двое сыновей-подростков. Отца они  помнили, Чику восприняли поначалу в штыки, но тот довольно быстро и не ссорясь, привил им искреннее к себе, пусть и боязливое почитание. Его же дочерей Софья Лаврентьевна к себе сразу сумела расположить, в матери не набиваясь, но во многом ту заменив. Девочки были постарше ребят, как женихов их не воспринимали, считая сопливыми. И хотя те временами пытались хорохориться, выходило не очень. Несмотря на естественно возникающие между новыми родственниками трения, серьёзных раздраев усилиями родителей и, отчасти девочек, как более умных, удавалось избегать.
        О постройке собственного общего дома они договорились, когда Чика ещё находился в заключении. Участок в полгектара подобрали по его старым связям в семидесяти верстах от областного центра, а подготовкой строительства Софья Лаврентьевна взялась руководить лично, в чём вполне и преуспела.
        Строиться решили без пафоса. Одноэтажное, но обширной площади шале, необходимые  хозяйственные постройки. Ничего лишнего. Прежний владелец, формируя участок, прихватил и полуразвалившийся соседский, за копейки выкупленный бесхозный дом. Который успел снести, но старый сад не тронул. Не пожалев, а просто не успел, поскольку нашёл где-то место более себе подходящее.
        За несколько лет Филипп с Никаноровной обустроили прилегающую к дому территорию, насадили, помимо имевшихся, плодовых деревьев и кустарников, и строили планы по освоению оставшейся, необлагороженной, «дикой» части участка, поросшей березняком, посреди которого стойко держала оборону состоящая всего из нескольких старых деревьев миниатюрная, но живописная дубовая рощица.
        И вот…
        Проще всего было бы продать склады, тем паче арендатор пару раз Чике на это мимоходом намекал. Но что дальше?
        У обоих имелись в Чепурыжине приличные квартиры, но в Чикиной теперь жила с мужем и маленьким сыном его старшая дочь.  (Из-за чего младшей, студентке Санкт-Петербургского университета, теперь во время приездов в родной город, приходилось останавливаться у деда с бабкой).
        У Софьи Лаврентьевны подрастали выше упомянутые сыновья-двойняшки, пристроенные теперь в московское Суворовское училище. Во время  каникул мать обычно привозила их  к себе, иногда, правда, отправляя в Чепурыжин, где их принимали у себя собственные дед с бабкой, поскольку оставлять таковых сорванцов без присмотра было крайне рискованно.
        В общем-то и городское жильё можно было и продать, отправив молодожёнов снимать квартиру ( заодно и о собственной поскорее бы задумались), а курсанты могли у деда с бабкой привычно перекантоваться. Денег на лечение в этом случае почти хватало. Проблема была ещё и в Чикином  теперешнем самочувствии.
        Времени на раздумье не было, и в итоге усадьба оказалась выставлена на продажу, осуществить которую Софья Лаврентьевна поручила своей давней знакомой – опытной и знающей своё дело риэлторше Спиридоновой.
        — Глуховато место-то для такой цены, — вынесла та вердикт, ознакомившись с ситуацией. — Разве что москвичи какие клюнут. Будем, однако, пробовать.
        Её пессимизм оказался отнюдь не беспочвенным. Редкий клиент оказывался то не в меру прижимистым, то - чересчур придирчивым.
        Очередной потенциальный покупатель так и вообще оказался без собственного автомобиля. Но, поскольку, объявленная цена не вызвала у него ни малейшего отторжения, Спиридонова решилась самолично его доставить.
        — Странноватый чувак какой-то, — предупредила она по телефону Софью Лаврентьевну, — но пролетарское чутье подсказывает мне, что – при деньгах. Везу, стало быть.
        — Ве-е-зи-и… — вздохнула Софья Лаврентьевна.
                Через пару дней у кованых ворот остановилась худобюджетная, слегка местами помятая иномарка Спиридоновой, которой, при её внушительной комплекции, явно требовалось транспортное средство попросторнее.
        Чика, по случаю, наблюдал прибытие гостей, глядя в монитор камеры видеонаблюдения.
        «При деньгах… Как же! — скептически хмыкнул он. — С другой стороны – без понтов подъехал человек. Посмотрим…»
        Он не спеша направился к воротам, где Софья Лаврентьевна без суеты и с достоинством отпирала калитку.
        Покупателем оказался высокий, худощавый и сутуловатый, неброско одетый человек в очках примерно одного с Чикой возраста. Оправа очков явно ему не шла, отчего и без того не идеальные черты как-то по особенному бледного лица, с темными кругами вокруг серых глаз его казались ещё менее правильными. Длинные, густые русые волосы без намёка на седину были сзади туго забраны тонкой чёрной перевязью.
        Риэлтор привычно попыталась пропустить его вперёд, но он без особой галантности отказался, молча покачав головой.
        Войдя внутрь, он коротко и сухо поприветствовал хозяев, и спокойно обвёл взглядом доступное обзору пространство.
          Человека этого Чика никогда вроде бы прежде не встречал, да и изображения его – тоже. Но что-то неуловимо знакомым показалось в его облике, и Чика быстро понял – что именно.
        — Сидел? — быстро спросил он, пристально, но без вызова глядя в глаза покупателя. Более того – произнесено это было несколько даже сочувственно, как бы извиняясь за бестактность.
       — Довелось, — утвердительно кивнул покупатель, ничуть не смутившись.
        При этом он как-то не к месту мягко улыбнулся.
        Софья Лаврентьевна и риэлтор осуждающе покосились на Чику, но тот и не думал обращать на них внимания.
        — А где, если не секрет? — уточнил он.
        Покупатель произнёс название, которое Чике ровно ничего не говорило.
        — А это – где? — снова переспросил тот не без подозрительности.
        — В штатах, — спокойно, но уже без улыбки пояснил покупатель.
        И как бы предупреждая следующий вопрос, добавил.
        — Двадцать. В одиночке.
        Теперь уже он посмотрел на Чику именно так, как свойственно  в подобной ситуации – холодно, спокойно и внимательно.
        Чика большеглазым отнюдь не был, но теперь, глянув мельком на неожиданно и не к месту прыснувшую коротким смехом Софью Лаврентьевну, сообразил, что, видно очи его от удивления сильно против обыкновенного расширились и округлились.
        — Простите за любопытство, — извинился он, решив воздержаться на время от дальнейших расспросов. — Изволите усадьбу посмотреть?
         — Отчего же не посмотреть? — в тон ему отвечал покупатель.
        И снова слегка улыбнувшись, прибавил.
        — Если покажете, конечно…
        Улыбка в этот раз вышла несколько кривоватой. Очевидно, что сам он этого не желал, слегка на мгновение сконфузился, но тут же принял вид, каковой наверняка счёл добродушным.
        Софья Лаврентьевна отвернулась, будто бы обратив внимание на тихо явившуюся сбоку здоровущую восточно-европейскую овчарку, которая с явным и беззлобным интересом рассматривала гостя. На деле же собаку хозяйка заметила давно,  просто не в силах была скрыть разочарования очередным посетителем.
        — Пошли, Болт, — вздохнув, обратилась она к собаке, — показывай свои владения.
        Болт всё понял, радостно двинулся было вперёд, но остальные, очевидно, находясь в некотором взаимном смущении, замялись на месте. Болт остановился, и выжидательно посмотрел на нерешительных спутников.
        Чика молча сделал приглашающий жест, и первым двинулся от ворот вглубь участка.
        « Странен товарищ, конечно, — размышлял он, — да на его месте не мудрено и умом тронуться. Главное – при деньгах ли …»
        Недалеко от дома росла старая липа, которую при начале строительства хотели спилить, поскольку в общий план не слишком-то вписывалась. Но Софья Лаврентьевна, трепетно относящаяся ко всякой живности, а равно и растительности, пожертвовала канонами ландшафтного дизайна, и дерево осталось на месте.
       — Цвела? — поинтересовался покупатель, замедлив шаг, а затем и вовсе остановившись напротив.
        Он прикоснулся к стволу рукой, и поднял глаза к кроне.
        — Она это стабильно… — охотно подтвердил Чика.
        — Двадцать годов, считай, посреди леса прожил, — задумчиво заметил покупатель. — И дерева ни разу не видал…
        — Что, и окон не было? — подивилась Спиридонова.
        — Да не положено как-то…
        О тюремном прошлом клиента она узнала одновременно с Бореевыми, хотя прежде, при знакомстве, да и нынче, по пути безуспешно пыталась хоть что-нибудь значимое у него выспросить. И теперь испытывала смесь досады, сомнений, а перед Софьей Лаврентьевной ещё и некоторую даже вину.
        Не спеша осмотрели дом, обошли участок. Покупатель почти не задавал обычных в таких случаях вопросов, не интересовался важными, казалось бы, мелочами, отчего хозяева слегка приуныли, но с другой стороны Чика  с потаённым облегчением предположил, что сделка в очередной раз не состоится. Всё же в глубине души продавать усадьбу ему не хотелось, он считал себя виноватым в сложившейся ситуации, и сейчас мог утешать себя тем, что они с женой по крайней мере честно пытаются, да вот дело никак не выгорает по независящим от них обстоятельствам.
        Наконец вернулись в то же место, откуда начали осмотр.
        — Сильно всё тут поменялось, — неожиданно заметил покупатель, кивнув в сторону деревни.
        — Так вы из местных будете? — удивилась Софья Лаврентьевна.
        — Ну как из местных… Дед с бабкой по матери отсюда. Я тут прежде лет тридцать как бывал. Мы вот (он кивнул на Спиридонову) по деревне проехались. Дома нашего уж нет… (Он на секунду умолк, задумавшись). А вот где ваш участок, тут самая окраина была. Бабка, помню, рассказывала, что здесь почти уж сто лет назад латыши  повстанцев против Советской власти расстреливали.
        — А фамилия ваших – какая, если не секрет? — не унималась Софья Лаврентьевна. — Я ведь тоже корнями отсюда.
        Покупатель назвал фамилию матери.
        — Да тут такие есть ещё! — воскликнула Софья Лаврентьевна. — Говорят, когда-то были из ваших колбасники – колбасу делали, и в Москве продавали.
        — Насчёт этого я – без понятия, — равнодушно произнёс покупатель. —  Но раскулачили , это – да, было дело.
        — Будете думать? — вступила Спиридонова, решившая подвести предварительные итоги.
        — Да чего думать-то… — задумчиво и несколько отстранённо отвечал покупатель. — Готовьте договор.
        Чика  обречённо, хоть и с недоверчивым видом, напомнил требуемую сумму.
        — Ну да, — подтвердил покупатель, снова разглядывая старую липу. — Пойдёт. Нормально.
        — То есть я записываюсь в регистрационную палату? — деловито уточнила Спиридонова, многозначительно обведя взглядом присутствующих.
        Софья Лаврентьевна вопросительно посмотрела на мужа, решив предоставить тому оглашение окончательного вердикта.
        — А чё тянуть-то… — безнадёжно произнёс Чика. — Вы нам (он обратился к покупателю) только время дайте вещи вывезти. А то как-то оно всё больно скоро вышло…
        — Не берите в голову, — успокоил его покупатель. — Подпишем всё, заплачу, а потом мне в Москву надо – на глаза операцию делать. Подсадил, видишь, зрение.
        — Много читали? — без задней мысли предположила Софья Лаврентьевна.
        — Пожалуй – чересчур даже… — усмехнулся покупатель. — Ещё и головой, чую, повредился. Не заметили?
        Он обвёл слегка сконфузившихся собеседников насмешливым взглядом.
        — Так что до встречи в Чепурыжине, — радостно прервала всех Спиридонова. — Я позвоню, как всё подготовлю.
        По пути обратно они с покупателем обсудили технические и процессуальные подробности предстоящей сделки, после чего тот привычно уже умолк, рассматривая мрачные следы прошлогодних пожаров, почти уничтоживших подступавший прежде к дороге с обеих сторон сосновый бор.
        — А почему они решили продавать? — неожиданно спросил он, заставив задумавшуюся о своём Спиридонову вздрогнуть. — Не от хорошей ведь жизни?
        Спиридонова не более пары секунд раздумывала о том, стоит ли разглашать известные ей подробности, после чего максимально информативно прокомментировала ситуацию, не переминув заметить, что усадьба достаётся покупателю совсем задёшево ввиду спешности процесса.
        — Понятно, — коротко констатировал тот.
        Вопросов он больше не задавал, и до самого Чепурыжина не произнёс ни слова. 
        Через несколько дней Спиридонова сообщила о том, что регистрация сделки задерживается ввиду необходимости срочного отъезда покупателя на лечение в Москву. Зрение его резко ухудшилось, причём настолько, что он потерял всякую возможность прочесть какой-либо текст.
        Чика новость встретил с тайным облегчением, которое по возможности старался замаскировать, изображая стоика, невозмутимо воспринимающего очередной пинок судьбы. Софья Лаврентьевна же переживала искренне, полагая, что всё попросту сорвалось.
        Тем более оказалось изумление обоих, когда Софья Лаврентьевна, на которую продаваемая недвижимость была оформлена, вскоре же, собравшись совершить какой-то банковский платёж, обнаружила на своём счету поступление полной суммы, предусмотренной в договоре купли-продажи. Аванса договор не предусматривал, отчего произошедшее выглядело не слишком естественно.
        Озадаченный Чика тут же набрал номер покупателя. Сначала ответила какая-то женщина, отчего Бореев посчитал, что ошибся и хотел уже сбросить звонок, но тут послышался голос самого покупателя.
        — Кто?
        Голос его доносился издалека, и был еле слышен.
        — Бореев какой-то… — отвечала женщина.
        — Дай сюда трубку, — распорядился покупатель.
        — Я тут хотел прояснить ситуацию… — осторожно начал Чика, предварительно поздоровавшись.
        — Договор наш в силе, — заверил его покупатель. — Просто я тут как-то вот взял и ослеп  раньше, чем мы с докторами полагали. А деньги скинул накануне сего, когда ещё кое-что видел. Они же вам нужны, не так ли?
        — Нужны ли, нет ли, но сделка ещё не прошла, и неизвестно теперь когда пройдёт, — заметил Чика. — Я, конечно, желаю вам успешной операции…
        — А я-то как желаю! — с усмешкой в голосе произнёс покупатель. — Но в любом случае – деньги теперь ваши. Без вариантов.
        Доверие, таким образом оказанное им семье Бореевых, Чику скорее насторожило, чем порадовало.
        — А где лечение проходите? — уточнил он.
        Покупатель, секунду подумав, сообщил название довольно известной частной московской клиники.
        —  Хотите в гости приехать? — уточнил он.
        — Хочу, — уверенно подтвердил Чика. — Наверно стоит переговорить.
        — Я не против, раз вам не лень, — согласился покупатель, назвав номера корпуса и палаты. — Но чуть позже, сейчас не до того. Звать меня, кстати, Параманов Станислав Викторович. Впрочем, вы договор, надеюсь, читали. Будем считать теперь, что мы знакомы. А то при встрече даже не представились.
         — Бореев Анатолий Сергеевич. Очень приятно, — буркнул Чика.
        Он поймал себя на том, что отчего-то начал совершенно глупо ревновать к этому Параманову свою Софью Лаврентьевну.
        — Ну так на связи тогда…
        Параманов, произнося это, явно предлагал таким образом завершить разговор. Чика понял, и, хотя имел намерение приехать не мешкая, скрепя сердце, решил немного ( но не решил – насколько именно немного) обождать.
        Параманов нащупал кнопку отключения связи. Все последние дни он упражнялся в использовании телефона вслепую, в чём достаточно уже поднаторел.
