За гневом всегда скрывается печаль

Я не хотел этого делать! Решиться написать об антисемитизме в собственной семье — дело, скажу я вам, весьма рискованное. Тема тревожная, тем более в моей системе координат, но обстоятельства, а также сведения, которые стали мне доступны недавно, плюс мерзкое отношение домочадцев, не оставляют выбора.
Да, тяжело, опустошительно, однако необходимо, чтобы не утратить уважение к себе и к тем людям, которых люблю.

Я, конечно же, постараюсь не писать полотно импасто (крупными мазками), не обидеть тех, кто ни при чём, и поэтому они будут упомянуты справедливо, тем более что их, положительных героев, меньшинство. А вот друзьям-антисемитам выдам по полной, окроплю их головы тем, что накипело во мне за все те безумные сорок три года...

1.

С детства ненавижу антисемитов — они мне отвратительны! В школе, когда сталкивался с такими, бил морды! Справедливости ради скажу, что таких эпизодов в моей школе было мало: в ней учились довольно много иудеев, и вообще, в моем городе — в центре, где я жил, — антисемитизм был явлением не частым.
Антисемитизм проявляли “черти” да “чертовки”, или, другими словами, приезжие из райцентров, сёл, деревень. Вот те были лютыми, такими же, как и степень их невежества...

Однако в моей школе их почти не было, да и селились они в новостройках или на окраинах, а вот иудеев-хулиганов в школе было достаточно, и в ней беспредел "чертей", такой как антисемитизм, не спустили бы!

Улица! Да, на улицах приходилось сталкиваться и сражаться, хотя черти, как правило, страшились доводить до антисемитских оскорблений. Знали, что могут и «перо догнать». Город был такой — южный, портовый, горячий!

2.

После школы, в колледже, никакого антисемитизма я не чувствовал. Там училось много евреев, и я сразу оказался принят в новую компанию, где были все — и никому даже в голову не приходило задаваться вопросом, кто есть кто.

Во-первых, я всегда был человеком толерантным. Во-вторых, меня почти сразу пригласили играть в рок-группу колледжа. А там никаких антисемитских проявлений не существовало — проблема, можно сказать, самоликвидировалась, даже не успев родиться.

Потом как-то внезапно нахлынула популярность, уж не знаю, отчего. Скорее всего, из-за наших выступлений… может, из-за моих соло на ударных. Короче говоря, — меня любили!

Позже, уже в армии, где антисемитизм, без сомнения, существовал, да ещё и в государственном масштабе, — я его тоже не замечал. Напротив, сослуживцы, простые ребята, чаще всего деревенские, называли меня по отчеству — Гершович, прекрасно зная, что я иудей.

К слову, в нашей дивизии, где служило одиннадцать тысяч человек, иудеев было всего трое: я — понятно, и ещё двое циркачей из Белоруссии, случайно залетевших в армию после каких-то своих «похождений». Вот такая пропорция.

Что же потом? После службы я вернулся домой, в любимый город, и жил довольно бурно. Антисемитизма вокруг не ощущал. Нет, он, конечно, был — жил во всех сферах, пропитывал воздух, но лично я его, кажется, не замечал: был занят жизнью, и в моём быту он просто не чувствовался.

Однако вскоре я получил работу в филармонии. Концерты, поездки, гастроли по городам и весям — и вот тогда антисемитизм стал заметен. Особенно — на контрасте между моим южным, портовым городом и другими, куда нас заносили гастроли.

Чем дальше от моря, чем глубже в провинцию, тем сильнее ощущалось это особое, вполне уловимое напряжение — бытовой антисемитизм.

Лично я, впрочем, по-прежнему не сталкивался с ним напрямую: гастроли длились недолго — неделя, другая в каждом городе, но ощутить его присутствие было несложно — в магазинах, гостиницах, на концертных площадках, в случайных разговорах.

Так почему же я об этом пишу? — спросите вы. Если не чувствовал на себе, тогда чего огород городить? А я вам отвечу: всегда есть «первый раз», и вот вам моя история....

3.

Весной 1982-го обстановка в филармонии стремительно менялась. Стало известно, что планам на дальнейшую работу и творчество не дано осуществиться, и в результате стремительных перемен я оказался в небольшом, провинциальном городе.

Особо сие событие не вдохновляло, но я понимал, что какое-то время мне придётся пожить, и я стал обустраиваться. Сообщаю, что разница между моим городом и вынужденной «ссылкой» ощутилась сразу, и всепроникающий антисемитизм обязательно.
 
Не сказал бы, что в новом для меня городе не было иудеев; они в нём жили, конечно, и, как я узнал вскоре, очень даже интегрированы в городскую элиту, но всё равно антисемитизм лез из каждой дыры, повсеместно.

Концентрация дремучих и бескультурных была слишком велика, но и интеллигенция присутствовала. Однако, непредвзято отмечаю, что как-то уживались они вместе, и при этом без открытого криминала. Да я и особо не вникал, мне было наплевать на детали в тот момент: скорость перемен зашкаливала.

Как-то сразу я познакомился с приличными людьми и, как случалось в моей жизни уже не раз, новая среда относилась ко мне щадяще. Многие со мной знакомились и даже проявляли интерес — в хорошем смысле. Всё же, мой город и мой бэкграунд вызывали у молодёжи любопытство: мол, что этот «пижон» из себя представляет? А я и не возражал общению, благо рассказывать «байки» умел и был не против поболтать, особенно с местными прелестницами. Тщеславие и чванливость не мой конёк, и поэтому я искренне и открыто относился к своим новым приятелям-приятельницам, чем и располагал их к себе.

Только не подумайте, что был я только мягким и пушистым. Нет, не только! Дерзости тоже хватало, и в результате я очень быстро обзаводился врагами. Неудивительно, что недруги также оказывались «немного» антисемитами, хоть в глаза оскорблять не решались. А за глаза — без проблем! И слухи-небылицы обо мне распространялись big time, разлетаясь как ласточки на пляже (в негативном ключе, естественно).