        Звонок Чики застал его сидящим на скамье в ухоженном сквере чуть поодаль больничного корпуса. Женщина, которую наняли помогать ему, предусмотрительно, дабы не мешать, переместилась на ближайшую не занятую скамью, где по примеру опекаемого, но с явно большим удовольствием предалась собственному телефонному и социально-сетевому общению.
        Был конец августа, тепло ещё не перестало баловать столицу. Деревья продолжали деловито, по-московски, зеленеть. Выкошенная трава на газонах также пыталась молодиться, хотя запахи, бережно расходуемые с весны, и без того недолго здесь живущие, давно и безвозвратно растворились в городском, алчном до всего свежего воздухе. Пятнистые, будто мелко обрызганные известью, совсем не такие аристократично неброские, что жили у Чики, скворцы методично патрулировали территорию. По виду их не трудно было предположить, что они определённо знают, что именно, и – сколько, в этой жизни им нужно, что, надо заметить, является серьёзным преимуществом перед  большинством человеческих особей.
        Ничего этого Параманов не видел. Он откинул голову назад, оперевшись на спинку скамьи, и попытался представить происходящее вокруг, но иные видения возникли перед ним, едва только снова, в который раз, он ощутил намертво запечатлевшийся запах своей камеры, в которой провёл так много лет. Запах этот давно стал привычен ему, и ничуть не беспокоил. Разве что, возникая произвольно, уже после освобождения, не вовремя заставлял вспоминать о том, забыть чего Параманов и без того сильно не стремился.
        В последний год существования страны, в которой родился и вырос, он отправился в Соединённые Штаты, намереваясь закупить незадорого партию персональных компьютеров. Впрочем, ехал он вторым номером, с целью техподдержки номера первого, каковым являлся кооператор Н***, делец в Чепурыжине известный, удачливый, и от того сам собой восторженный. Параманов же, будучи уже неплохим, пусть и молодым инженером, в теме разбирался, и в кооперативе Н*** регулярно подрабатывал.
        Сам Параманов в жизни предпочитал плыть по течению, ни о чём не мечтая,  ни к чему не стремясь, и ни во что не веря, кроме собственной интуиции, о происхождении каковой изредка задумывался, но – ненадолго и безрезультатно. Плавал, тем не менее, он хорошо. Берега обозревал внимательно, и, заметив что либо достойное приложения дополнительных внутренних ресурсов, тут же менял курс, и достигал нужной точки,  загодя точно определив, особенно и не рассчитывая, маршрут движения. Достигнув же, постигал, и пускался плыть далее.
        Никогда не кипели в нём никакие страсти. Лишь возгревались до той температуры, когда он сам мог решить, поддаться ли им, или, напротив, охладить.
        По возвращении из Америки, он намеревался жениться, рассчитывая на обещанную Н*** долю от полученной от сделки прибыли. Невеста его, разумеется, рассчитывала тоже.
        Торговля персональными компьютерами в то время была делом в высшей степени доходным, и Н*** свой кусок жизни отгрыз главным образом именно на ней. Он взял в аренду кусок земли в глухой деревне, зарегистрировал фермерское хозяйство, под которое получал весьма льготные кредиты и субсидии, деньги обналичивал, и тут же пускал в оборот.
         В Чепурыжине тогда уже открылся первый коммерческий банк, который Н*** наряду с донорским Агропромбанком в своих иногда простых, иногда – весьма мудрёных схемах ловко использовал.
        Каким-то образом наладил он связи с бывшими согражданами, осевшими в Брайтон-Бич и иже с ним. И с их помощью решил провернуть ту самую операцию, которая потребовала его (и Параманова) присутствия на месте.
        Когда после переговоров, вожделенные компьютеры и весомая комиссия дружелюбных новых партнёров были успешно оплачены, Н*** с Парамановым собрались лететь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, где предстояло проконтролировать отгрузку товара для отправки во Владивосток.
        Но тут Н***, глубоко вдохнув американской мечты, и будучи помимо прочего страстным автолюбителем, не удержался, и попросил устроить ему возможность немного погонять на форде мустанге по местным хайвеям. В чём новые знакомые ему радушно не отказали.
        Параманов, которого Н*** пригласил за компанию прокатиться, собственного автомобиля не имел, к быстрой езде был довольно равнодушен, и вообще – попытался партнёра от его затеи отговорить, указывая  на  неопытность последнего в вождении в подобных ситуациях, но не был услышан. В итоге Н*** не вписался в поворот, врезался в отбойник и скончался там же, на месте.
        Параманова допросили в полиции, но быстро отпустили. Партнёры выглядели оптимистично озабоченными, и отнюдь не безутешными. Заметили, что за разбитый автомобиль придётся вычесть, и отправили Параманова в Лос-Анджелес в сопровождении лысого проворливого парня родом из Одессы. 
        В Лос-Анджелесе Параманова вскоре по прибытии арестовали уже всерьёз. Прибывший адвокат из тех же бывших пояснил, что на Стаса кто-то дал показания, и ему вменяется соучастие в покушении на убийство Н***. Поскольку, как выяснилось, тормозной шланг у мустанга оказался с признаками намеренного повреждения. Дело осложнялось ещё и тем, что местный калифорнийский прокурор собрался продвигаться по политической линии, для чего избрал в качестве топлива тему русской мафии. Параманов тут явился ему аккурат в виде подарка судьбы.
         Адвокат заверил Стаса, что сидеть тому придётся теперь в любом случае, но если он пойдёт на сделку со следствием, с частичным признанием, то дадут ему года три-четыре. Иначе – до пожизненного. И шёпотом добавил, что добросердечные их с Н*** партнёры обещают выплатить Параманову денежную компенсацию в размере 10 тысяч долларов.
        Параманов был в английском отнюдь не силён, переводчик в суде оказался таковым же в русском, к тому же шепелявил и глотал слова. Но Стас уловил, что главным подозреваемым являлся кто-то другой, тот, кого ему как бы предлагалось собою прикрыть. Потому он подозвал адвоката, и озвучил компенсацию в 100 тысяч долларов. К следующему судебному заседанию.
        Уже через пару дней адвокат принёс ему договор с брокерской фирмой, где на имя Параманова были зачислены акции нескольких американских компаний на сумму аж 110 тысяч. Стас, подумав, согласился, хотя в акциях ничего не понимал.
          В итоге он действительно получил четыре года тюрьмы. Но прокурор подал апелляцию, подключилась пресса, и дело было пересмотрено. Окончательный приговор гласил – двадцать лет одиночного.
        Из советского ещё консульства приезжала молодая женщина, которая, как Параманову показалось, слишком не профессионально близко приняла к сердцу его ситуацию. Настолько, что он решил её успокоить, сказав, что, кажется, лишь теперь обрёл настоящий смысл жизни. Тогда это казалось ему мрачной шуткой, но позже мысль эта не раз возвращалась к нему всерьёз. Женщина пообещала сделать всё возможное, чтобы его вытащить, но он понимал, что шансов на это нет. Консульство, действительно, что-то безуспешно предпринимало. Ему даже сменили адвоката, что, впрочем, не помогло.
        Отбывать срок Параманову назначили в недавно построенной тюрьме на севере штата. Бетонный короб два на три метра без окон сделался его жилищем на двадцать три часа в сутки. Ещё час он проводил в коробе побольше, предназначенном для прогулок. Через вентиляционное отверстие он мог обмениваться звуками с людьми, находившимися здесь же, в других камерах. Но это общение оставалось бессмысленным до тех пор, пока он не поднаторел в английском, а позже и в испанском языках. На последнем народ по большей части и общался, поскольку большинство из заключённых оказались мексиканцами. Позже он научился обмениваться записками, доставляемыми через щели под дверями камер с помощью хитроумной системы из самодельных ниток и грузил, изготавливаемых из кусочков мыла.
        Когда через несколько лет ему сообщили, что руководство тюрьмы с учётом запросов из консульства готово пойти на смягчение условий  содержания, переведя  в общую камеру при условии получения от него доносов на тех, с кем он общается ( а они все, по словам  ответственного за блок лейтенанта,  оказались как на подбор отпетыми головорезами и наркоторговцами), Параманов отказался. Он решил, что нынешнее одиночество для него предпочтительнее неясно ещё чем могущего оказаться на деле суетливого тюремного социума. Наверняка, тюремное начальство, пожелай оно ущемить его, сделало бы именно это – убрало из одиночки…
        — … Ну что, когда операция?
        Голос прозвучал совсем рядом. Если бы кто-то присел на скамью, Параманов непременно услышал бы. Но этого не произошло.
        «Задремал что ли?» — предположил он, будучи, тем не менее, совершенно уверен в том, что не отключался.
        — Никогда, — ответил недовольно, вслед за чем умолк, решив, что издал достаточно звуков на этот случай.
        — Так я и думал.
        Параманов готов был поспорить, что рядом никого нет.
        «Может, они правы? — подумал он. — Может я, того… Вот, голоса стал слышать… Чокнутый, да теперь ещё и – слепой. Вот и думай, где лучше – в одиночке при умных книгах, или на воле ни туда, ни сюда»…
         — Однако, побеседовать бы надо, — услышал он.
        Интонация говорящего была не слишком настойчивой, скорее тот как бы пытался сделать Параманову одолжение.
        — Надо? Беседуй, — предложил Параманов, решив использовать «ты», чтобы непрошенный, назойливый сосед не заподозрил его в мягкотелой интеллигентности. Незрячий интеллигент  - это жертва в квадрате.
        — Надеялся – узнаешь по голосу, — с лёгким разочарованием произнёс собеседник.
        Впрочем, разочарование показалось Параманову не искренним.
        — Нет, не узнал, — зевнув, молвил он.
        — Да не проблема. Столько лет прошло…
         Параманову было безразлично – кому принадлежал этот голос. По крайней мере – сейчас.
        — Мы встречались в самом начале твоего заключения, — напомнил говорящий.
        — Психолог! — неожиданно для себя вспомнил Параманов. — Ни дать, не взять! Точно?
        — Ну как бы – да… — протянул собеседник, будто хотел что-то уточнить, но передумал. — Угадал.
        — Тогда, давай сам рассказывай, а то вопросов куча сразу возникает, — предложил Параманов, несколько оживившись, но припудрив оживление видимым скептицизмом.
        «Если сейчас предложит порешать мои проблемы, значит, либо я точно псих, либо это вот оно то самое оттуда, о чём я так много читал в этих книгах,— подумал он. — Опять же не знаешь, что – хуже. Да что хуже… Всё – хуже. Эх, где ж ты, моя вонючая, уютная камера, ближайшие во всех смыслах друзья мои – унитаз с умывальником, да кровать вовсе не такая и неудобная, а вполне себе ничего»…
        — Хочешь ли прозреть? — вкрадчиво вопросил психолог.
        «Ну, да, так и есть», — вздохнул про себя Параманов.
        — Хочу, — подтвердил он, сделав ударение на первом слоге. — Предлагай, давай, что желаешь взамен.
        — Ясное дело, — охотно согласился психолог. — А ты как хотел? Случай твой не простой. Но, как тебе уже тут признались – не по теме сего заведения. Я, если что – узнавал. А причина в том, что вернувшись в этот мир, ты так его возненавидел, что и глаза бы ни на что не смотрели, правильно? Вот они и перестали смотреть. Мечты сбываются. Физиологически всё нормально, проблема –  в другом.
        — То-то мне тут психотерапевта подгоняли, — усмехнулся Параманов. — Я его, понятно, видеть-то не видел, а на слух – самый что ни на есть псих. Но профессионально подкованный.
        — Тебя хотят признать недееспособным. Со всеми вытекающими. Про счета в Швайстрии проболтался, наверно?
        — Наверно, — сквозь зубы выдавил Параманов.
        — Ну, так у них все карты на руках! Братец твой, единственный родственник – в доле. Зазноба твоя бывшая, и третий муж её, мутнейший типус, все в сговоре. Отвезут тебя в Чепурыжин, оформят опекунство, а тебя – в психушку. Прямо – песня! А?
        — Так, видать, тому и быть…
        — Ты что?! — испуганно возмутился психолог. — Совсем что ли? Бороться надобно! Держать удар! А то ударили по правой, подставь типа левую… Ты как там, в тюрьме Евангелие же читал!  Внимательно читать надо священные тексты! Подставить левую – да, а вот пропустить по ней – нет такой конкретной инструкции! А значит, по умолчанию, наоборот – следует поймать врага на встречном движении. Разницу чувствуешь?
        — Вот чего в тюрьме не было, так это – пропаганды, — заметил Параманов. — И тренеров по боксу.
        — Ладно… — психолог сменил тон на успокаивающий. — Давай теперь так. Ты усадьбу эту зачем купил?
        — Чтобы хоть там окопаться… И деда с бабкой дом там раньше был. И липу я помню с детства…
       — Хорошо, — довольно продолжил психолог. — Ещё есть нюансы?
        — Какие ещё нюансы?
        — Врё-о-шь! — победоносно протянул психолог. — А Софья, собственно, Лаврентьевна, что, тебе не понравилась, а?
        — Причём здесь Софья, собственно, эта Лаврентьевна? — недовольно переспросил Параманов.
        — Кому ты… — начал было психолог назидательно, но остановился.
        — Короче, политесы разводить не будем, — продолжил он, сменив тон на деловой. — Смотри. Сейчас вон та дама, на соседней скамейке, кстати, она тоже ничего, а как на ощупь?.. Впрочем, оставим это…  Она поведёт тебя на процедуры. После них, абсолютно, надо сказать, бесполезных, тем не менее, к тебе вернётся зрение. Если ты, не будучи дураком, сохранишь сие в тайне, то через пару дней сможешь отсюда свалить. Не забудь паспорт взять из тумбочки. Но от тебя потребуется одна, ничего не значащая услуга.
        — Какая?
        — Позже сообщу. Но если не согласишься – ослепнешь снова.
        — Я вот пытаюсь вспомнить нашу первую встречу… — задумчиво молвил Параманов. — Тогда посещения психолога мне навязали в обязательном порядке…  Да я и не против был. Хоть одиночество – не велика пытка для меня оказалась, но отчего не поболтать иногда для разнообразия с кем ни с кем?
        Тут же в памяти всплыли предупреждения адвоката, нанятого нью-йоркскими «земляками».
        — … Да, и если будут склонять к посещению психоаналитика, — напутствовал тот, — настоятельно советую избегать, тем более вы по английски… я, конечно, извиняюсь, но это может быть хорошим поводом… Поймите – я старый, кое что понявший в жизни… человек. Дело в том, что этот Фрейд, он знаете ли, как и многие мои соплеменники, был склонен предавать своим личным проблемам глобальный характер. Но при этом успешно убеждать в этом окружающих, которые о том, что и  у них то же самое – без него ни за что бы не догадались, и проблем  у них от того было бы сильно меньше. Так вот никакой пользы от этого метода нет, кроме иллюзии, будто ты в чём-то там сумел разобраться. Это попса от психологии, которая никому не помогает, а лишь создаёт иллюзию помощи, а к тому ещё и – и зависимость от самой себя. Всё равно клиент глотает горстями антидепрессанты, а то и ещё что посильнее. Но тут крутятся такие деньги! ( Не без зависти произнёс он, хотя сам вроде бы являлся представителем одной из наиболее высокооплачиваемых профессий в этой сутяжной стране). И столько шарлатанов их получают…
         — … Кстати, ты где? — спросил Параманов, слегка повернув голову в сторону психолога.
        — В смысле? — недоумённо переспросил тот. — Тут я.
        — Голос - тут. А рядом будто никого нет.