Тем временем, мне снова улыбнулась удача - я обзавелся новыми друзьями. Они были отличные парни, по духу похожи на моих армейских товарищей, разве что немного моложе. Мы быстро сошлись, часто встречались и проводили вместе все свободное время.

Меня приглашали в гости, угощали кофе и все такое, постоянно пытались накормить. Я не голодал, с деньгами проблем не было – столовался в кафешках и даже ресторанах, поэтому старался избегать серьезных угощений. Я был независим прежде всего в душе и ощущал сильную неловкость, когда родители новых друзей предлагали свою опеку. Мы знали друг друга слишком мало.

Они, новые товарищи, усердно скрашивали мои осенне-зимние дни. Молодые, бесшабашные, блаженные, мы радовались жизни, вдыхали ее полной грудью.

Время летело незаметно. Прошли два легких, веселых месяца в уездном городе К. Приближался Новый год, и я планировал возвращение домой. И вдруг, совершенно неожиданно, я получаю приглашение встретить Новый год здесь – в компании новых друзей.

У Артура освобождалась квартира: родители уезжали за границу. Он убедил меня остаться:

– Будет клёво, старик! – уговаривал меня Артур. Родители в Индии, а мы здесь устроим наш «Индийский Новый Год». Поверь, будет что вспомнить.

Я думал недолго.

– Почему нет? – сказал сам себе и остался...

Предновогодние хлопоты

Жил я в «дыре», тьме тараканьей! Частный дом где-то на отшибе уездного города К. Как я туда попал, почему в таком месте? Сейчас и не вспомню, но тогда моя жизнь летела на таких скоростях, что где жить, в каких условиях, меня не тревожило. Знал, что очень временно, да и снял его по-быстрому.

То не была даже комната – а койка! В комнате, кроме меня, находились еще трое, но кто – не знаю. Я практически их не видел. А еще был в моем распоряжении очень старый холодильник, точнее, часть холодильника, где хранил немного продуктов на случай, если весь день буду без еды, а такое бывало иногда.

Какова была моя снедь? Ничего особенного. Немного копченой колбасы, сыр и буханка хлеба, но я от этого не страдал, от слова совсем. Армейская закалка и привычки не позволяли хандрить из-за подобных пустяков, я и не парился!

По утрам, оставляя мой временный приют, я отправлялся пешком в центр города и возвращался не раньше одиннадцати вечера, а порой и за полночь. Укладываясь в постель, закуривал последнюю – ночную сигарету, а после легко и быстро засыпал до утра.

Конечно, на отшибе было мне скучновато, кроме одного обстоятельства. Комната, которую снимал, была полна книгами. Стеллажи по периметру и много, очень много книг. Хозяин дома, говоривший только по-украински, работал преподавателем философии в каком-то институте, и полки изобиловали книгами великих философов. Не дом, а Ленинская библиотека!

Я с детства любил читать, и, выпросив разрешения брать хозяйские книги, читал. Иногда с утра, а иногда вечерами. Бывали дни, когда, открыв книжку утром, отменял дела, оставался в доме и читал в тишине до обеда.

Хозяин говорил по-украински, однако все книги – философские фолианты – издавались на русском, и, хотя было мне только двадцать три года, я внимательно вчитывался в рассуждения Сократа, Сенеки, много кого.

Я очень любил книги: читал с лет восьми Жюля Верна, Дюма, Фенимора Купера, позже Ремарка, Золя, но философию – никогда раньше, а втянулся! По правде сказать, других книг в этой комнате не было – ну и ладно, будем считать приобретенные философские знания компенсацией за некомфортные условия проживания – мне было хорошо!

Детали уже не припомню, однако очень скоро я получил приглашение от Роберта, моего нового товарища, переехать пожить к нему. Но я, конечно же, отказался. Не хотел стеснять ни себя, ни друга, ни его домочадцев.

Моего друга Роберта почему-то тревожило, что я живу в таком районе. Говорил, что много бандюков и антисемитов. Называл это место Кущевкой. Я не уверен в названии, но райончик был так себе.

Старая, деревенского типа городская окраина с преобладанием частного сектора, более близкая по духу к селу, чем к городу. Другими словами, малоэтажная застройка: с одноэтажными или полутораэтажными частными домами. У некоторых — свой сад, огород.

Улицы Кущевки, особенно удаленные от центральных дорог, даже не были асфальтированы, а имели грунтовое покрытие. В общем, грязь в распутицу и дожди, и пыль летом. Сам район, как и его жители, сохранял полусельский уклад, а по утрам раздавались голоса животных. Здесь даже держали домашний скот.

Что касается криминала, Роберт был прав на все сто! Каждый вечер, возвращаясь домой, я наблюдал пьяные, шумные компании, которые очень часто собирались в закутке прямо возле моего дома.

Опасны ли они были? Скорее да, чем нет, но выбора не было, и проходя мимо них, я всегда был готов к конфликту. Хотя, что бы я смог сделать против толпы – ничего!

Наверное, по счастливой случайности, они ни разу не проявили агрессию или хамство. Вежливо кивая головой, я здоровался, зажимая рукой в кармане моей куртки «кое-что», но они только вежливо отвечали и не более того. Ни разу — никаких выпадов, оскорблений или провокаций в мой адрес, сам удивляюсь.

Кто-то из моих новых друзей объяснял их сдержанное поведение нежеланием раскрутить конфликт с моим Городом, но я так не думал, хотя, всё может быть, откуда-то они знали...

А вот в центре города К, в котором я находился с утра до позднего вечера каждый день, было веселее. В центре бурлила жизнь, и, должно признать, там аж бушевали «стихии» иногда.

Центр К выглядел совершенно иначе, чем окраины, и представлял собой классический советский областной центр с богатым дореволюционным наследием. Центральные улицы сохраняли застройку конца XIX – начала XX века: двух- и трехэтажные здания в стиле классицизма, модерна и эклектики – в прошлом здания банков, купеческие особняки, гимназии, театры.

Многие фасады были окрашены в светлые, пастельные тона, более характерные для южных городов, в которых я нередко бывал на гастролях.
Драматический театр и городская филармония были знаковыми, хорошо ухоженными историческими зданиями, а в самом центре – крупные строения сталинского ампира, которые в те годы являлись административными центрами советского периода и в целом, центр был относительно зеленым.

Парк имени не помню кого, скверы вдоль главных улиц служили местами отдыха горожан. Сам же центр города был местом притяжения молодежи, и многие прелестницы, скажу я вам, фланировали по центральным улицам. Здесь же располагались универмаги, кинотеатры, кафе и магазины. Атмосфера была намного более оживленной, чем на окраинах.

Короче, центр уездного города К начала 80-х был сочетанием немного обветшалых, но величественных дореволюционных сооружений и строгих «совковых» административных построек, окруженных зелеными зонами и пронизанных сетью троллейбусных маршрутов.

Там также были неплохие рестораны, в которые я иногда забегал перекусить очень вкусным украинским борщем с пампушками, да и просто посидеть, на людей поглазеть.

Ресторан "Украина", который я предпочитал, был, вероятно, самым престижным рестораном города. Он имел несколько залов, живую музыку, относительно качественное обслуживание и был местом проведения свадеб, юбилеев, официальных банкетов. Чтобы попасть туда вечером или в выходной, нужно было дать "на лапу"...

А меню типичное для «совкового» ресторана: салаты, отбивные, цыплята табака, рыба в кляре, и т.д. Ну и конечно же, алкоголь: водка, шампанское, коньяк, а в барах очень даже приличные коктейли. В общем, если водились деньги, то в центре города – все для вас!

Именно в таком месте, в самом-самом центре стоял дом моего товарища Артурчика, а его квартира, в которой мы должны были встречать Новый год, была очень хороша, даже по сегодняшним временам.

4

За несколько дней до Нового года Артур предложил мне пожить у него.

— Родители в Индии, квартира большая, — сказал он. — Выделю тебе отдельную спальню.

— Спасибо, дружище, согласен, — ответил я и переехал в тот же день.

Артурчик тщательно готовился к празднику, и я ему помогал. Да и переезд из моей прежней «койки» в нормальные условия был как нельзя кстати. Сказано — сделано: вскоре я наслаждался всеми удобствами квартиры Артурчика и не только…

Квартира действительно была огромная: три комнаты, высокие потолки, окна почти в пол. Моя спальня — отдельная, с чистым постельным бельём и тишиной. После прежнего жилья это казалось отелем.

Встреча Нового года была для нас делом важным, и я с удовольствием помогал Артуру воплощать его замысел. Всё расскажу обязательно, но начну с другой темы.

Очень скоро после моего появления в городе я познакомился с интересным человеком. Музыкант, администратор местного Дома музыки — или как там он у них назывался, не суть. Мы сошлись на музыке, стилях, на аранжировках, которые он писал. Музыкант он был крепкий и человек хороший, поэтому мы быстро подружились и начали плотно общаться.

Виталик был старше меня лет на семь, но общались мы на равных. Общих тем хватало, и между нами возникла химия. Простой парень — без понтов и высокомерия. Поэтому почти каждый вечер мы встречались в его клубе.

В своём городе Виталик был человеком уважаемым: его знали многие, и он знал многих — нужных людей. Связями делился охотно, помогал друзьям, когда мог.

За пару дней до Нового года он пригласил меня встречать праздник в его компании, в клубе.

— Приходи, познакомлю тебя с нужными людьми, — сказал он и хитро, но добродушно улыбнулся.

— Спасибо, дружище, приду, — ответил я, уже зная, что основное время проведу у Артура, а в клуб загляну после часа ночи, они всё равно будут гулять до утра.

От дома Артурчика до клуба было рукой подать, но как провернуть этот кульбит, я пока не понимал. Однако считал важным появиться у Виталика и решил «раздвоиться». Как — не знал, но сказал себе: «Буду импровизировать». Импровизация — мой конёк, всё-таки я джазовый барабанщик.

Отмечу важный момент: свободная квартира без родителей, да ещё и на Новый год, была редкой роскошью. Очень многие хотели провести время у Артура, но приглашали не всех. Такой люкс предполагал полную свободу, раскрепощённость и разврат — неудивительно, что стояла очередь. А я получил контрамарку: лучшее место в партере, и оценил это действо по полной.

Атмосферу тех предновогодних дней я помню отлично. Настроение, ожидание, предвкушение — всё было на высоте.

Теперь по порядку

Мои новые друзья Артур и Роберт были двоюродными братьями. Уточняю: и сейчас они двоюродные братья, пребывают в добром здравии и трезвой памяти. По логике вещей должны были быть близки, но с детства конкурировали практически во всём — и особенно за любовь и внимание их замечательной бабушки.

О бабушке мы ещё обязательно расскажем — она того стоит. А пока скажу, что, несмотря на родство, братья часто «выбивали искру» при общении. Поэтому Артур Роберта на наш «пир» не пригласил.

Я предлагал, уговаривал — бесполезно. Тем не менее Роберт, хоть и без приглашения, на празднике всё же оказался — по стечению обстоятельств (об этом позже). К подготовке он отношения не имел именно потому, что приглашён не был.

А пре-продакшен был делом хлопотным, и мы с Артурчиком старались не покладая рук.Готовились основательно: закупали алкоголь, кое-что из еды — возможно, даже дефицит. Напомню, наступал 1983 год, а в СССР тогда дефицитом было почти всё. Вот почему мы больше сосредотачивались на духовной составляющей. Артур колдовал с музыкой, светом, расстановкой мебели, а я был из тех, кто праздник не просто отмечает, а режиссирует.

— Атмосфера решает, — говорил я. — Всё должно быть на уровне.

Мы выбирали музыку, составляли меню, которое в любом случае было бы скудным — готовить было некому. Впечатлять привередливых гостей мы и не собирались.

Я, будучи перфекционистом в организации процессов, продумывал детали, чтобы создать нужное настроение.

— Послушай, Артурчик, — говорил я. — Если бы ты позвал брата, стол мог бы быть другим. Оливье, паштеты… Ваша бабушка Роберту голодать в новогоднюю ночь точно бы не дала.