        — Протяни руку, — предложил психолог.
        Параманов протянул, и действительно нащупал будто плечо сидящего рядом.
        — Доволен? — поинтересовался психолог.
        — А как ты здесь оказался?
        — Представь, что ты участвуешь в некоторой строжайше засекреченной программе исследований. Конспирологично? Банально? Да, это не правда, но очень похоже на правду. Явно лишь то, что ты сам понимаешь, что с тобой происходит нечто, для тебя крайне важное, но тобою не контролируемое. И не ломай голову, это не продуктивно. Программа скоро заканчивается, и ты будешь совершенно свободен, богат, и – знаменит. Хотя, вру, последнее ни к чему, это – для тщеславных идиотов. И на этом пока всё. До новых встреч, друзья!
        Последнюю фразу психолог произнёс намеренно пафосно, пародируя какую-то старинную детскую телепередачу.
        — Станислав Викторович! — раздался с другой стороны голос помощницы. — Пора на процедуры!
        — На процедуры? — переспросил Параманов. — Слушай, а ко мне тут никто не подсаживался?
        — Нет… — неуверенно отвечала женщина. — Никто…
        «Уткнулась в телефон, не смотрела поди в мою сторону, — с досадой предположил Параманов. — За что деньги только платят… А там – кто его знает»…
        — Ладно, пошли, — сказал он, осторожно поднимаясь. — Только под руку меняя не бери… Дай я за тебя зацеплюсь…
        Они медленно двинулись вдоль аллеи по направлению к больничному корпусу.
        « Да, ничего так на ощупь», - подумал Параманов.
        Глаза начали слегка приятно покалывать.


Глава 2

         Задавшись целью хоть что-нибудь разузнать о Параманове, Чика Бореев потревожил некоторых старых, доныне здравствующих знакомых как в Чепурыжине, так далеко за пределами его.
        Давнюю историю с Н*** и его американскими компьютерами кое-кто и, правда, припомнил. В итоге картина, нарисованная Чикой для себя, изображала Параманова в роли убийцы Н***, севшего в тюрьму, но денежки сумевшего припрятать.
        Если усадьба Бореевых оказывалась куплена именно на эти, ворованные деньги, то вероятность предъявления Параманову претензий была хоть и не велика, но – существовала. Впрочем, Чика, поразмыслив, пришёл к выводу, что его это никак не задевает. Если даже усадьбу у Параманова заберут, он, Чика, в этой ситуации чист. Продал, и – продал. Все свободны.
        Тем не менее, расспросить самого покупателя за жизнь было бы любопытно, и Чика не оставлял намерения наведаться к тому в столицу, однако неожиданно позвонила Спиридонова, которая сообщила, что сделка по продаже состоится на следующий день. И провести её надо, не откладывая.
        — Всё он видит, — пояснила она. — Операция – не операция, не знаю я ничего. Клиент – в наличии. Поспешает. Это главное. Работаем.
        Она уже явственно представляла, как тесно в её стильной контрафактной сумочке  прижались друг к другу стянутые резинкой купюры гонорара, и на пути претворения видения сего в реальность была поистине неудержима.
        Озадаченные ещё более, чем прежде, Бореевы лишь молча переглянулись, одновременно пожали плечами, и принялись собираться в дорогу, поскольку времени оставалось не так уж много.
        Назавтра Параманов прибыл точно во время. На нём были солнцезащитные очки, снимая которые время от времени, он щурился, будто защищая глаза от вспышки электросварки. Прочесть нужные бумаги он, тем не менее, оказался в состоянии, и подписи поставил точно туда, куда требовалось.
       В суете и беготне, обычно сопутствующим подобным мероприятиям, Чике так и не удалось спокойно с ним побеседовать. По окончании же, тот сообщил, что сильно спешит, пожелал Бореевым всяческих благ, и наказал не спешить с переездом, поскольку самому ему пока не до усадьбы. И пару месяцев ещё точно будет не до неё.
        Это означало, что Чика, скорее всего, имеет шансы спокойно съездить в Швайстрию, а уж вернувшись, освободить усадьбу от своего присутствия.
        На прощание Параманов, будто спохватившись, извлёк из кармана простенький флеш-накопитель, и вручил его Чике.
        — Некогда, — сообщил он, характерно проведя ребром ладони по горлу, — бежать надо. То есть – по делам. Посмотри. Увидимся – спросите, если что непонятно.
        Следует заметить, что о собираемой по поводу Параманова информации, Чика Софью Лаврентьевну не знакомил, считая собранные сведения не достаточно полными.
        Софья Лаврентьевна со своей стороны, будучи женщиной, у которой эмоциональность вполне плодотворно сосуществовала со склонностью к анализу всего, что оказывалось в зоне её внимания, о том догадывалась. И до поры ожидала, когда же муж созреет для предоставления ей соответствующего отчёта, ознакомление с которым считала  своим полным правом. Однако, ожидание затягивалось, что всё ближе приближало для Чики момент принудительной мотивации, метод и характер которой мог быть самым разнообразным.
        Но он об этом, разумеется, не догадывался.
        С утра Чика почувствовал себя не слишком бодро, а потому Софья Лаврентьевна убедила его предоставить право вождения автомобиля ей. Водила она, надо сказать, уверенно и осознанно, даже – не по женски, что в нынешней ситуации тем более пришлось как нельзя кстати.
        По пути назад  Чика хотел было открыть флешку на экране медийной системы, но передумал, дабы не отвлекать Софью Лаврентьевну и не мешать ей вести автомобиль.
        Та бросила на него быстрый, оценивающий взгляд, и снова сосредоточила внимание на дороге.
        — Ты как себя чувствуешь? — поинтересовалась она. — Лекарства – в бардачке.
        — Нормально, — успокоил её Чика.
        — Что за флешка?
        —  Дома посмотрю.
        — И не тяни теперь, собирайся, — внушительно произнесла Софья Лаврентьевна. — Договор есть. Деньги – наши.  Купим доллары, проплатим в клинику.
        — Ну да, — без энтузиазма согласился Чика. — Займусь. Мне вот интересно просто… Тебе не кажется, что наше с тобой хозяйство ему на фиг не нужно?
        — С чего ты взял? — удивилась Софья Лаврентьевна.
        — Впрочем, — добавила она не без укора, — это ты же с ним общался. Не я.
        — Заметила, как он у нас всё осматривал? — не обращая внимания на явный намёк, продолжил Чика. — Будто бы прогуляться приехал. Кое - как. Не по-хозяйски. Я бы кучу вопросов накидал… А этот…
        — Так что нам до того? — безразлично отреагировала Софья Лаврентьевна. — Видишь, купил же…  Может он жениться собрался. И – корни пускать. Не старик ведь. Мы ж – не старики, а?
        Она снова взглянула на мужа, но уже озорно, без раздражения.
        — Не отвлекайся, ваше древлее благочестие, — в тон ей, слегка повеселев, отвечал Чика. — Там на заправку не пора?
        В этот самый момент ему позвонил  один из знающих людей.
        — Ну вот, кстати…
        И решив более не томить Софью Лаврентьевну, Чика включил громкую связь.
        Разговор длился минут пятнадцать, но Софья Лаврентьевна мало что из него для себя прояснила, поскольку речь по большей части шла о вещах, предыстория которых, в отличие от собеседников, была ей не всегда ясна. К тому же приходилось то и дело сосредотачивать внимание на дорожном движении. Потому, как только  Чика попрощался со звонившим, она решила, что настал подходящий момент, и мягко, но в то же время – настоятельно попросила ввести её в курс дела.
        Чике в этот раз, надо заметить, ничего нового не рассказали. Услышанное лишь укрепило его в собственной версии, и он выложил Софье Лаврентьевне всё что узнал, и всё, что додумал.
          — Раз деньги заначил, то теперь, глядишь, и проценты набежали, — смеясь, предположила она. — За двадцать-то лет!
        — Ну да, ну да! — охотно, но без малейшей искренности поддержал Чика. — Пассивный доход! Вот как сидеть надо. Это я, дурак, срок тут бесплатно мотал…
        На следующий день Чика запросил в швайстрийской клинике договор и актуальный счёт.
        Сидя за ноутбуком, и то и дело матерясь, он вспомнил о флешке Параманова. Нужно было срочно отвлечься от тыканья пальцами в ненавистную клавиатуру, в которой он то и дело ухитрялся нажать на две кнопки сразу. Как на зло, и компьютерная мышь не вовремя издохла. Несмотря на свои здоровенные ручищи, Чика обладал удивительной для стороннего наблюдателя мелкой моторикой, и мог, к примеру, запросто вязать мудрёные узлы из рыболовной лески, но вот именно со всякого рода клавиатурой дружба у него никак не складывалась.
           Открыв флешку на ноутбуке, он обнаружил  всего лишь две папки. Первая содержала короткое видео и десяток рисунков, причём всё это иллюстрировало эпизод, в котором какой-то путник, лица которого не возможно было рассмотреть, с помощью посоха ловко расправлялся с полудюжиной напавших на него здоровенных, дикого вида, лбов.
        Чика в боевых искусствах кое-что понимал, интересовался, а в былые времена некоторыми  не без успеха занимался. Теперь же он никак не мог определить к какому времени, стилю, и народу увиденное им относилось. Судя по одежде участников, всё происходило в незапамятные времена в какой-то далёкой от севера горной местности. При этом, временами просматривая импортные боевики на подобную тему, Чика ни на секунду не принимал постановочные битвы за чистую монету, отчего фильмы эти не слишком жаловал. Здесь же его не оставляло ощущение удивительной естественности происходящего, при высоком качестве съёмки. И то, что в итоге расторопный путник противников своих не просто отдубасил, а натуральным образом, безо всяких эмоций отправил на тот свет,  неспешно проверив бездыханность тел тем же посохом,  оставило у Чики неприятный осадок. Будто он только что наяву стал свидетелем лишения жизни нескольких человек сразу.
        На видео не было звука, какие-либо титры, позволяющие хоть что-то пояснить о ролике, напрочь отсутствовали. Данные о файлах также ни о чём не говорили.
        Вторая папка содержала в себе список из нескольких десятков книг, из которых Чике знакомой, да и то лишь по названию, оказалась одна только Библия. Внизу списка были сделаны сноски  на английском языке, что натолкнуло Чику на мысль о том, что всё сие Параманов читал во время своего заключения.
        «Ну, это ещё понятно, книги, ладно, а мочилово это ему за какой такой надобностью? Парень, по ходу, не физкультурен… И мне-то это с какой стати?»
        Он снова пересмотрел видео, внимательно изучил рисунки, и, заинтересовавшись, принялся внимательно рассматривать все действия путника, отмечая их видимую лёгкость, отточенность ,  выверенность и – непохожесть ни на один из известных Чике стилей единоборств.
        «Интересно, я бы смог так»? — задумался Чика.
        Появилось желание представить себя на месте этого странного, неказистого с виду человека. Он мысленно попытался сделать это, и, действительно будто бы оказался там, где всё происходило. Но не как участник, а как наблюдатель, тем не менее, оказавшийся внутри кадра.
        Однако погружение это было прервано появлением Софьи Лаврентьевны.
        — Ты что затих тут? — настороженно поинтересовалась она, заглянув в комнату. — Заполнил формы для клиники?
        — Нет ещё… Мучаюсь вот.
        Он почувствовал странную смесь досады и облегчения от того, что жена отвлекла его.
        — Тебе может, помочь там чего? — спросил он.
       — Ну, разве что вот пересадить тут кое-то надо, — ответила она неуверенно.
       Помощь ей и на самом деле была  нужна, и заглянула она в том числе и по этому  поводу. Не с целью, конечно, отрывать мужа от дел, а – на всякий случай…
        — Пошли, — решительно развеял её сомнения Чика. — Разомнусь хоть слегка.
        Они отправились в небольшой зимний сад, устроенный с южной стороны дома, где Софья Лаврентьевна собралась переместить в горшки большего размера пару подросших растений, которых названия Чика помнил не более минуты после их произнесения, но знал от жены, что являют они собой редкость необыкновенную.
        — Куда же ты это всё денешь-то? — спросил он, окинув взглядом так любимый супругой домашний их дендрарий.
        — Не знаю… — вздохнув, грустно призналась Софья Лаврентьевна. — Может, придумается что-нибудь…
        «Противно от себя самого, — мысленно порицал себя Чика, — немощь какую приобрёл – дорогостоящую. Может назад всё отыграть? Будь что будет…»
        Но, прекрасно понимая, что в таком случае непременно встретит жёсткий отпор от своей Никаноровны, не стал тему поднимать, а вслух лишь произнёс:
        — Говори, чего делать-то.
        Поставленная задача состояла всего лишь в фиксации стволов и стеблей во время перевалки в подготовленные заранее ёмкости.
        В какой-то момент Софья Лаврентьевна, усердно руками утрамбовавшая постепенно подсыпаемый ею грунт вокруг пересаженного растения, вдруг остановилась, и подняла глаза на мужа.
        — А если он недееспособен, то что тогда? — спросила она то ли Чику, то ли – себя. — Говоришь же – чудноватый…
        — По мне, так это он от нас справки из психушки требовать должен, — равнодушно предположил Чика, — а не мы у него. Позвони Спиридоновой своей, уточни, раз думается тебе.
        «А если сейчас рассказать ей про содержимое флешки, и под это дело предложить вернуть деньги, мол, ну его на фиг, призрачно такого туманного… — подумал Чика. — Помру – так помру. Никаноровна может мужика себе найдёт… А почему не найти? Девка видная, да с приданным… Мысль!»
        Чика не слишком сомневался, что при надобности сумеет заставить Параманова отыграть сделку обратно.
         Но теперь он решил Никаноровне ничего такого не говорить, дождавшись более подходящего момента, который, пожалуй, нужно было в некоторой степени подготовить.
        Сам же вернулся к себе в кабинет, где снова поймал себя на непреодолимом желании снова пересмотреть непонятно зачем понадобившееся Параманову видео с картинками в довесок.
        « Как просто-то всё… — не переставал удивляться он, наблюдая за действиями участников. Движения путника были действительно внешне несложными, иной раз даже – смешными. Неказисто, даже – нелепо иногда он уклонялся от ударов нападавших, так же неуклюже нанося свои – точные и разящие. Обычно выходило это у него достаточно медленно, но всегда успешно. Вместе с тем в происходящем напрочь отсутствовала какая либо зрелищность. Никто никогда бы не стал снимать такое в кино.
        Чика всматривался в действия каждого нападающего в отдельности, и в группе в целом, пытаясь выявить признаки постановки, но ничего подобного не находил. Никто не притворялся, как на съёмках боевиков, даже – самых профессионально сделанных. Те парни явно знали своё дело. Вооружены они были луками, которые по понятным причинам использовать не могли, а для нападения применяли особо изготовленные дубины, отдалённо напоминающие бейсбольные биты. После того, как старик уложил первых двоих, его пытались окружить, и делали это умело и организованно. Но – безуспешно. И в итоге все были убиты самым натуральным, то есть – невыразительным внешне образом. Тут Чику обмануть было невозможно.
        Второй же файл, судя по некоторым названиям, а также – нахождении в нём Библии, явно содержал помимо прочего многочисленные неведомые Чике религиозные тексты.
        «Ну-ка я Никаноровне покажу, — сообразил Чика. — Вдруг увидит что знакомое»…
        — Глянь-ка, ваше древлее благочестие, — подозвал он Софью Лаврентьевну, едва та заглянула в кабинет, чтобы попросить Чику почистить картошку на ужин. — Что за письмена тут…
        Интуиция его не подвела.