— Он всё испортит, — отвечал Артур, погружаясь в музыку Джорджа Бенсона.

— Ну да, ну да. Но он же не приглашён, — напоминал я. — Расслабься.

— И правильно, — заключал Артур, и на этом разговор заканчивался.

Я его оптимизма не разделял. Понимал: отсутствие приглашения лишь подогреет желание Роберта появиться. И, как оказалось, был прав.

Праздник приближался с неумолимостью календаря. Списки дел множились быстрее, чем выполненные пункты, а ощущение значимости происходящего только нарастало.

И тут, как это часто бывает в новогодних историях, где заранее всё идёт не по плану, вмешались обстоятельства — не бытовые и потому особенно увлекательные…

31-го утром позвонил Виталик и с огорчением сообщил, что встреча Нового года в клубе отменяется: загорелась проводка, до вечера не починят.

— Прости, братка. Клуб закрыли по технике безопасности. Я подвёл тебя и ещё многих, но обстоятельства выше нас. Созвонимся первого числа — отметим.

— Без проблем, Виталик. Спасибо, что предупредил. С наступающим тебя и твоих.

Я не расстроился — скорее даже обрадовался: не придётся метаться ночью. С Виталиком наверстаем позже, а сейчас я полностью сосредоточился на финальной стадии.

Судя по контингенту, у Артурчика намечался тот ещё движ — проходной двор. А вот у него самого возникли проблемы: пора было разобраться с подружками.

А их сразу две — старая и новая. К старой мы ещё вернёмся, а новая… кто она вообще? Продавщица из продуктового. Мы у неё закупались, и по ходу Артурчик с ней переспал — мимо юбки пройти не смог.

— И что делать? — спрашивал он меня. — Звать её на Новый год — ладно. А что с Татьяной?

Так звали его девушку. Впрочем, с подружками у Артура всё было непросто — "путался" часто.

К слову, в этом городе девицы были доступные. По сравнению с моим — где все «на понтах» — небо и земля. И хотя местные были вполне симпатичны, Артура тянуло на экзотику.

Кажется, в уездном городе К. какая может быть экзотика — простушки да колхозницы? Ошибаетесь!

С ней я столкнулся за пару месяцев до знакомства с Артуром, в мой первый короткий летний визит. Гуляя по центральной улице и разглядывая архитектуру, я присел перекурить на каком-то парапете.

Неожиданно рядом остановилась девушка. Просто встала — и не двигается. Не обратить внимания на её фигуру было невозможно. Лица я не видел: я сидел, она стояла. Первое, что бросалось в глаза, — красивая грудь. Лето, футболка, под ней ничего, восемнадцать лет от роду. Представили?

Стройная, подтянутая, с осанкой танцовщицы. Это я понял сразу — по «второй позиции», в которой она стояла. Движения плавные, отточенные, линии рук и шеи длинные, чистые.

«Девуля что надо», — подумал я поднимая голову. И тут меня ждал сюрприз.

Черты лица — типично монгольские: широкие скулы, уплощённый профиль, миндалевидные чёрные глаза с эпикантальной складкой, кожа оливкового оттенка. Передо мной стояла танцовщица монгольского происхождения, и сочетание грации с этническими чертами производило впечатление.

Я не успел сгруппироваться, как она заговорила со мной на чистейшем русском:

— Ты не из нашего города? Угадала? — спросила она, стреляя глазами и собирая чёрные, как смоль, волосы в тугой пучок
.
— Не из вашего, — ответил я. — Так заметно?

— Да, — она закатила глаза и улыбнулась. — Я Татьяна. А тебя как звать-величать?

Я не представился — не хотел углублять. Татьяна клеила меня с лёту. Балеринка — огонь. Но азиатки были не в моём вкусе. Мы поговорили недолго, я распрощался, а она, послав воздушный поцелуй, крикнула сквозь толпу:

— Ещё увидимся, джигит!

Почему джигит — я тогда задумался, но вскоре забыл об этом эпизоде. В городе хватало симпатичных и вполне доступных девиц — выбирай не хочу.

Прошло всего пару месяцев, и во второй, уже долгий визит, я встретил Татьяну снова. И не одну, а с кем бы вы думали? Правильно — с Артурчиком.

— Знакомься, моя девушка, Татьяна, — сказал он с нескрываемой гордостью.

Я был удивлён. Красавчик Артурчик — кровь с молоком, ямочки. И азиатка, пусть и с отличной фигуркой. Но о вкусах не спорят.

Теперь же Артур мучительно выбирал, кто станет «королевой ночи»: Танька, как он ее называл, или продавщица из «сельпо». Однако, уважаемый читатель, кто-то решил за него. И Новый год моему другу пришлось встречать сразу с обеими.

Балаган

Я безучастно сидел в углу на диване, попивая коньяк «Славутич» и наблюдая за танцующими гостями. Кто все эти люди — понятия не имел. Как я и предполагал, встреча Нового года в квартире родителей Артура превращалась в проходной двор.

Кто-то приходил, кто-то уходил, приносили алкоголь (в основном дешевое вино), некоторые напивались в дуплет. Сам хозяин из присутствующих мало кого знал. Звонок в дверь разрывался без остановки; открывать ходили все кому не лень. А вскоре дверь и вовсе оставили настежь — заходи кто хочешь, выноси что нравится.

Впрочем, самого Артурчика сие обстоятельство мало интересовало. Он был занят худенькой симпатичной девицей, которая появилась из ниоткуда сразу после двенадцати. Но это была не Татьяна. Татьяна встречать Новый год с Артуром так и не пришла, как, к счастью, не была приглашена и продавщица из продуктового.

— Да зачем её звать? Она же хабалка, — шепнул я Артуру. Он согласился.

То, что Танька не появилась, его вообще не беспокоило. Всё внимание
сконцентрировалось на новенькой, поэтому приемом гостей занимался Роберт. Да, именно Роберт, который приглашен не был, но был выгодно «обменен» на дедушку Артура. «Обменен» — это, конечно, гипербола.

Случилось так, что родители Артурчика, предвидя вакханалию, уговорили очень пожилого дедушку навестить внука и встретить новый год вместе. Сюрприз так сюрприз! Но присутствие дедули делало невозможным утвержденный сценарий, и нам в голову пришла отличная мысль.

Пообещав старику настоящий стриптиз первого числа, мы уговорили его поехать к бабушке и второму деду. И тогда Роберт своим присутствием «заместил» деда аккурат в десять вечера тридцать первого. Выбора у Артура не было...

Помните, как Владимира Буковского обменяли на Луиса Корвалана? Отлично! Так и мы в тот вечер обменяли дедушку на Роберта, и теперь наш Робик «командовал парадом» вовсю.

Я скучал. Несмотря на отличный свет, изысканную музыку и прочие «оборочки», количество незнакомых лиц мне не нравилось. Они бухали (в основном халявный алкоголь), курили без меры, стряхивая пепел прямо на ковры, и вели себя, мягко выражаясь, по-свински. Было очевидно: еще часик — и квартира превратится в хлев. Однако ни Артура, ни его брата этот беспредел не тревожил.

Артур уединился в спальне с незнакомкой, а Роберт хозяйничал как хотел. И вот в районе двух часов ночи появляется Татьяна — пьяная в дрова, и не одна. В сопровождении двух довольно импозантных молоденьких особ, блондинки и брюнетки, тоже слегка подшофе.

Первое, что Татьяна спросила (точнее, проорала заплетающимся языком): — Где мой Артур? Где мой любимый?!

И вот с этого момента...

Градус кипения

— Хорошо гуляете... — с трудом выговорила Татьяна, едва удерживая равновесие. — А где мой Артур?

— Ар-р-ртур! — пропела она, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на дверной ручке спальни. А там, за дверью, наш герой в этот самый момент был крайне увлечен "общением" с другой...

— Танюшка, привет! — Роберт первым выскочил в коридор, перегородив ей путь.

«Молодец, Робик, — подумал я, — амбразура выбрана верно». Он решил принять огонь на себя.

— А, это ты... — фыркнула Татьяна. — А где мой милый? — она закатила пьяные глаза и что-то невнятно пробубнила.

Роберт замялся лишь на мгновение, но быстро нашелся:

— А ты разве не встретила его на лестнице? Он же только что ушел мусор выносить.

Татьяна смерила его взглядом, полным глубочайшего недоверия, но спорить не стала.

— Ну ладно... А найдется в этом доме что-нибудь выпить?

— А тебе не хватит? — присвистнул Роберт. — Шла бы ты прилечь, Танюшка.

— Не учи меня, а лучше налей. Мне и подругам.

Робик вопросительно глянул в мою сторону. Я встретил его взгляд и едва заметно кивнул: «Лей и не жалей». Это был чистый прагматизм: лучше пусть она уснет здесь, в прихожей, чем устроит штурм спальни. Мы спасали и Артура, и остатки этого "балагана".

Роберт проявил небывалую щедрость. Таня залпом опрокинула полстакана коньяка и как-то подозрительно быстро осела вдоль стенки. Я смотрел, как она сползает по тяжелым обоям, и чувствовал странную смесь облегчения и брезгливости. Меньше чем через минуту ноги окончательно перестали ей служить, и Роберт бережно пристроил её на коврике в закутке за вешалкой.

Наш рыцарь печального образа Роберт почти не пил. Глядя на то, с каким упоением он поправляет подушечку под головой спящей Тани, я понял: ему нравится этот хаос. В отличие от нас с Артурчиком, он не искал приключений на дне бутылки или в чужих постелях. Его кайф был в другом — быть единственным трезвым режиссером в этом театре абсурда, по-хозяйски распоряжаясь и родительской квартирой, и нами...

Ему вообще нравилось слыть лидером, чтобы фолки из его окружения уважали, хвалили, ставили в пример, но по факту ничего подобного не происходило. Я бы сказал, что к Роберту относились несерьёзно, иногда посмеиваясь над ним, и в целом считали его чванливым.

Я был знаком с ним недолго, но ни высокомерия, ни чванства в нем не наблюдал — скорее комплексы и застенчивость, которые он пытался скрывать наигранной гордостью и чрезмерной эмоциональностью. Хотя я готов признать, что в ту новогоднюю ночь его поступки оставляли желать лучшего.

Роберту действительно нравилось наблюдать за пьяным «человейником» в квартире Артура, и он был не прочь подсмотреть, как далеко зайдёт сей кагал в своём свинстве.

Минут через десять после того, как Роберт уложил отдыхать опьяневшую в дрободан Татьяну, ей стало хреново. А Робик — молодец, вовремя отреагировал, успев затащить практически бесчувственную Татьяну в туалет, где минут пять, не меньше, она «ездила в Ригу».

Бедняжка общалась с унитазом очень громко, но он даже не удосужился прикрыть дверь туалетной комнаты — стоял рядом и улыбался. Наверное, смущённо улыбался, я не уверен.

Несчастная Таня — она ничего не соображала! Её правая рука зачерпывала воду прямо из унитаза, омывая лицо, и она эту воду пила... Воду из унитаза, в который блевала!

— Ты что творишь, Робик? Зачем позволяешь ей пить из унитаза? Ты сбрендил? — возмутился я. — Ты больной?

— А какие у тебя проблемы? — огрызнулся он. — Какая разница? Я дважды смыл, и это чистая вода, как из обычного крана.

Я охренел, такого не ожидал, но Роберт уже тащил бездыханную Татьяну в спальню к Артуру. «Но там же новая девушка Артурчика», — справедливо возмутились бы вы...
Но фокус был в том, что не то бухая, не то обдолбанная незнакомка лежала здесь — в ванной! Нет, не на полу: она принимала ванну, совершенно нагая и в ледяной воде. Когда она успела туда прошмыгнуть — понятия не имею. Я потрогал воду — аж пальцы свело.

— Эй, ты что делаешь? Околеешь здесь! Горячей воды добавь! — Но она даже не взглянула в мою сторону. Вот свезло Артурчику сегодня — так свезло. Не одна, а две сразу, и обе «в дрова»...