        Софья Лаврентьевна с ходу обнаружила сразу несколько названий, которые помнила по старинным книгам, которые ещё в отрочестве иногда тайком перелистывала, подворовывая на время у деда, старообрядца, из шкафа. Не то, чтобы её это сильно интересовало, но дед книги те берёг как зеницу ока, и тем возбуждал дополнительное любопытство пытливой внучки.
        — А это – что? — удивлённо посмотрела она на мужа.
        Чика объяснил, не упоминая о первом файле.
        — Вот расследую, — добавил он. — Может, что дельное есть…
        — Что тут дельного? — скептически поморщилась Софья Лаврентьевна. — Наверно, это он всё за двадцать лет прочёл. Где только всё это в Америке достал? Так что закрывай расследование и лучше картошку…
        — Почищу, почищу! — заверил её Чика. — И – пожарю даже! Иди, ковыряйся в своей растительности.
        — Постой… — остановилась, собравшаяся было уходить Софья Лаврентьевна. — Дай-ка ещё раз список посмотрю.
        — Пожалуйста! — охотно подвинулся, уступая ей место за ноутбуком, Чика. — Что, идея зародилась?
        — Ты знаешь, — не совсем уверенно, и одновременно удивлённо ответила Софья Лаврентьевна, — точно не вспомню, но это вроде те же самые книги, что от деда остались.
        — Да ладно… — скептически улыбнулся Чика. — Что, прямо – одна в одну?  Они— где сейчас?
        — В шкафище. Точно – там.
         Шкафищем супруги Бореевы именовали один из двух книжных шкафов, больший по размеру, старый, и неразборный. В него на время ремонта квартиры родителей Софьи Лаврентьевны, была свезена вся их внушительная и разнообразная библиотека. Тут она и оставалась до сих пор, никому не нужная, но аккуратно пристроенная.
        Чика книг не то что на старославянском, но и на русском, даже в современном его охолощенном изводе, давно уже не читывал.
         — Ладно, отвлекусь как-нибудь – полазию ради интереса, — нарочито беспечно молвил он. — Иди, что уж я тебя задерживаю…
       Прежде все события в Чикиной жизни логично укладывались в его этой самой жизни понимание. Равно, как и поведение людей, по ходу дела встречавшихся. Сейчас же, вся эта канитель с продажей усадьбы заставляла его всё более, и вроде бы без видимых на то причин, беспокоиться. А поскольку беспокойство в нынешнем его состоянии было Чике противопоказано, требовалось его срочно изничтожить. А для этого, был уверен Чика, нужно было узнать что-то такое, что пока и в голову ему прийти не могло. Поэтому и искать ответ он решил в стороне от недалёкого в своей самоуверенной логичности прагматизма. 
               Тем временем из Швайстрии поступил договор, следом - счёт на оплату и пожелание видеть Чику у себя в самое ближайшее время.
                Чика, ещё раз всё взвесив, решил от Софьи Лаврентьевны всё это скрыть, от операции отказаться, а чтобы не вызывать подозрения, ненавязчиво симулировать нетерпеливое ожидание.
               Подумалось было, что, кажется, у него должен вскоре заканчиваться срок действия шенгенской визы, уже и явилась тайная надежда с сокрушенным видом обнаружить это перед Никаноровной в самый последний момент. Но тут же предпринятая проверка загранпаспорта сей замысел отвергла – виза оказалась годной ещё почти на целый год.
                С этими мыслями Анатолий Сергеевич Бореев отправился на кухню, где между прочим, втихорца принял внутрь сто грамм строго запрещённой врачами прозрачной жидкости. Что чуть позже не утаилось от зоркого взгляда и острого обоняния проницательной Софьи Лаврентьевны, выговор которой мужу был сделан не то чтобы обидно, но – предельно сбалансировано, сфокусировано, и, как следствие – возымел нужное действие, вызвав у Чики искреннее раскаяние в содеянном.
             Как-то утром он собрался скосить за огородом траву, наладил триммер, но не обнаружил на месте предназначенную для такого дела рабочую одежду.
        — Постирала что ли? — пробурчал недовольно.
        И обратился за разъяснениями к жене.
        Та в ответ многозначительно вздохнула и внимательно посмотрела на него.
        — Ты ехать-то когда собираешься? — укоризненно спросила она. — Билеты брать и всё такое…
        — Куда ехать?
        Чика поначалу и вправду не понял, о чём речь. Но – лишь в первый момент.
        —   Ты когда формы первоначальные заполнял, я же их проверяла. И с почты своей отправляла, — тихо и внушительно произнесла Софья Лаврентьевна.
        До Чики начало доходить.
        — И вся переписка от них дубликатом отправлялась мне тоже, продолжала супруга. — И договор. И счёт.
        Она сделала паузу.
        — Ты, может и оплатила уже? — в ужасе хрипло прошептал Чика.
        — Мы же с тобой договаривались! — невозмутимо напомнила Софья Лаврентьевна. — Разве нет? Деньги были на моём счету, на доллары я в онлайн - банке сколько нужно поменяла. Ну и… Собирайся, давай, короче. Чтоб вернулся здоровый, свежий, и – починившийся. Работы море!
        — Где море? — сокрушённо почти простонал Чика. — Продали всё!
        — Найдём – где! — без нотки сомнения отвечала Софья Лаврентьевна. — Твоё дело – пройти капитальный ремонт.
        « Ну, надо же – не зашифровался как следует! — обескуражено думал Чика, — как вот ума не хватило…»
        На самом деле сомнения ехать, или – нет, где-то внутри него всё время оставались, несмотря на принятое вроде бы решение. Возможно, это было подсознательное стремление жить, возможно – он просто пытался себя обмануть.
        Он почти никогда не повышал голос на жену, теперь же на это и сил не было. Да и, что греха таить – большого желания тоже.
        — Ты бы, Никаноровна, чайку бы что ли заварила бы… — тихо попросил он.
        — Это мы – мигом! — с готовностью согласилась Софья Лаврентьевна. — А попозже и самовар поставлю. Сиди здесь – я принесу!
        С этими словами она летящей походкой отправилась на кухню.
        Испив чаю, и заверив Софью Лаврентьевну в том, что нынче же займётся приобретением авиабилета, Чика приступил к ревизии книжного шкафа на предмет наличия искомых литературных источников.
        Некоторые, и вправду, обнаружились уже в самом начале, после чего Чика решил, что для первоначального изучения хватит и этого. Изучение, к которому он, не откладывая в долгий ящик, тут же и приступил, однако, не задалось. Две-три книги из списка Парамонова Чика, часто и громко чихая, неспешно пролистал, просмотрел, и положил на место.
        «Ну, не понял ничего… — подумал он. — А что я мог понять? Разве что найти хоть одну на русском языке, да прочесть, пока в Европе побуду?»
        Надо заметить, что само по себе обнаружение искомого его несколько успокоило, поселив надежду на обретение хотя бы впоследствии чего-то так пока и неосознанного, но определённо ему  нужного. А потому можно было заняться подбором подходящего авиабилета.
        На следующий день он, наконец, успешно завершил поиск.
        « Наверно – судьба что ли?.. — размышлял Чика, рассматривая бланк авиабилета, присланный только что по электронной почте. — Так оно как-то складывается… Поеду, ладно…»
        Он уселся в любимое кресло, чтобы лучше думалось, а думая, задремал. И вздрогнул от неожиданности, будто услышав телефонный звонок.
        Вернувшаяся с огорода с добрым пучком зелени и ведром мясистых помидоров, Софья Лаврентьевна увидела его в раздумье, нахмурившимся, сидящим на веранде.
        — Приснилось что-нибудь? — предположила она.
        — Точно, — подтвердил Чика. — Только вот не помню – что. Проснулся, и забыл. А важное ведь что-то…
          Через неделю он, в сопровождении неожиданно прибывшей из Питера младшей дочери, попрощавшись для всякого случая со всеми, с кем счёл нужным, отправился в Швайстрию.
        Надо заметить, что, разумеется, появление дочери было неожиданным только для него, но никак не для Софьи Лаврентьевны, которая её прибытие и спланировала, и – организовала. Памятуя при этом, что падчерица её весьма горазда в англицком, а равно – и германском наречии, в отличие от отца, каковой к иностранным языкам ни малейшей склонности никогда не имел.
        За день до назначенной операции Софье Лаврентьевне позвонил Параманов, предупредив, что заедет ненадолго, причём уже находится в пути.
          В этот раз он прибыл на модном и пафосном внедорожнике. Заметив, что водитель, отъехав чуть в сторону, чтобы не загораживать  въезд в усадьбу, тут же и пристроился, Софья Лаврентьевна слегка приободрилась.
        « Стало быть, прямо сегодня не выгонит »,  — решила она, и с достоинством поспешила встречать гостя, с ходу предложив тому попить чаю.
        Поведение Параманова ничуть не напоминало  упоение только что приобретённой собственностью, скрыть которое  мало кому удаётся даже при желании.
         Почти не обращая внимания на окружающую обстановку, он прошёл вслед за Софьей Лаврентьевной в дом, где непринуждённо, но опять же, не по-хозяйски, занял предложенное место за столом посреди гостиной.
        Софья Лаврентьевна, забыв спросить гостя о его вкусовых предпочтениях, быстро приготовила чай на свой обычный манер, и устроилась напротив.
        — Как Анатолий Сергеевич? — начал Парамонов.
       Он впервые снял солнцезащитные очки, и, поймав любопытный взгляд Софьи Лаврентьевны, встретил его своим, неподвижным и будто бы – невидящим. Так отчего-то подумалось Софье Лаврентьевне, хотя, судя по поведению Параманова, был он вполне зрячим. Она попыталась отвести глаза, но не смогла. Всё также глядя на него, она скороговоркой выпалила всё, что знала на данный момент, включая проходящее лечение, погоду, вид на тамошнее озеро, стоимость номеров в отелях, продуктов в магазинах, а также - билетов в городском транспорте.
        Произнося всё это, она со страхом поймала себя на том, что именно здесь и сейчас желает поближе узнать этого человека самым недопустимым для добропорядочной женщины образом.
        Софья Лаврентьевна всегда была дамой практичной, но с принципами. А потому  честь свою ценила весьма высоко, и поступалась ею крайне редко, и – задорого. Разумеется, ни о каких деньгах здесь и речи быть не могло.
        Теперь ценой подобного могло стать разве что время, которое она могла бы испросить, чтобы дождаться возвращения мужа до начала переезда из усадьбы. Это было бы немало, учитывая, что её молодость…. Но иногда бывает такое, что женщина к сорока годам начинает выглядеть лучше сверстниц, что явно выигрывали внешностью в двадцать пять.
         — Не нужно этого, — улыбнулся Параманов. — И в первую очередь – вам.
        Софья Лаврентьевна испугалась ещё больше, она смутилась, впервые за долгое время покраснела, и, наконец, смогла отвести взгляд.
        — Я с Анатолием Сергеевичем обязательно поговорю, — многозначительно произнёс гость. — А вам – вот.
        Он достал из принесённой папки бумагу, напечатанную на нотариальном бланке, и протянул Софье Лаврентьевне.
        — Это… Что?
        Софья Лаврентьевна никогда не страдала повышенным артериальным давлением, и уровнем сахара в крови, но теперь она вдруг подумала, что всё это на неё скопом взяло и обрушилось.
        — Дарственная, не видите что ли? На ваше имя. Забирайте назад ваши угодья. Пользуйтесь, короче.
        — А зачем это? — еле выговорила она. — А как? За что?
        — Так вот об этом мы и поговорим с Анатолием вашим Сергеевичем.
        — Да, он скоро, наверно, приедет уже… — не зная, что ещё сказать, молвила Софья Лаврентьевна.
        — Это – не проблема, — заверил её Парамонов. — Спасибо за чай. Я вообще-то покрепче люблю, но и так сойдёт.
       — Извините, — виновато, но без угодливости улыбнулась Софья Лаврентьевна.
        — Извиняю, — поднимаясь из-за стола, махнул рукой Параманов. — Пошли, проводите почётного гостя.
        Взявшись уже за ручку калитки, он обернулся к хозяйке.
        — Вот вы, Софья Лаврентьевна, девка, конечно, видная… Но, признаться, не в моём вкусе, — насмешливо произнёс он.
        Софье Лаврентьевне, конечно, следовало бы не выказывать вскипевшего возмущённого разума, но кто может повелеть вулкану не извергаться?
        — Это чем же, сударь, я вам не приглянулась? — тихо и максимально, насколько смогла, высокомерно поинтересовалась она.
         — Ноги у  вас кривоватые. Я такие не люблю.
        — Чего?! — возмущенно, мгновенно забыв про всё остальное, вопросила она. — Что значит – кривоватые?
        — Ну, скажем так – с приятной кривизной, — примирительным тоном попытался успокоить её  Параманов. – Будьте здоровы!
        Софья Лаврентьевна не соизволила даже выйти за ворота, чтобы проводить гостя. С холодным презрением, скрестив руки на груди, наблюдала она за его отъездом через полуоткрытую калитку.
          — Да пошутил я, — крикнул Параманов, усаживаясь в подъехавший к воротам автомобиль. — Прямые! Совсем прямые!
        «Ну вот и что это я? — опомнилась Софья Лаврентьевна, едва он скрылся из виду. — Взбеленилась, будто сопливка малолетняя. Ну отвергли меня, ну – посмеялись надо мной… Да что это – отвергли! Я можно подумать напрашивалась! Больно надо! Это же – тьфу в общем контексте  значимых факторов складывающейся ситуации! Которую ещё надобно осознать. А всё никак пока не осознаётся. Сказать Филиппу? Нет, подожду пока. Но – скажу. Точно – скоро скажу. Не всё, конечно… Только – главное. А теперь, дура, не вздумай ещё дарственную изорвать!».
        На следующий день, боясь некстати потревожить Чику, (вдруг – спит, или процедуры какие принимает) она позвонила падчерице, чтобы справиться о состоянии его здоровья. Та, однако, сразу же передала телефон отцу.
        Голос Чики оказался на удивление бодрым, мало того – слышно было, что он громко смеялся.
        «После наркоза эйфория что ли? — озадаченно предположила Софья Лаврентьевна. — Но пусть уж так, глядишь – отойдёт быстрее».
        — Мне тут Настасья книжку подогнала, — начал Чика сразу после приветствия, — вот укатываюсь. Слушай, зачту. Это типа в далёком будущем. Там девка, звать Нидерланда Попоробышкина. Вот. У неё было имя, и над ней все смеялись. Это справедливо считалось неприемлемо сложным, не комфортным и отстойно архаичным. Но это ладно…  Так… Вот. Утром Нидерланду вызвало к себе шеф. « Нужно направить одну биоединицу на арт-акцию по осмеянию заблуждений древних обитателей в номинации ( оно при этом поморщилось) «конкурс красоты». Поскольку ты наиболее соответствуешь всем этим их канувшим, к счастью, в небытие критериям внешности… Ужас… Извини, конечно… Посылаем тебя. Инструкции получишь. Шеф подозрительно сканировало Нидерланду. «Как твой функциональный статус»? – подозрительно сигнализировало оно. «Живот немного болит», — соврала Нидерланда.
         Софья Лаврентьевна терпеливо слушала его, ожидая улучить подходящий момент для того, чтобы сделать своё сообщение.
        — Короче – молчишь. Не интересно тебе, — укоризненно констатировал Чика. — Давай тогда рассказывай, как там ситуация у тебя. Здесь всё нормально, дней через десять выпишут.
        — А здесь всё не то, чтобы нормально, а прямо как-то чересчур даже хорошо.
        — То есть? — насторожился Чика.