Долго на эту тему я не рассуждал: у меня появлялись интерес и стимул! Подружка Татьяны, юная брюнетка, была обворожительна, и я не без успеха её кадрил! Цель была практически достигнута — бастион взят! То был мой приз, мой бонус и компенсация за терпение и сдержанность в эту безумную ночь.

Тем временем томный вечер набирал обороты. Артурчик обменял незнакомку на пьяную Татьяну, а Роберт бродил по квартире, заглядывая во все ящики шкафов. Непонятные гости, которых было много, плясали, выпивали и «гадили», а я общался с очаровательной брюнеткой и не только. Неожиданно я поймал себя на мысли, что весь вечер до этого был только разогревом. А теперь начинается основная история.

Это выяснилось довольно быстро и без пафоса. Даже не «выяснилось» — было озвучено между делом, будто речь шла о погоде.

— Мы любовницы, — сказала брюнетка, чуть улыбнувшись. Блондинка кивнула и добавила: — Но это не принципиально.

Я поймал себя на том, что меня это даже не удивило. Ночь у Артура давно перестала быть местом, где что-то «не принято». Здесь скорее работало правило: если честно и по взаимному согласию — значит можно.

Новые сведения заводили меня ещё сильнее! Намёк понял: можно сразу с двумя, а это уже эксклюзив. А пока я рассказывал девочкам о музыке, которая звучала без пауз — музыке на кассетах, которую я привез в этот город и которую здесь не знали, разве что несколько гурманов.

«Любовницы» реально интересовались, им нравились George Benson, Al Jarreau, Chaka Khan, Joe Sample и другие великие музыканты 80-х. Они просили меня рассказывать об исполнителях, стилях, и я умело использовал свои знания для усиления авторитета, производя впечатление на брюнетку — это точно. Возможно, и на блондинку, здесь не уверен.

И вот именно в этот момент, когда всё уже было собрано, настроено как надо и держалось на тонком равновесии, нарисовался Роберт. Слово «появился» тут не подходит — он именно вылез. Как шумы в микрофоне, когда всё уже звучит хорошо.

Роберт бесконечно крутился возле дивана, на котором мы слушали музыку и общались. Он прямо в душу лез: бессмысленные вопросы, идиотские реплики.

— Он всё портит, — шепнула брюнетка. — Кто это?

— Пока никто, — сказал я, — он сейчас отвалит.

— Робик, свали! Ты что, не понимаешь? Ты обламываешь! — психанул я.

И он отвалил, но, увы, ненадолго. Я видел, как Роберт бесцеремонно открывает ключом бар отца Артурчика, в котором находились очень хорошие заграничные напитки, и он сразу же объявил себя барменом.

Думаю, он нарыл ключ в одном из ящиков, в которых копался. По тем временам в «совке» это была шикарная коллекция, которую папик Артура собирал годами!
И вот беспардонный Роберт начинает открывать бутылки, угощая дорогим алкоголем непонятных гостей! Да там половина была «никто», просто забежавшие на огонёк, а Робик им наливал и виски, и марочные французские коньяки, и финские ликеры...

Идиот — он с умным видом хватал бутылки, не читая этикеток, не понимая пропорций и вообще не задаваясь вопросом «зачем». В ход шло всё подряд: крепкое к крепкому, сладкое к горькому, без знаний, без смысла. Он не мешал — он скрещивал алкоголь как попало, с энтузиазмом человека, которому важно участие, а не результат.

— Попробуй, — говорил он гостям с видом знатока, — вообще огонь.

И гости пробовали. Потому что ночь, потому что халява, потому что «а чё такого». Роберт радовался, будто делает доброе дело, а по факту просто спаивал людей, ускоряя процессы.

Я наблюдал за ним краем глаза и чувствовал, как ритм начинает сбиваться. Где же Артур? Почему он позволяет разорять бар? Но наш герой-любовник был занят! Он «оживлял» полу-мертвую Татьяну в родительской спальне. Ему было не до Роберта и его забав.

А тем временем Роберт стал смешивать всё подряд и разливать в роскошные бокалы. Ему было мало того, что уже сделано — он, как удав, разоряющий гнезда, уничтожал бар отца, не оглядываясь на последствия.

«Ну и придурок, — подумал я. — Артуру п...дец! Папа ему не простит... Черт с ними, сами разберутся, семья всё-таки».

Теперь же балбес Роберт решил быть и мне полезным. Он двинулся в нашу сторону с тремя бокалами.

— Ребят, зацените, я тут авторский замутил, с идиотской улыбочкой сказал он

Я смаковал коньяк, девочки — кофе. Нам не нужны были коктейли, но от угощения они не отказались. Возможно, им нравилась его смесь. Я попробовал — сладкий — и выпил заодно с ними. Опьянения не почувствовал, «держать удар» я умел, однако через пару минут Роберт подкатил ко мне снова с большим удлинённым бокалом.

— Это тебе, — сказал он, — мой фирменный, — и протянул бокал.

«Ну ты и скотина, — подумал я. — Хочешь меня свалить — хер тебе!» Я не хотел пить эту смесь, но выглядело бы так, будто «зассал», и я выпил... В этот момент стало ясно: дальше либо мы меняем локацию, либо я должен вмешаться «жёстко». Потому что ещё один «авторский коктейль» — и ночь пойдёт совсем по другому сценарию. Увы, так и случилось...

Эффект «авторского»

Удар меня настиг почти сразу. Сначала по затылку разлилось обманчивое тепло, будто меня укутали плотным одеялом, а потом мир вокруг начал мелко дрожать, как изображение на неисправном зкране. Звуки музыки — те самые изысканные вещи Chaka Khan, которыми я любил наслаждаться — вдруг стали плоскими и колючими.

Я попытался что-то сказать брюнетке, но челюсть стала чужой, тяжелой. Вместо остроумных фраз из меня вылетало невнятное мычание. Девушки плыли перед глазами: их лица то вытягивались, то двоились, превращаясь в причудливый калейдоскоп. Блондинка что-то шептала, её губы двигались слишком медленно, а смех казался звуком из преисподней.

«Что он туда намешал, сука?» — мелькнуло в голове.

Роберт стоял чуть поодаль. Его лицо, расплывающееся в довольной ухмылке, светилось каким-то нездоровым торжеством. Он не просто угостил меня — он меня выключил. Дерзко, одним бокалом, разрушив то хрупкое равновесие, которое я выстраивал весь вечер. Мой «авторитет» таял вместе со способностью стоять на ногах.

Я почувствовал, как диван под весом моего тела превращается в зыбучий песок. Стены гостиной начали медленно вращаться вокруг люстры, а лица гостей, этих «никто», на которых Роберт переводил отцовский алкоголь, превратились в маски из дешевого хоррора. В голове пульсировала одна мысль: «Мне нужен воздух. Нужно просто дойти до балкона».

Но ноги не слушались. Я был заперт внутри собственного тела, а рядом суетился Роберт, который уже что-то втирал моим девочкам, по-хозяйски приобнимая их за плечи. Этот «режиссер кагала» наконец-то добился своего — он остался главным героем на этом пьяном шабаше, а я превращался в декорацию.

Где-то в глубине квартиры за стеной раздавался хохот — кажется, Артурчик со своей «ожившей» Татьяной наконец – то встречали новый год вместе. Или это мне только казалось, и мир, который я тщательно выстраивал в ту ночь, окончательно рухнул под аккомпанемент идиотского смеха Роберта.

Рассвет

Я поднялся не сразу. Когда встал, квартира была почти пустой. За окном проступал рассвет, вступал в свои права новый день. Зтот Новый год наступил без меня — тихо и буднично, а жаль...

Я огляделся. Квартира выглядела как после бомбежки. Пустые бокалы. Разбросанная одежда. Бар — наполовину опустошённый. Праздник прошёл, оставив после себя лишь липкую пакость.

Он стоял надо мной: собранный, трезвый. В руках — стакан с чем-то. Он смотрел без злобы, без злорадства, скорее с видом человека, хорошо выполнившего свою работу.

— Ты два часа как труп был, — сказал он спокойно. — Я уж думал, вызывать скорую или не стоит.

Я попытался сесть, но получилось только опереться на локоть.

— Где они? — спросил я.
 
— Девочки? — он ухмыльнулся. — Ушли. Сказали, ты «поплыл». Не захотели ждать...

Эта фраза ударила сильнее любого коктейля. Не потому, что они ушли — а потому, что он рассказывал это с интонацией очевидного факта, как будто всё так и должно было случится.

Я не ощущал тяжести, не ощущал тела, налитого свинцом, как это бывает с похмелья. Ясная голова, и свет не был невыносимо ярким. Обычный шум (тиканье часов, звук воды) не мешал и не бил по нервам, кроме одного... Адреналиновая тоска — чёткое, ясное чувство. Ощущение вины и стыда.

Это было не опьянение. Роберт тупо меня отравил — может, опасной смесью несочетаемых напитков, а может, чем-то похуже.

— Ты что мне намешал, гад? — Память медленно возвращалась. Я чувствовал, как набираю новые силы. — Не думал, что ты такой тупой кретин!

Он стоял и глупо хихикал. — Я... я... — он не знал, что сказать, но раскаяния на его лице не было — это точно!

— Ты же мне всё сломал! — я на него заорал. — Теперь, сука, найдёшь брюнетку и пригласишь. Ты понял? Я не шутил, я был взбешён. Робик, почувствовав надвигающиеся проблемы, стал что-то бубнить, оправдываться и всё такое.

— Да я уже понял, что ты способен только на пакости, — перебил я его заплетающуюся, бессвязную речь. — Вон с моих глаз!

Он не стал спорить, свалил на кухню готовить кофе. А я в очень расстроенных чувствах сидел на диване и думал: как мне исправить ситуацию? Реабилитироваться перед девчонками и, конечно, получить то, что хотел.

На кухне что-то звенело. Запах дешёвого кофе — единственного, что осталось в этом разорённом колхозе — казался сейчас роскошью. Я поднялся, пошатываясь, и дошёл до зеркала в прихожей. Вид был так себе: помятая рубашка, взлохмачен, но взгляд был острым. Ярость работала лучше любого препарата. Я зашёл на кухню. Роберт сидел на табурете, аккуратно дуя на пар поднимающийся из чашки. Он выглядел слишком нормальным среди этого хаоса.

— Робик, — тихо сказал я, присаживаясь напротив. — Ты ведь понимаешь, что бар отца Артура стоит как твоя почка? И что Танюша, когда протрезвеет и вспомнит про унитаз, тебя проклянет? – Я организую тебе возмездие, не сомневайся!

Он на мгновение замер, и в его глазах промелькнула тень того самого застенчивого мальчика, которым он пытался не быть.

— Я просто хотел, чтобы всем было хорошо — буркнул он

— Весело было только тебе, — отрезал я. — Слушай внимательно. Ты ведь наверняка взял телефон тех девочек, пока я был в «отключке»? Не ври мне, я видел, как ты к ним клеился.

Роберт замялся, его пальцы нервно забарабанили по столу. — Взял... Но они сказали, что ты их «подвел». Я усмехнулся, хотя внутри всё вскипело. — Подвел? Я опять психанул.
 
— Ну-ну. Значит так, «режиссёр». Сейчас ты звонишь им. Скажешь, что это была твоя импровизация, что я выпил твой «экспериментальный» коктейль; скажешь, что ты мудак, ничего не смыслишь в алкоголе и намешал всё без разбора. Скажешь, что я в полном порядке и жду их вечером здесь.

— Здесь, но у нас «пусто»? — округлил он глаза. — У нас же нет денег на продолжение.

— У нас — нет. А у тебя есть! Это будет твоя плата за вход в приличное общество, иначе...

Роберт открыл было рот, чтобы возразить, но я посмотрел на него так, что он сразу сдулся. Он понял: либо он сейчас становится моим соучастником в «реабилитации», либо...

— Хорошо... я понял — прошептал он. — Я организую.