        Софья Лаврентьевна, тщательно подбирая слова, изложила свою, отредактированную версию визита Параманова.
        Чика с молчал, иногда лишь покашливая в трубку. Софья Лаврентьевна также не решалась прервать паузу, несмотря на то, что звонки в Швайстрию весьма в последнее время вздорожали. Наконец, она не выдержала.
        — Сказал, что лично с тобой обо всём этом поговорит. Слышишь?
        — А я вот хотел было тебе  посоветовать выйти как-нибудь за него замуж, если окачурюсь, — задумчиво произнёс Чика. — Осталась бы при хозяйстве.
        — Вот и хорошо, что не предложил! — вскипела Софья Лаврентьевна. — Сдался мне тут этот сморчок!
        — Ну! Ты что это прямо так слишком негативно-то!
        В голосе мужа явилась смесь иронии и подозрительности.
        «Да, правда – слишком, — согласилась она. — Пора менять пластинку».
        — Так что, кстати, с этой Нидерландой? — изобразила она пробудившийся интерес. — Ты не дорассказал.
        — А что… — уже без прежнего энтузиазма молвил Чика. — Она была беременна. Но там все давно уже перестали размножаться нормальным способом. А тут они с приятелем как-то сами сначала не поняли, что у них случилось. А парень тоже был с именем. Ха. То есть – Лёха. Короче, она с пузом выиграла конкурс красоты, а потом они сбежали, боясь за ребёнка. А начинается всё с того, что этого Лёху с утра укусила моль, и он понял, что происходит нечто невероятное. Как бы Апокахлипсис.
        — Привези почитать, — попросила Софья Лаврентьевна.
        Причём желание её теперь оказалось вполне уже искренним.
        — Привезу, — пообещал Чика. — Ну а ты сама-то что думаешь?
        — У меня, Филипп, думать больше нечем, — самокритично призналась Софья Лаврентьевна. — Может у тебя какие клетки в мозгу найдутся подходящие?
        — Какие там клетки… — вздохнул Чика — Ладно, может, без клеток разберёмся. Павлины, говоришь… Хе!


Глава 3
        До начала посадки на рейс в Бранденрих, столицу Швайстрии, оставалось достаточно времени, которое Параманов коротал, сидя в вызывающе дорогом баре аэропорта Шереметьево.
        Местонахождение Чики Бореева, посетить которого он теперь намеревался, стало ему известно от Софьи Лаврентьевны в последнюю их, столь  знаменательную, встречу. Впрочем, не это являлось главной целью его отъезда. Он не собирался возвращаться, и имел по этому поводу собственные планы.
       Не столь давно уж, после освобождения, во время депортации, в аэропорту Лос -  Анджелеса он чувствовал себя совсем по-другому. То, что называется радостью освобождения, быстро улетучилось, едва он оказался внутри хаоса бессмысленных, казалось никуда не ведущих, метаний физических лиц. Огромное пространство терминала внушало неподдельный ужас. Параманов инстинктивно искал хоть какую-нибудь стену, или опору, к которой можно было бы прижаться спиной. Звуки, доносящиеся отовсюду, казались нестерпимо громкими и резкими, а от каждого раздававшегося в зале объявления, он вздрагивал.
       Снующие вокруг странно одетые люди не вызывали в нём чувства опасности, лишь недоумение и удивление. Как можно привыкнуть к подобному дурдому? Но, похоже, все они были к нему привычными, а значит, с ними происходило, а скорее – уже произошло что-то не то.
        Сопровождавшие Параманова сотрудники консульства как могли, пытались подготовить его к переходу в новую для него реальность. Ему объясняли, что возвращается он в совершенно другую страну, посвящали в произошедшие перемены и новые реалии. Кое - что по поводу ожидающего на родине, он узнал уже вне тюремных застенков в изоляторе, где провёл около двух недель в компании ожидающих высылки соотечественников. Узнал, но не осознал, поскольку словесная информация в подобных случаях немногое проясняет, а часто, наоборот – мешает истинному пониманию сути вещей.
        Всего лишь несколько дней, проведённых по прибытии в Москве, вернули Параманову ощущение Лос – Анджелесского аэропорта, но в масштабах неизмеримо более значительных.  Ещё  больше и крепче захотелось прижаться спиной к стене, которой не было даже в пределах видимости, а со всех сторон теперь можно было ожидать всего самого неожиданного, но, похоже, вряд ли – чего-то хорошего.
        Он хорошо помнил Москву последних советских времён. Она, прежняя, была похожа на пожилую, но всё ещё молодящуюся барыню, снисходительно покровительствующую всей прилегающей округе, и позволяющей ближней дворне своей всяческие невинные шалости.
        Теперь та же барыня, сохраняя неопределённый возраст, сильно озаботилась собственной внешностью, увлеклась пластикой и фитнесом, беспрестанно перестраивала свою усадьбу на модерновый лад. Но былое покровительство сменилось выжиманием последних соков из окрестных земель, ибо затраты барыни непомерно выросли. Впрочем, дворне шалить всё так же дозволялось, хотя шалости давно потеряли былую невинность.
        Там, в тюрьме, в секторе одиночного содержания, многие повреждались рассудком. Депрессия, паранойя, попытки самоубийства… Но Параманов за всё время заключения ничего подобного не испытывал. Теперь же он всё больше чувствовал себя пинком судьбы выкинутым без оружия, экипировки и провианта в дикие бесконечные джунгли, где альтернативой рано или поздно быть съеденным являлась разве что голодная смерть, или гибель в каком-нибудь ядовитом болоте.
        В заключении он адаптировался как-то незаметно для самого себя. В начальный период, похоже,  просто  не успел, как следует, осознать всей сути своего нового бытия. Что, возможно, его и спасло.
        Затем появились книги.
        Будучи человеком веры не знающим, он в анкете в графе «религиозная принадлежность» на всякий случай указал «рашен ортодокс». На вопрос, желает ли он, чтобы его посещал священник, Параманов ответил утвердительно, имея в виду возможность хоть с кем-нибудь, помимо обязательного психолога, время от времени пообщаться.
        Добросердечная сотрудница российского консульства отыскала милях в трёхстах к юго-востоку от тюремного комплекса небольшую обитель, основанную православными монахами из местных. Никто из них, правда, кроме лет десять до того как почившего игумена, не говорил по русски, поэтому душеполезного общения с не знающим английского Парамановым построить не случилось. Зато они добывали где-то за неимением ничего более подходящего, издаваемые старообрядческими общинами на русском языке книги, которыми окормляемого узника и снабжали.
        Знакомство же с психологом случилось ещё раньше.
        За толстым стеклом перед Парамановым оказался крупный, но непропорционально сложенный человек в модных очках, с узкими плечами и большой, в смоляных кудрях, головой. Сидя за столом, он держал локти как-то слишком близко к телу, отчего создавалось впечатление, будто , скрывая от внешних наблюдателей, прижимал что-то под мышками.
        Началось рутинно – с череды глупых вопросов. Затем – вопросов хитрых, с подкладкой. Далее – ещё более глупые предположения по поводу его, Параманова, личности. А в заключение – совсем уж глупые рекомендации.
        Но, главное, человек этот прекрасно владел русским языком, используя при этом самые последние, недавно буквально вошедшие в обиход в Союзе обороты. Никто из недавних партнёров – эмигрантов и близко не мог с ним тут соперничать.
        — Вы, видать, прямо из СССР? — предположил Параманов, которому хотелось общения, более неформального.
        — Недавно, недавно… — подтвердил психолог, не отрываясь от заполнения каких-то бумаг. — Но не из СССР.
        Он снял очки, поднял глаза на Параманова, и будто очертил его едва заметным круговым движением головы. При этом ноздри его слегка раздулись, будто он пытался вдохнуть побольше его, Параманова, запаха.
        — Вы вот всё шутить изволите, — укоризненно произнёс он, — а тут вам не шуточки. Моя задача состоит в том, чтобы вы за ближайшие двадцать лет ни коим образом умом здесь не тронулись. И я сделаю всё для этого необходимое!
        Последнюю фразу он произнёс несколько даже угрожающе, чем вызвал удивление Параманова.
        — А то я, можно подумать, задался целью рехнуться… — недовольно заметил тот.
        — А с большинством тех, кто попадает в аналогичные с вашими условия, ничего другого и не происходит. Сами увидите. И чтобы этого избежать, наше общение должно быть максимально искренним. Только тогда я смогу нужным образом скорректировать ваше восприятие окружающей действительности, а также – вашего собственного внутреннего состояния.
        — Да я только – за! Вы же сами какую-то фигню спрашивать начали.
        — Из ваших ответов на  эту фигню, я узнал о вас больше, чем вы можете себе представить, — довольно усмехнулся психолог. — Но этого не достаточно. Копнём чуть глубже. Скажите, узнав о гибели Н***, вы испытали хотя бы мимолётное чувство удовлетворения?
        — Это зачем?
        Параманов недоверчиво сощурился, и слегка наклонил голову набок, отчего-то решив, что таким образом лучше рассмотрит собеседника.
        — Всё сказанное вами может… тра-та-та… — напомнил он.
        — Не в вашем случае, — возразил психолог. — Апелляция уже прошла. Больше, чем дали, вам не присудят. А смертная казнь в этом штате вообще отменена. Так что…
        Он небрежно махнул рукой.
        — Ничего я не испытывал, — отрезал Параманов.
        — И зависти? Хотя бы – подсознательно?
        — И зависти тоже.
        Довольная улыбка сделала физиономию психолога ещё менее приятной на вид.
        — Отлично! — заключил он. — То, что надо! На сегодня, пожалуй, завершим, вон сигналят уже. Продолжим позже.
        За спиной Параманова действительно возник тюремщик. Время вышло.
        Подобные сеансы продолжались ещё около года. Параманов старался ничего лишнего, таковым им представляемого, о себе не раскрывать. Но со временем у него возникло ощущение того, что психолог знает про него всё, даже тщательно скрываемое. Однажды, для оживления беседы, Параманов процитировал кого-то из святых отцов, труды которого в то время не спеша почитывал.  Психолога будто передёрнуло, и, кажется, ещё и разозлило то, что Параманов это заметил. Но, к удивлению Параманова, ни возражать, ни вообще – комментировать услышанное тот не взялся. В следующий раз Параманов вставил в разговор цитату из Евангелия, при этом пристально наблюдая за реакцией собеседника. Тот не подал вида, на этот раз отшутившись, но Параманову показалось, что далось это ему довольно тяжело. Он продолжил свои эксперименты, ожидая, что психолог вступит с ним хотя бы в какой-то спор, к коему, впрочем, и сам ничуть не был готов. Но ожидания его не сбылись, а вместо этого на привычном месте психолога неожиданно оказался совершенно другой человек.
        Тот, первый, так больше не появился. А на остальных, с тех пор много раз сменявших друг друга, никакие цитаты подобного воздействия не оказывали. Некоторые даже, напротив, с удовольствием принимались за богословские рассуждения, чем ставили в трудное положение уже Параманова своими до тупости всё упрощающими протестантскими трактовками.
        Родители его почили в один и тот же год, когда срок его перевалил за половину. Вернувшись, он первое время жил в старой квартире, где вольготно расположился младший брат-бездельник с очередной сожительницей. Девица была недурна собой, сообразительна, и, похоже, первой почуяла, что Параманов не так уж беден. Скорее всего, за общим, неоднократно праздничным, по случаю его возвращения, столом, тот и сам сболтнул лишнего, хотя толком ничего такого не помнил. Однажды, в отсутствие брата, когда Параманов принимал ванну, девица явилась домой, и, постучав, попросила передать ей халат. Вышло так, что она задержалась в ванной около часа, после чего заперлась в своей комнате, и признаки жизни подала лишь, когда вечером её разбудил вернувшийся Параманов-младший.
        Он, однако, не выказал никаких признаков ревности, что старшего брата должно было бы насторожить, но тот счёл, что ему просто повезло. Вместе с тем, предвидя непременные осложнения в будущем, но решил снять отдельное жильё, переехав временно в гостиницу. Решение мотивировал принципиальным нежеланием никого  стеснять собственным присутствием, в чём, собственно, не слишком лукавил.
        В первый же вечер в гостинице, у него в номере случайно задержалась женщина-администратор, которая назавтра же была уволена за долгое отсутствие на рабочем месте.
        «Не хватало, чтобы ещё и Людка меня тут разыскала, — с опасением (опасением ли?) вспомнил Параманов бывшую невесту. Но, как выяснилось позже, у Людки насчёт него оказались совсем иные планы.
        Первое время Параманов по неосознанной инерции ещё пытался окунуться в прежнюю жизнь, хотя исподволь уже понимал, что попытки его подобны самонадеянному нырянию в бассейн с замерзшей водой.
        Тот, зарождавшийся новый уклад жизни, запомнившийся ему перед отъездом в Америку, казался отчасти шуточным, подобно старинной «новой экономической политике» большевиков. Теперь шутки закончились за ненадобностью. У прежнего податного населения чувство юмора исчезло, а у вновь народившихся – и вовсе не воспроизводилось.
        Осваивая интернет, Параманов случайно наткнулся на объявление о продаже усадьбы Бореевых, и, выяснив подробности, решил, что это, возможно, его последний шанс обрести хотя бы начальную точку опоры в новом россиянском бытии.
        Хотя бы ту самую стену, чтобы опереться спиной.
        А потом, осмотревшись, как следует, может попробовать вложиться в собственное дело.
        Но времени, чтобы осмотреться уже не было.
        Он начал терять зрение.
        … Параманов глотнул виски, и посмотрел на экран лежащего перед ним дорогого, но – всё еще кнопочного телефона.
        До начала посадки оставалось ещё около часа.
        В это самое время в другой части того же аэропорта дочь Чики Бореева усаживала отца в пластиковое кресло, увещевая его, чтобы не пытался тягать их багаж с ленты транспортёра.
        — Сама получу! — тоном, не допускающим ни малейших возражений, отрезала она. — Потом покатишь чемодан, что поменьше. Натаскаешься ещё, успеешь.
        «Вся в мать – трандычалка, — подумал Чика, подчиняясь. — Есть – то щепка энергичная… Успеть бы теперь, правда, натаскаться. Так, чтоб уж более и не хотелось»…


Глава 4

        По возвращении Чики из Швайстрии, Софья Лаврентьевна ввела для него режим полного ограничения всякой сколь-нибудь тяжёлой работы. Соблюдение требовало от неё постоянного надзора и жёсткого контроля, поскольку Чика сидеть сложа руки не мог, и тайком непременно кое-что пытался предпринять. При этом сам он не раз пресекал попытки Софьи Лаврентьевны  «ворочать» некоторые чрезмерно для её хрупкой комплекции увесистые предметы хозяйственного обихода.  Посему была достигнута договорённость о взаимном и добровольном сбережении сил и здоровья, которую стороны, тем не менее, время от времени продолжали по случаю нарушать.
        После операции Чика стал больше зябнуть, и одевался теперь теплее обычного, несмотря на непривычно тёплый для здешних мест конец октября.
        Однажды, устроившись на солнечной стороне в беседке, он не спеша занимался заточкой кухонных ножей.  У ворот злобно залаял Болт, который, надо заметить, по свойству своей натуры отнюдь не был склонен издавать лишние, в своём представлении, звуки.
        Чике ворот видно не было, и он принялся размышлять, стоит ли подняться, чтобы выяснить, что же так разнервировало флегматичного пса, либо дождаться, когда тот сам явится. И  станет звать хозяина на место для демонстрации причины собственного раздражения, а нет – так всем видом своим покажет, что тревога была ложной.
        Однако первой в поле его зрения возникла Софья Лаврентьевна, которая прервав уборку поспевшей моркови, собралась уже стаскивать с рук резиновые перчатки. 
        — «Скорая» какая-то приехала, у ворот стоит! — крикнула она издали. — Пойду, проверю.
        — Подожди, — остановил её Чика. — Иди, ковыряйся там, на огороде. Я сам схожу потихоньку. Ключи у меня с собой.
        Не только лишь забота о и  без того непрерывно суетящейся с утра жене сподвигла теперь его подняться. Скорее была то тревога, непонятно отчего возникшая внутри.
        «Чего задёргался? — спросил себя Чика. — Сказано – нервничать нельзя».
        По пути к воротам, он поднял с земли попавшийся на глаза метровый отрезок строительной арматуры, выкрашенный в жёлтый цвет, который собирался воткнуть в кротовую нору, надев сверху пустую банку из под пива, с целью отпугивания разодетого в мех вредителя.
        « Спать уж в  зиму пора давно, а он тут всё кипешится, змей».
        Банок пивных в наличии не имелось, поскольку теперь Чика лишён был даже слабого алкоголя, не говоря уж о табаке, но ожидались в гости приятели, которым было можно, и которые всегда с собой привозили.
        Арматурину Чика поднял безо всякой задней мысли, затем, чтобы опираться на неё при ходьбе, что и вправду оказалось удобно.
        Метрах в двадцати у ворот действительно остановился обычный с виду автомобиль скорой помощи. Женщина в медицинской маске и соответствующей спецодежде настойчиво давила на кнопку звонка. Делала она это вытянутой рукой, опасаясь негостеприимного Болта, который, впрочем, достать её не мог при всём явном желании.
        — Вы, часом, не ошиблись? — поинтересовался, приблизившись, Чика.
        При этом он указал на прикреплённый на углу дома, хорошо заметный издали  указатель адреса.
        — Вызов – сюда, — чуть заметно смутившись, ответила женщина.
        — Кто вызывал? — недоумённо спросил Чика.
        — Вон там знают…
        Женщина кивнула на автомобиль, из которого никто не выходил. Лишь водитель, открыв капот, что-то вроде как внутри его регулировал.
        «Не по мою ли душу? — спокойно подумал Чика. — Кому я нужен? А что, может оно и к месту. Никаноровне я в тягость, так она со мной только надорвётся. Дети – сами по себе. Ну-ка гляну я поближе»…
        Он отворил калитку, и степенно двинулся по направлению к автомобилю. Женщина шла впереди. Водитель перестал ковыряться под капотом, вытер руки ветошью, и настороженно поглядывал в их сторону.
        Дверь автомобиля отворилась, и навстречу вышло трое весьма дюжих молодцов, также в  спецодежде, но с лицами, медицинским работникам чрезвычайно редко присущими, что заметно было даже из-под масок. Смотрели они деловито и решительно, и, видимо, дело своё знали.
        Женщина быстро отошла, в сторону.
        «Что ж руки-то пустые? — недоумевал Чика. — Хоть бы кто ствол обнаружил… И это… Может железяку я не зря подхватил? Интересно»…
        Расстояние между ними сокращалось.
        Чика чуть замедлил ход. Теперь он ясно представлял, что сейчас сделает. Шаг чуть влево. Бьёт ближнего арматуриной ниже колена. Левую голень сломает точно. Пока тот будет опускаться на колени – сразу  удар сверху, по основанию шеи. И тут же – воткнуть второму под ключицу. А третий, тот, что отстал немного – там видно будет. Если второй не ухватится за конец арматурины, то – с замахом тоже по ногам.
        Мгновенно вспомнился ловкий в неуклюжести своей путник с видео.
        «Выйдет? Не выйдет? — соображал Чика. — А что же не выйдет, когда – выйдет… Мотор бы раньше времени не заглох»…
        Возможно, те парни поняли его намерение. Второй  завёл правую руку за спину, и Чика догадался, что именно будет сейчас извлечено из-под синей куртки.
        «Нешто не успею?» — не столько засомневался, сколько – удивился Чика.
        В этот самый момент все трое, как по команде, замерли на месте. Недоумённые и настороженные взгляды их были направлены куда-то за спину Чики. Ему не хватало какого-то метра, чтобы выйти на ударную позицию, но теперь он тоже остановился, озадаченный происшедшим.
        Он опасался обернуться, чтобы не потерять контроль, хотя очень желал бы знать, что же такое неожиданно смутило его противников.
        — Не он! Не он! Не тот это!
        Из автомобиля раздался истошный вопль, и наружу почти что вывалился какой-то человек, одетый не в униформу в отличие от остальных. Похоже, он был прилично пьян.
        — Что значит – не тот? — возмущённо крикнула ему женщина, снова оказавшаяся неподалёку.
        Человек, спотыкаясь, и надевая на ходу маску, нетвёрдым шагом доковылял до них.
        Чика не успел толком его рассмотреть, но ему показалось, что этот тип чем-то отдалённо напоминает ему Параманова.
        — Ты кто? — одновременно недовольно, вызывающе, но всё более – испуганно спросил он Чику.
        — Буй в кожаном пальто, — неоригинально, и начиная злиться, отвечал Чика.
        — Пальто – там, — возразил подошедший, — указав пальцем за спину Чики. — Стасик где, спрашиваю?
        — Нету здесь Стасика вашего, — раздался сиплый голос подошедшего сзади человека.
        Он остановился рядом в Чикой, но тот не поворачивал в его сторону  головы.
        — И не будет, — добавил подошедший. — Валите лесом, люди добрые!
        Тон его был добродушно-угрожающим.
        — Отбой, — не без облегчения скомандовал шедший вторым.
        Он выразительно и многозначительно взглянул на пьяного, после чего все направились к автомобилю. Водитель быстро захлопнул крышку капота, и уже завёл мотор.
        — Извините, ес… что не так! — крикнул, обернувшись на секунду, пьяный, изобразив нечто напоминающее поклон.
        Только лишь когда «скорая» исчезла из виду, Чика взглянул на подошедшего сзади.
        — Бонус! — уверенно, но тихо произнёс он. — Ты чё, Бонус?
        Стоящий рядом был чуть ниже ростом, и слегка уже в плечах. Не чёсанная, с сильной проседью кучерявая шевелюра его дополнялась такого же вида, ниспадающею на грудь бородой. Одет он был в старомодный, крепко сшитый длинный кожаный плащ, а правая рука его опиралась на не строгой формы посох, изготовленный из какой-то нездешней, красноватой породы дерева, но выглядящий столь же внушительно, как и его владелец.
        Бонус с Чикой в прежние времена занимались одним делом, но специализация первого не давала ему шансов завершить карьеру с относительно чистыми, как у Бореева, руками. Впрочем, доказанных эпизодов с убийствами ему предъявить не удалось, несмотря показания бывших сотоварищей, которые переборщили в активном сотрудничестве со следствием настолько, что в итоге запутались во взаимных противоречиях.
        Бонус сел чуть раньше Чики, и чуть позже вышел. Многие их знакомые в заключении воцерковились, благо сие сделалось легко доступным. Правда, большинство воспринимало это больше, как возможность разнообразить унылое лагерное существование,  после освобождения погружаясь в совершенно иной духовный опыт. Некоторые друзья Чики, впрочем, и оказавшись на воле, помогали в алтаре и пели на клиросе, но Бонус изо всех оказался наиболее последовательным. Вышел из колонии нищим, уехал в глухую деревню, где жил натуральным хозяйством, и проводил время в покаянии за многочисленные смертные свои грехи.
        Несколькими днями ранее, когда он копал картошку недалеко от своего ветхого жилища, на край огорода вышел человек, фамилию которого Бонус запамятовал, но хорошо помнил по имени, а ещё – что человек этот с давних пор задолжал ему изрядное количество американских денег.
        — Не заблудился ли ты, Стасик, в дебрях наших? — добродушно спросил Бонус, высыпая в тачку ведро иссиня-красноватых  крупных клубней.
        — Это здесь запросто, — подтвердил Параманов, утаптывая каблуками только что сломанный стебель болиголова, — но видишь, мимо не промахнулся.
        — Возвернулся, стало быть, — будто не веря, покачал головой Бонус. — Рад?
        О злоключениях должника ему, конечно, стало известно, хотя и не сразу,  потому долг  он для себя списал, а уж явление Параманова самолично пред очи кредитора и представить не мог. Насчёт фантазии у Бонуса всегда было не очень.
        — Ты по вопросу погашения просроченной дебиторской задолженности? — предположил он, приветливо улыбаясь.
        От такой его улыбки в прежние времена у собеседников спина холодела, но Параманов этого узнать, к счастью, не успел.
        — Точно, — подтвердил он, продемонстрировав небольшой, но плотный свёрток, что извлёк из пакета побольше. — Разве что ты мне тут проценты галактического порядка накрутил.
        — Какие проценты… — поморщился Бонус. — Мне вообще от тебя ничего не надо. Забудь.
        — Э, нет! — решительно возразил Параманов. — Терпеть не могу быть в долгу. Аж изнутри выворачивает. Так что – бери. Тут всё как надо.
        Бонус взял свёрток, взвесил в руке, и бросил в пустое ведро, что стояло рядом.
        — На счёт, что изнутри выворачивает, это ты к месту вспомнил, — заметил он. — Пошли, щей на пару со мной похлебаешь.
        — Щей? — переспросил Параманов. — Щей – налей! Буду.
        В старой избе, ставшей обиталищем Бонуса, Параманову сразу бросилась в глаза по-видимому недавно переложенная, выбеленная печь, из которой хозяин извлёк чугунок со щами.
        — Остыли, — с сожалением констатировал он, попробовав.
        Вслед за чем начерпал содержимого чугунка в кастрюлю, которую водрузил греться  на старую, обшарпанную газовую  плиту, подключенную к переносному баллону.
        — Выпить нет, — заметил он, впрочем, без тени сожаления.
        — И не надо, — поддержал Параманов. — Хватит уже. Пока.
        — Я тебе Стасик, честно говоря, даже завидую, — признался Бонус, подвигая гостю тарелку со щами.
        — Было бы – в чём.
        — В чём? — невесело усмехнулся Бонус. — А в том, что ты мне долг, раз – и принёс. И нету его больше. А у меня долгов столько, что не отдать никогда. И не вымолить.
        — Не может такого быть, — уверенно возразил Параманов.
        — То есть? — не понял Бонус.
        — Ты покаялся?
        — Покаялся.
        — Как положено?
        — По всем правилам, — слегка сомневаясь, подтвердил Бонус.
        — Так ты верующий, или как?
        Бонус никак не мог понять, куда этот Стасик клонит.
        — Совершенным образом – верующий.
        — Тогда, раз ты покаялся – Бог тебя простил. Так?
        — Ну.
        — Раз простил – ты радоваться должен, а не загоняться. А если тебе мало – значит, ты Богу не доверяешь. Так что, если ты того, совершенным образом, то радуйся, так, чтобы мало не казалось.
        — Ну ты даёшь… — озадаченно протянул Бонус. — Ты что, в этих делах…
        — Вообще – не в теме, — прервал его Параманов. — Это я просто книги тут читаю.
        — А что за книги?
        Параманов, тоном вызванного к доске ученика, принялся по памяти перечислять прочитанное за двадцать лет.
        — Ну, ни себе фига… — оценил Бонус, едва Параманов чуть запнулся, подзабыв точное название одного из трудов. — Мощно ты, однако…
        — Время было, — улыбнулся Параманов. — Да что толку? Я всё это сам по себе…
        — Ну, нет, — не согласился Бонус. — Вот ты мне сейчас как просто разложил! Я и не думал. А всё думал, как вот хорошо дружбану моему Чике Борееву. Ни одной души не загубил, а тут…
        — Чике Борееву?!
        Параманов остановил на Бонусе взгляд, и будто оцепенел. Бонус тоже молча смотрел на него, не решаясь даже пошевелиться.
        — Точно, — произнёс, наконец, Параманов. — Ты и должен его знать, что я туплю…
        — Что, проблемы?
        Теперь уже Бонус внимательно и с интересом вцепился взглядом в Параманова, следя за выражением его лица. А оно выражало напряжённую, но пока безрезультатную работу мысли.
        Параманов понимал, что для внятного объяснения происходящего ему потребуется слишком длинное повествование, могущее попросту запутать слушателя. Да и сам он не всё до конца осознавал, особенно касаемо вездесущего психолога. Но ведь, признался он себе, не только для того, чтобы вернуть долг, добрался он до отшельника Бонуса. Что-то ещё , не ясно пока проявленное, сподвигло его быть сейчас здесь, и это невысказанное всё более начинало казаться ему более значимым, чем первоначальная цель.
        — Я, это, можно похлебаю немного? — спросил он. — Горячего охота…
        — Конечно, конечно… — спохватился Бонус. — Давай, остынет опять…
        Параманов взял со стола по виду  старую, но с не выцвевшим до сих пор рисунком, деревянную ложку, и принялся за еду.
        Щи оказались паче ожидания его наивкуснейшими.
        — На баранине, — с набитым ртом прокомментировал Бонус.
        И проглотив, добавил, кивнув на гостя:
        — Хорошо, бороды нет.  Капуста не застрянет.
        Отказавшись от предложенного следом кваса, испив вместо него отвара из местных трав, но так и не продумав структуру своего повествования, Параманов решил, что тянуть дальше нечего.
        Он, как мог, рассказал всё, что считал нужным о встрече с Чикой, психологом, и о временах своего заключения. К удивлению его, Бонус слушал молча, не перебивал, и не задал ни одного уточняющего вопроса. Временами, когда рассказчик останавливался, он лишь кивком давал понять, что ждёт продолжения.
        — И вот теперь я должен завтра позвонить своим чепурыжинским знакомым, которые меня так жаждут засадить в психушку, но думают, что я об этом не знаю, и объявить, что нахожусь в купленной у Чики усадьбе. А самому там не появляться.
        — А Чика, стало быть, там? — уточнил Бонус.
        — Именно.
        — Понятно, — уверенно произнёс Бонус. — Ты как сюда добрался?
        — Машину нанял, ждёт неподалёку.
        — Подбрось-ка меня в Чикину сторону, — попросил Бонус. — Только, чтобы никто не знал.
        Он уточнил, где остановился автомобиль Параманова, после чего проводил гостя, пояснив, что ему нужно минут двадцать, дабы в одиночестве собраться с мыслями.
        Времени, однако, ему понадобилось чуть больше, но явился на место он совершенно спокойным, и по виду, отлично представляющим, что именно  собирается делать. Попросил подбросить до Чепурыжина, по дороге ничего не объяснял, попросив лишь немедленно оповестить его после обещанного психологу звонка.
        Параманов догадывался, что Бонус что-то задумал. Что именно – было для него не столь уж и важно. Ему сделалось легче от осознания того, что кто-то другой взялся неважно каким образом, но – разрешить непонятную и неприятную для него ситуацию. Следующим вечером он должен был лететь в Швайстрию, и теперь успокаивал себя тем, что здесь он никому ничего не должен.
        — … Славная, однако, у тебя железяка! — заметил Бонус, слегка постучав своим посохом по жёлтой Чикиной арматурине.
        — Да ладно, твой-то костыль куда как солиднее…
        Чика смерил Бонуса насмешливым и добродушным взглядом.
        — Андрюша!? — раздался рядом удивлённый голос подошедшей Софьи Лаврентьевны. — Ты к нам?
        Когда-то Бонус считался левшим корешем её первого мужа, и даже  был за друга на их свадьбе. И хотя Соню он никогда не осуждал, нечто вроде стыда перед ним у неё неосознанно сохранилось.
        — Нет, — покачал головой Бонус, поздоровавшись. — Я тут мимоходом.
        — Какой мимоходом! — искренне возмутился Чика. — Давай, в дом!
        — Благодарствуем покорно, — чинно, но непреклонно отказался Бонус. — Автобус через двадцать минут. От вас до остановки ещё чесать сколько…
        — Так ты чего приезжал? — удивлённо посмотрел на него Чика.
        — По делам, — неохотно молвил Бонус, — да мы с тобой как-нибудь ещё при случае побеседуем.
        — А будет ли он, случай? — вздохнул Чика. — Да ты что такой мятый весь? Ты где был?
        — Прикорнул тут недалече, притомился что-то, — неохотно отвечал Бонус.
        Он похлопал приятеля по плечу, поклонился Софье Лаврентьевне, и двинулся прочь.
        — Чаю хоть бы попил! — крикнула вслед Софья Лаврентьевна.
        — Стрёмно в дорогу жидкость заливать! — донеслось в ответ.
        Некоторое время супруги Бореевы молча, задумавшись, не двигались с места. Наконец, Софья Лаврентьевна прервала молчание.
        — А что скорая-то здесь делала?
        — Заблудились… — беспечно ответил Чика. — Пошли, похомячим что ли…
        Под утро Софья Лаврентьевна неожиданно проснулась , не помня толком, видела ли перед этим какой сон, и не поняла сразу, что не так.
         Чика не дышал.
        Софья Лаврентьевна бросилась к нему, потрогала лоб, руки, они  не были холодными.
        «Приступ»! — в отчаянии подумала она, и уже схватила телефон, чтобы вызвать неотложку, при этом понимая, что успеть во время та всё равно не сможет. Но в этот самый момент Чика издал хрипящий звук,  и широко раскрыв глаза, сел на кровати, держась рукой за горло.
        — Мы Бонуса-то проводили? — спросил с не свойственной ему опаской.
        «Приснилось что-то»,  — не оправившись от испуга, решила Софья Лаврентьевна.
        — А как же… Проводили. Не помнишь?
        — А… Ну, ладно, — успокоился Чика , вытирая пот со лба. — Спим, короче, Никаноровна. Всем спать!
        Он, действительно, быстро уснул. А Софья Лаврентьевна долго еще не смыкала глаз, и лишь после восхода солнца усталость вычерпала запас её чувства ответственности, сморив и уложив в постель.
        Чика же проснувшись не так чтобы свежим, но без ощущения каких-либо поломок в организме, тут же попытался позвонить Бонусу по номеру телефона, что имелся в списке контактов, но безуспешно. Номера больше не существовало.
        Примерно через неделю кто-то из знакомых позвонил  ему, сообщив, что Бонус умер вскоре  после возвращения из Чепурыжина, где до того давно уж, как говорят, не появлялся, и, вообще - не понятно зачем туда второй раз за последнее время ездил.
        Чуть позже к Чике заглянул участковый, и сообщил, что случайно обнаружил на берегу заброшенного оросительного канала неподалёку от усадьбы следы с умом устроенной лёжки, с которой, судя по всему, за въездом в дом велось наблюдение. Конечно, сообщение куда надо, он отправил, но и Чику  счёл необходимым предупредить.
        «Не иначе, Андрюша тут торчал», — решил Чика.
        А участковому в благодарность за бдительность налил водки, поскольку от денег тот отказался.
        Сам же Чика, хотя постепенно пошёл на поправку, так и не решился возобновить взаимоотношения с табаком и алкоголем, даже в порядке эксперимента.
        Просмотрев в последний раз видео с флешки Параманова , и ещё раз убедившись в том, что посох путника в точности походил на тот, что он увидел в руках Бонуса,  Чика удалил оба, содержащихся на ней  файла.
        Список тоже был ему ни к чему, потому как всё, в нём обозначенное, имелось в наличии.
        Находя Чику читающим, Софья Лаврентьевна непременно обнаруживала в его руках одну из тех самых старинных дедовских книг. Подначивать супруга на тему степени его понимания цековнославянского языка она больше не пыталась.
        «Чем ругаться с телевизором, правильно, пусть лучше читать учится, — рассудила она. — И нервы целее будут».
Глава 5

        Не застав Чику Бореева в Швайстрии, Параманов не слишком фактом этим опечалился, поскольку, в сущности, считал миссию свою в России выполненной. Правда, собственно  сути самой этой мисси он так и не смог для себя сформулировать, да, впрочем, не особенно и пытался. Ему достаточно было стойкого и плотного ощущения.
        Он искал место, где мог бы прийти в себя, поскольку всё, что теперь предлагала ему новая жизнь, на поверку воспринималось им  всё менее приемлемым, даже по сравнению с многолетним бытием заключённого одиночной камеры.
        Выход в какой-то мере был ему подсказан людьми,  так старательно строившими ему козни по возвращении домой.  А ещё – лукавыми швайстрийскими банкирами, измыслившими по надуманным, но по ихним юридически обоснованным поводам, сильно  ограничить международные переводы с его счетов. Внутри же Швайстрии  дозволялось тратить любые суммы, чем  Параманов и решил воспользоваться.
        Он обратился в одну из расположенных в курортной зоне на берегу озера Жемоно, малоизвестных психиатрических клиник с просьбой пройти длительный курс лечения, предлагаемый исключительно платежеспособным клиентам.
        И вскоре же был приглашён на беседу.
        — Судя по предоставленным вами сведениям, с учётом времени, проведённом  в заключении, и результатами предварительной беседы с докторами клиники, прохождение курса реабилитации у нас вам определённо показано, — задумчиво, листая лежащие перед ним бумаги, констатировал худощавый, белобрысый доктор средних лет. — Но хочу быть откровенен…  Если вы имеете целью здесь, скажем так, на время укрыться  от … тех, встреча с кем была бы вам очень неприятна – это не есть лучший выбор. У нас имеется уже два печальных случая, произошедших с вашими соотечественниками. Понимаете, клиника не так тщательно охраняется, чтобы полностью исключить проникновение хорошо подготовленных злоумышленников…
        Он сделал паузу, и испытующе посмотрел на Параманова.
        — Поверьте, это не мой случай, — заверил тот.
        — Отлично! — довольно флегматично констатировал доктор. — Тогда приступим к оформлению необходимых документов. С правилами нахождения в клинике и внутренним распорядком вас ознакомили. Ваш курс рассчитан на один год. По итогам он может быть продлён в зависимости от полученных результатов. Вам необходимо будет внести всю сумму в качестве предоплаты. Вы готовы?
        И получив в ответ утвердительный кивок, облегчённо вздохнул, и добавил:
        — Наш персонал обладает высочайшей квалификацией. Не сомневайтесь, ваш случай далеко не самый сложный.
        — Главное, чтобы не вышло, как с тем парнем из американского фильма.
        — О! Вы имеете в виду «Кто пролетел над гнездом кукушки»? — рассмеялся доктор.     — Здесь такое невозможно. Издеваться над пациентами, которые платят нам хорошие деньги, было бы полным абсурдом. Вы не находите?
        — Это логично в случае отсутствия среди вас законспирировавшихся маньяков, — усмехнулся в ответ Параманов.
        — Маньяком здесь безотлагательно будет признан, и мгновенно нейтрализован любой, вредящий  благосостоянию клиники сотрудник, — заверил его доктор. — Добро пожаловать!
        Параманову была предоставлена отдельная, как, впрочем, и всем остальным пациентам, палата, скорее представлявшая собою приличный гостиничный номер. Медикаментозное лечение для него было исключено. На сеансы гипноза, он, немного поколебавшись, согласился. Разнообразные же физические упражнения, массажи, ванны с лечебной водой, равно как и ежедневное принятие настоев альпийских, и, очевидно – не только, трав, наоборот, оказались обязательными.
        Каждый день, за редким исключением, в любую погоду он совершал прогулки по удивительно живописным окрестностям клиники,  виды которых никогда не надоедали, но успокаивая, не  давали душе покоя. Были они, несмотря на совершенную свою красоту, слишком логичны. Многие художники не любят их именно за это – отсутствие недосказанности, ограниченность полёта воображения. Наблюдая прежде ландшафты окрестностей Чепурыжина, заливные луга вдоль степенно петляющёй реки, которые в своей незатейливости таили какую-то многозначительную, манящую пытливый ум и открытое сердце неявную улыбку, Параманов временами начинал сомневаться, стоило ли ему уезжать. Но, безусловно, место постройки нынешнего его пристанища явно было выбрано с учётом благотворного влияния окрестных видов на пациентов.
        А последних в клинике, по оценке Параманова находилось около сотни. Присматриваясь к собратьям по несчастью, истинному, или – мнимому, знакомясь с некоторыми в столовой, на прогулках и процедурах, он скоро убедился в том, что, по крайней мере, большинство из них оказались здесь по аналогичным с ним причинам. Здесь были финансисты,  менеджеры,  журналисты, и музыканты.  Два-три писателя, из которых один оказался в Европе довольно известным. Инженер, правда, встретился лишь однажды, но с ним-то как раз действительно что-то было не в порядке.
        Впрочем, он скоро исчез.
        В столовой шептались, что он изобрёл нечто такое, что лишает ценности серьёзные активы наисерьёзнейших людей. Впрочем, лечащий врач Параманова, упомянув о произошедшем, заметил, что то, что мы наивно принимаем за озарение, и тут же спешим предъявить миру, надеясь на признание и восхищение, на поверку обычно оказывается вспышкой короткого замыкания в нейронных сетях возомнившего о себе невесть что мозга. Или – отблеском смердящего пожара на ближайшей свалке твёрдых бытовых отходов.
        Едва лишь потеплело, Параманов, будучи поддержан всё тем же лечащим врачом, испросил себе возможность плавать в озере, что в итоге ему было разрешено, поскольку имеющийся бассейн, хоть и приличных размеров, скоро ему наскучил.
        Под руководством специально выделенного консультанта из бывших пациентов, Параманов осторожно продолжал осваивать интернет, мучительно подавляя в себе всепоглощающую  от него зависимость, и, напротив, понуждая, а скорее – утешая себя мыслью, что это так и есть на самом деле, коварную сеть служить своим собственным потребностям. Хотя сеть нередко использовала хитрый реверс, ловко меняя потребности местами. И здесь без посторонней помощи Параманов положительно бы не справился. Но консультант оказался человеком, в тему глубоко ( возможно – слишком, иначе в пациенты бы не попал) погружённым, сам к созданию социальных сетей непосредственно причастным, и теперь взявшим на себя миссию по разработке соответствующих противоядий. 
        Регулярно Параманов посещал уютный кинозал, где просматривал индивидуально подобранные для него художественные фильмы разных лет. Его предупредили, что он может заказать что-то по своему усмотрению, но он такой возможностью ни разу не воспользовался.
        Иногда в кинозале оказывались другие пациенты, некоторые из которых были склонны затеять обсуждение просмотренного, но Параманов от подобного всякий раз уклонялся, ссылаясь на собственную некомпетентность. Он не анализировал увиденное, он лишь выносил ощущения.
        Равно, как и при чтении книг. Которые не без труда, согласно  своего тюремного списка,  выписал  все до одной, но долго не решался  к ним приступить.
        Еженедельно проходили не то, чтобы сеансы, скорее – беседы с доктором, где обсуждался ход реабилитации, изменения состояния пациента, и необходимость корректировки лечения.  Доктора, при этом иногда сменяли друг друга, и Параманова это не смущало. Но однажды, придя на приём,  увидел за столом своего старого знакомого.
        Рано или поздно тот должен был появиться, и Параманов это понимал.
        — Я здесь, можно сказать, по обмену, — посмеиваясь, пояснил психолог.— На время. Так что ж его терять, правильно?
        Параманов  занял место напротив и выжидающе молчал.
        — Можно было и поздороваться, — с издевательским укором заметил психолог.
        — Навряд ли состояние вашего здоровья хоть как-нибудь зависит от чьего бы то ни было пожелания.
        Параманов извлёк захваченную из столовой за завтраком зубочистку, и принялся использовать её по назначению.
        — Пожалуй, так оно и есть, —  согласился психолог. — Чудесные виды здесь. Вы не находите? Бесконечно бы любовался… Если бы мог.
        — Уже нашёл, — с деланной беззаботностью ответил Параманов. — Да тут и воздух чудесный. Полагаю, нос-то вы мне не заклеете?
        — К сожалению, я не в силах читать ваши мысли, — вглядываясь в глаза собеседника, произнёс психолог, — да и других особей вашей популяции – тоже… Имеются ограничения… Но отчаяние всё более вызревает внутри вас. Я не прав?
        — Не отчаяние, — поправил его Параманов. — Досада. Я всё же надеялся, что вы выполните условия нашего договора…
        — Это я-то не выполнил? — возмущённо прервал его психолог. — Я?!  Да вы, сударь, однако – наглец ещё тот!
        — Я, может, и наглец, но ничего не нарушал, — невозмутимо возразил Параманов. — Давайте судиться, если хотите.
        Психолог громко рассмеялся. После чего отбил дробь руками по столу, и принял заинтересованный вид.
        — А – давайте! — махнул он рукой. — Заход ваш мне нравится. Начинайте. Слушаю.
        — Нет, не пойдёт, — решительно, и даже несколько эмоционально не согласился Параманов. — У вас же ко мне претензии, если я не ошибаюсь. Вам и озвучивать.
        — Он ещё мне тут условия ставит, — недоумённо произнёс психолог, отвернувшись к окну. — Но раз уж, действительно, вопросы здесь задаю я, то, хорошо же… Пусть так.
        Он перевёл взгляд на собеседника.
        — Напомню суть нашего соглашения, — продолжил он монотонно, и слегка растягивая слова. — В обмен на возвращение вам зрения вы обязались в определённый мною момент времени связаться с вашими близкими недоброжелателями, и между делом сообщить о том, что находитесь в приобретённой у Бореевых усадьбе, и никуда выезжать в ближайшее время не планируете. Так?
        — Выполнено! — отрапортовал Параманов. — Заметьте, что я даже не поинтересовался, зачем это вам нужно.
        — Но знать-то хотелось!
        — Да, но были вещи поважнее. Сами понимаете.
        Параманов намеренно широко раскрыл глаза.
        — Каким образом там оказался этот бородатый мужик в плаще? — резко сменив тон, жёстко произнёс психолог.
        — Откуда я знаю, что он там вообще оказался? — испуганно глядя на него, молвил Параманов. — Не знаю я ничего!
        Он был блистательно искренен в этот момент.
        В глазах психолога промелькнуло сомнение, и хотя тот предусмотрительно прищурился, от Параманова это не укрылось.
         Весь вид его теперь выражал сосредоточенное недоумение. Он ждал ответа.
        — Вы же с ним перед отъездом встречались, — укоризненно, и почти что ласково произнёс психолог. — А потом подвезли до Чепурыжина.
        — И – всё!  Позвонил я по вашему указанию друзьям своим в кавычках уже отсюда.
        — Я был склонен предположить, что вы этого Бонуса наняли, чтобы Бореева ликвидировать. Ведь он в засаде три дня там просидел. Но… потом повёл себя совсем неадекватно…
        — А зачем мне Бореева ликвидировать? — опять же искренне удивился Параманов. — Он мне никак не мешает.
        — Ну, например, чтобы завладеть, скажем… Софьей, этой самой. И заодно – усадьбой.
        Параманов , против ожидания психолога, больше возражать не стал.
        — В любом случае, — многозначительно, понизив голос, произнёс он, — нашего с вами уговора я не нарушал. И – точка.
        — Что ж, — понимающе усмехнулся психолог, — в некотором роде  такой расклад даже обнадёживает. Возможно, я вас недооценил. А вы – переоценили Бонуса.
        Параманов молча пожал плечами.
        — Давайте, закончим на сегодня, — неожиданно предложил психолог. — Там скоро кино будет интересное, рекомендую. Только вот с той дамой, что займёт место неподалёку, которая обстреляла вас глазами в столовой, будьте поосторожнее. Это – чёрная вдова. А вы мне ещё понадобитесь живым и невредимым.
        Параманов снова не произнёс ни слова, будто боясь попросить пояснений.
        — Вы сохраняете зрение, да и много более того, разве это плохо? — нетерпеливо спросил психолог.
        — А вы, значит - планы насчёт меня?  — уточнил Параманов.
        — Не только насчёт вас, — успокоил его психолог. — Идите же. Пора. И книги ваши читайте внимательно.
        Параманов медленно поднялся. Перед тем, как затворить за собой дверь, он обернулся, и с недоброй усмешкой взглянул на психолога, будто желая что-то напоследок высказать, но, передумав, промолчал.
        — Чудесно! — довольно произнёс психолог, проводив его взглядом.
        Он вдруг впервые почувствовал себя мучительно неуютно в человеческом теле. Даже под пытками такого не было с ним. Даже, когда его много раз убивали, и, бывало, сжигали на костре. Он ощутил присутствие рядом кого-то третьего. Он не мог видеть его, будучи в теле, но прозревал его присутствие. Тот смеялся, прикрывая рот рукой, стоя чуть в стороне, чтобы не смущать беседующих. При этом он показал пальцем на психолога, и рассмеялся ещё больше.
        — Чё ржешь? — злобно вопросил психолог.
        Присутствующий ничуть не был обижен его грубостью, а лишь показал ему два пальца, поднятых вверх.
        — Двое! — восторженно произнёс он. — Тебя! Тебя-а!!! Разом прокинули! Когда такое бывало?
        — Что, думаешь, я ему поверил? — презрительно ухмыльнулся психолог. — Пусть этот человек пребывает в уверенности, что смог меня одурачить. Пусть читает, и перечитывает эту свою макулатуру, тщетно надеясь понять, то, что там написано. Слово написанное –  рисунок слова изреченного. Слово, человеком изреченное –  пустота в звуковой оболочке. Мозг фильтрует суть, не давая проникнуть в сердце. Попробует, пожуёт, и – выплюнет. Вкус почувствовал – и забыл. Хватит. Зато гордыня будет возрастать, и рано или поздно мы выйдем на новую сделку, куда как более интересную, чем прошлая.
        — Но те, кто написал эти книги, выражали то, что имели знанием в своём сердце! И сердцем же читающего, мимо мозга даже послание может быть воспринято, — возразил Присутствующий.
        — Бывает такое, что человек неосознанно пропитывается книгой, — охотно поддержал его психолог, — хотя, заметь, книги бывают разные… Кстати, надеюсь, ты не передашь мною сказанное тому, о ком это было сказано?
        — Не имею права, — с сожалением ответил Присутствующий, — Но я надеюсь на другое - что он так или иначе разберётся что к чему. Возможно, и с моей (подчёркиваю, исключительно - косвенной!) помощью тоже. Я честно выполняю своё служение, а ты бесчестно – своё. Так и существуем.
        — Однако, скоро уже мне отчитываться, — вспомнил психолог. — Ты с этим твоим… тоже – в кинозал?
        И не получив ответа от настороженно промолчавшего в ответ Присутствующего, добавил.
        — Давай уж, и я с вами кино посмотрю.  Напоследок.


Эпилог

        Вверженный, после недолгого перерыва, в человеческое тело, Искривляющий Пути бессильно, но не без облегчения опустился на сырой пол тёмного каменного зала, и прислонил горящую от бесчисленных побоев спину к холодной  стене.
        Настоящие пытки были ещё впереди. Кроме наказания в них не было никакого смысла, потому что он ничего не собирался скрывать.
         Он рассчитывал хотя бы немного, по примеру людей, отдохнуть, но Явившийся возник перед ним слишком скоро. Рядом, и чуть сзади, тут же появился старший палач.
        — Нет, я понимаю, что вы здесь все тупые безмерно, — не поворачивая головы в его сторону, негромко, внушительно, и сдерживая ярость, произнёс Явившийся. — Но ты повтори мне, что тебе насчёт него было сказано.
          «И, правда, что ему насчёт меня было сказано? — подумал Искривляющий Пути.
        — Что… Пытать по самому длительному последованию… — с неуверенным видом не выучившего урок двоечника пробурчал старший.
        — Да он того и гляди, душу отдаст… непонятно – кому ещё! —  повысил тон Явившийся. — Мне вот прямо здесь только что мучеников не хватало! Не тот случай! Помрёт – смотри. Знаешь, что с тобой будет.
        — Виноват, исправлюсь, — заученно, скрывая неудовольствие надменностью того, кто, в сущности, не был его прямым начальником, отрапортовал старший.
        — Иди отсюда!
        Некоторое время Явившийся молча смотрел на узника.
        — Вы всегда хорошо служили, — произнёс он, наконец, с сожалением, которое не выглядело искусственным. — Для меня вы всегда были примером. Что случилось?
        Искривляющий Пути попытался усмехнуться, но так как его били не только по спине, но и по лицу, мышцы последнего не слишком слушались.
        —  Не. Повезло. — С трудом произнёс он. — Наши возможности не беспредельны. Не забывай об этом!
        — Вы в последний момент сдали назад, испугавшись излития Чаши?
       Искривляющий Пути зажмурился, и лишь отрицательно покачал головой.
        — Мы с вами много вместе работали, — примирительно продолжил Явившийся. — Я многому у вас научился. У нас не принято благодарить, и я не буду. Просто я рассчитывал поднабраться у вас опыта и позже занять ваше место.
        — И кто же займёт его теперь? — спросил Искривляющий Пути, не открывая глаз.
        Явившийся назвал имя, произнеся его с нескрываемым презрением.
        — Ну, там, внизу – виднее, — сплюнув кровью, равнодушно заметил Искривляющий Пути. — У нас статус присваивается по заслугам и способностям, не то, что среди людей. Не так разве?
        — У него и десятой доли ваших заслуг не наберётся, — возразил Явившийся. — Неужели вы до сих пор не поняли, на чём на самом деле погорели?
        — Да мне всё равно, — безразлично молвил Искривляющий Пути. — Хочешь - верь, хочешь – нет.
        — Вы имеете в виду низшую меру? — вкрадчиво уточнил Явившийся.
        — Однозначно. За проколы такого масштаба – без вариантов.
        — Низшая мера утверждается в самом низу, — многозначительно напомнил Явившийся.
        — А то я не знаю… И что с того?
        — Не утвердят, — уверенно, почти торжественно, объявил Явившийся.
        Опущенные веки Искривляющего пути на мгновение приподнялись, тут же снова вернувшись в прежнее положение.
        — Ты здесь зачем? — устало произнёс он. — Допрос учинить? Учиняй. А эти загадки-догадки - не в тему.
        — Всё верно, — охотно подтвердил Явившийся. — Как есть – допрос чинить. Только вот смысла в нём нет никакого. Вот в чём дело.
        — Нет, так – нет, — равнодушно согласился Искривляющий Пути. — Тебе виднее. Ну, и что дальше?
        — И вы не хотите знать причину моей уверенности относительно низшей меры для вас?
        — Вижу, тебе не терпится её озвучить… Хочешь – валяй. Послушаю ради развлечения.
        — Да дело тут в том, что никакого задания вы не заваливали, ясно?
        На изуродованном лице Искривляющего Пути отобразилось подобие любопытства.
        — Как бы там ни было, беседа с тобой всё же лучше, чем – с палачом, — заметил он. — При всей её бестолковости.
        — Тогда – поясняю, — многозначительно протянул Явившийся. — Вы, согласно вашему высокому статусу, получили задание обеспечить активацию маркеров, после чего там (судя по плохо различаемым контурам надвинутого на его лицо, или – подобие лица, капюшоне, произнеся это, он закинул голову назад) наверху примут решение об изливании Первой Чаши. Для этого вам указали человеческие объекты, с помощью которых  маркеры должны были сработать. Сработали все, кроме самого последнего. А потому Чаша осталась на месте, и НИЧЕГО не началось. За такое, действительно, полагается низшая мера.   Но на деле никто никаких маркеров активировать не собирался. Вас проверяли по доносу того, кто занял теперь ваше место в иерархии.  Но у него оказались весомые аргументы, и его план внизу одобрили.
        — Какие же аргументы?
        Искривляющий Пути принялся перебирать в уме возможные варианты.
        — Вас взяли на заметку после того, как вы как-то принялись рассуждать на тему этих звуков, которые люди называют музыкой. Конкретно – рок музыкой. Вы говорили, что весь пьедестал рок-н-ролла, да и подмостки его сплошь заняты как минимум комплиментарными нам инфернальными личностями. Но некоторые из них инфернальностью этой упиваются, а другие – тяготятся, и прославляют нас как-то потужно, через силу. Вот в симпатии к последним вас и заподозрили. Затем – в отсутствии вдохновения при выполнении служения… Вообще-то ваш высокий статус и безукоризненная репутация как специалиста на время вас защитили, но тот, кто теперь занял ваше место не оставил своих намерений и добился проверки. И после того, как у вас произошёл этот сбой с как его… Чикой этим… он инициировал расследование по поводу вашей возможной  приверженности апокастасису.
        — Серьёзно?! Ну, хорошо хоть не в попытке сотворить добро там, или милосердие какое…
        Искривляющий пути, будто перестав на мгновение чувствовать боль, хрипло, кашля, рассмеялся.
        — Интересно, он и правда так думал, или просто собирал идеи в копилку пакостей?
        — Не могу за него отвечать. Но, исходя из этого,  он предположил,  будто вы собрались втихоря саботировать своё служение и набирать очки для предполагаемого последующего прощения там, наверху. Это подействовало… Да. Но на низшую меру не тянет. Тем более, не смотря ни на что, внизу вас ценят. Я точно это знаю.
        — Он всегда умел интриговать, — с усмешкой заметил Искривляющий Пути. — Хотя в деле был так себе. Ссыкун малохольный. После изгнания отчиткой дольше него никто не отходил. Но, да, хитёр. Теперь по мелочам размениваться не станет. Будет руководить. Однако, подстава, признаться, у него вышла классная. Можно поздравить. А я вот от гордыни нюх совсем потерял. Без гордыни мы тут, конечно – ничто, но иногда и меру надо знать…
        — И всё же, почему на самом деле не сработал последний маркер? — спросил Явившийся. — Не скрою, мне это важно узнать прежде всего не столько в служебных, сколько - в личных целях. На будущее, чтоб не облажаться.
        — Это правильно, — похвалил его Искривляющий Пути. — Из тебя будет толк, я всегда это говорил. Правда -  не тебе лично, чтобы не возгордился более положенного раньше времени…
        — Я знаю, — перебил его Явившийся. — И ценю это. Разумеется, опять же – в собственных интересах.
        Искривляющий Пути понимающе едва заметно кивнул.
        — Организуй мне попить что ли, — попросил он. — Только – не уксус на губке… Не моё…
        Не прошло и минуты, как перед ним оказалась алюминевая кружка с пахнущей тиной водой.
        — Даже края не закатаны, —  прокомментировал он. — Кругом – халтура. Водичка – дрянь. Всё, как надо.
        Он осторожно смочил потрескавшиеся губы, прополоскал горло, и выплюнул воду прочь.
          — Тут как у нас? — начал он. — Наш главный и единственный ресурс – это люди. Они по всеобъемлющей своей и неисправимой глупости уверены в том, что зло приносим им мы. Мы же прекрасно понимаем, что настоящий источник зла – это сам человек. Это он генерирует зло изнутри себя, мы лишь культивируем для этого условия, как садовые муравьи для тли, и этим делом питаемся. А чем ещё? Больше – нечем. Да, сверху там им предлагается другой вариант, но для нас он недопустим, и мы с этим всем боремся. Пока что – вполне успешно. Да, в своё время всё закончится. Но до того момента мы будем продолжать пополнять свои запасы, иначе сдохнем уже сейчас. Ты это не хуже меня понимаешь. Но, повторяю, наши возможности не беспредельны. Мы не можем контролировать всех и полностью. Любой из них может в любой момент сделаться адептом вышнего варианта. Вот Чика, тот таковым и оказался. Именно – в последний момент. Он сам должен был сделать свой выбор, но этот выбор оказался мгновенным и не логичным. Да ещё тут вмешался посторонний, о котором я знал, но не придал должного значения. И даже сам вмешаться не успел. Там уже ожидали Сопровождающие, чтобы принять и проводить куда положено этих  замечательных, отслуживших своё, злодеев, облачённых санитарами… Чика должен был совершить первое в жизни убийство, и был к этому подготовлен. Но решение человек принимает сам. На это у него могут уйти годы, а может – одно мгновение.
        — Значит, подобное может произойти и в случае реально планируемой нами ситуации… — задумчиво заметил Явившийся. — А как подстраховаться?
        — Я так понимаю, что – никак, — обречённо констатировал Искривляющий Пути. — Хорошо, что такое – редкость. Но гарантий от подобного нет. В моей схеме был ещё один ключевой персонаж, этот вавилонский узник. Именно с  ним я не доработал в первую очередь. Но он будет крайне полезен на будущее, когда окончательно уверует, будто познал то, что плотский ум познать не в состоянии. С такими, если работать правильно и тонко , можно получить хороший результат. При условии, что работать будет толковый делатель, ну, хотя бы, такой как ты, а не как… сам понимаешь.
        — Надеюсь, что работать с ним будете вы. Конечно, ваш статус станет более отдалённым. Ненадолго – лет на пятьсот, не больше… Окончательное решение вам скоро объявят, придётся подождать здесь. Мне пора.
        Искривляющий Пути понимающе кивнул, и бесшумно рассмеялся вслед уходящему Явившемуся.
        Того же ожидал Некто, прибывший с ним, но предусмотрительно не принимавший участия в разговоре.
        — Ну что, всё выяснил? — спросил он. — Ты никак раздосадован?
        — Решение должно было быть другим. Это было бы на пользу.
        — Но мы не можем его изменить, — напомнил Некто. — К тому же свалить нового Искривляющего Пути, и поставить тебя на его место будет легче, чем в случае возвращения прежнего, которого могут и реабилитировать…
        — Это было понятно мне с самого начала. Но хотелось поговорить напоследок. Фигура была весьма значимая…
        — Палач! — крикнул Некто.
        Старший тут же возник рядом.
        — Когда прибудут Сопровождающие, пытать, пока не покинет тело, — распорядился Явившийся. — Можешь работать пожёстче.
        «То им то, то им – сё… — обиженно подумал палач. — Ничего, глядишь, и вы, голубчики, ко мне прибудете когда-никогда  не в статусе начальства… Дело-то обычное…»
        — Низшая мера? — уточнил он вслух. — Великое Бездействие?
        Явившийся не удостоил его ответом. Некто лишь глазами дал понять, что палач не ошибся.
        — Полагаю, что дожидаться Сопровождающих нам не следует? — спросил Некто.
        — Конечно, — согласился Явившийся. — Знаешь, хотел бы я человеческими глазами взглянуть на эту Швайстрию… Говорят, так видится всё совсем по-другому… Ну, ничего, остался всего лишь какой-то год. Мгновение!
        Они исчезли.

     2025г.