Я взял чашку с кофе, сделал глоток и поморщился. — дрянь — Звони сейчас. И не забудь сказать, так между прочим, что я не оставляю бастионы невзятыми.

Я вышел в коридор, чувствуя, как адреналиновая тоска сменяется холодным азартом. Ночь была проиграна, но утро... Утро обещало стать началом совсем другой игры. Главное было — заставить этого мудаковатого отравителя поверить, что он всё ещё ведет свою партию, хотя на самом деле он становился пешкой в моей игре.

«Чанка Хана» и прочие хорошие люди

Татьяна была девушкой необычной — я бы даже сказал, своеобразной. В детстве — балерина, позже — профессиональная пианистка и обладательница прочих «культурных добродетелей». Хотя, на мой взгляд, главным её талантом было умение писать стихи — тонкую, пронзительную лирику. Да, Танюшка слыла поэтессой!

Но была и оборотная сторона: наша Таня была весьма «слаба на передок». Только представьте этот контраст: возвышенная поэтесса, влюбленная в плотские утехи. Порочна, безнравственна, но при этом чертовски талантлива.

Ну что ж, давайте заглянем в душу этой юной особы. «Зачем нам копаться в её характере? Кто она вообще такая?» — поморщится читатель. Но постойте! Наша Танюшка сыграла не последнюю роль в становлении Артурчика и даже Роберта. И чтобы в полной мере передать атмосферу их личной «войны и мира», Татьяна необходима нам как зеркало — отражающая поверхность и луч прожектора,сфокусированный на братьях.

Итак. Я звал её Чанка Хана — придумал прозвище как отсылку к преемнице поэта из прошлого, символу несчастной и запретной любви. Ну и «Хана» — как обозначение монгольских корней. Драматическое двоемирие: Чанка — тот, кто слишком велик для простых людей, но недостаточно «чист» для элиты. Метафора одиночества и невозможности найти своё место… Это гипербола и сарказм, конечно. Я просто пошутил...

Однако философские метафоры оказались слишком сложны и чужды как для самой Татьяны, так и для её близких друзей, поэтому имя скорректировали в Chaka Khan (американская певица и композитор), а чуть позже — просто в Чаку. Друзьям нравилось, ей — не очень…

Согласитесь, есть что-то циничное в такой непростой особе. Мы наблюдаем, как сидит Танюша за фортепиано в прокуренной комнате, перед ней блокнот, в котором рождается любовная лирика, а в воздухе это несоответствие — между изяществом творческой натуры и нечистоплотностью репутации, между её внутренним «монгольским» и тем клоунским "погоняло", которым нарекли ее шебутные друзья.

Татьяна — не «центр притяжения», который заряжает своей энергией, и не тихий наблюдатель. Она не прямолинейна, и не предпочитает мягкую дипломатию. Ей на всё это плевать! Что же движет её поступками — страх, любовь, поиск гармонии? Сочетание монгольских корней, классического балета, музыки и поэзии создает сплав «стальной девушки» или «тонкой души»? Не то и не другое. Знаете ли, для нашей Танюши это слишком сложно...

Она любит всего понемногу: фортепиано, балет, поэзию, оторваться, гульнуть, надраться до чертиков и секс — секс более всего. Только проявите к ней немного внимания, и она тут же полезет к вам в штаны!

— Татьяна, что же влечет тебя к молодым петушкам и постарше тоже? — спросите вы её.
— И она с уверенностью эксперта ответит: «Оргазмы!» Все предельно просто — оргазмы!!!

Может быть, когда за фасадом из дисциплины (балет, фортепиано), высокого интеллекта (поэзия) и юного возраста скрывается такая неразборчивость, речь идет о глубоком внутреннем расколе? Я вас умоляю, всё намного проще — она просто оторва!

И всё же поиск поэтического «надрыва» для поэтессы-лирика — деструктивный опыт, который часто становится мотиватором. Она осознанно или подсознательно коллекционирует скоротечные романы, чтобы чувствовать боль, страсть или опустошение. Сто процентов, ей нужны сильные эмоции для творчества, и она достает их самыми удобными для себя способами.

Поверьте, Татьяна не воспринимает секс как нечто интимное или сакральное. Для неё это просто еще одна физическая активность, способ получить быстрый дофамин и подтверждение своей привлекательности здесь и сейчас, без обязательств и длинных дистанций, от которых она устает в быту.

Наша героиня живет на экстремальных скоростях, она не оглядывается и не смотрит назад. Перед нами тип «холодного эпикурейца», которая берет от жизни всё: признание через творчество и удовольствие через тело. А лирика в её стихах — не крик души, а просто имитация чувств. И нужно отдать ей должное — она умна и знает, как надо писать, чтобы и здесь получать оргазмы...

Но главное — это её протест: культ «искренности» и радикальная честность. Здесь я «снимаю шляпу». Таня считает себя правдорубкой, а всех остальных — трусами и лицемерами, которые хотят того же, но боятся. Её гордость — это своеобразная форма честности. «Я пишу гениальные стихи, и я же сплю с кем хочу. Я настоящая в своих проявлениях, а вы — твари дрожащие, прячетесь за своими масками».

Что мы имеем в итоге?
 
Перед нами личность с очень высокой самооценкой и гигантской долей нарциссизма. Она не чувствует вины или стыда. Напротив, она ощущает триумф. Татьяна в свои восемнадцать — властная, провокативная, ненасытная.

И сейчас, с нескрываемым цинизмом и насмешкой, танцуя перед дедом Артура топлес, Татьяна делает то, что ей нравится. Бросает еще один дерзкий вызов всем тем, кто вокруг: «Вот я хочу и исполняю для деда обещанный стриптиз, а вы так сможете? Ни хера не сможете — кишка тонка!» И знаете, ведь возразить ей мне нечем...

We're In This Love Together

Прекрасная музыка гениального Al Jarreau наполняла комнату звучанием. Одна из самых красивых композиций, «We're In This Love Together», подчёркивала мягкие, плавные движения молодой девушки. В белых стрингах и полупрозрачной мужской сорочке она с наслаждением и профессионализмом исполняла па сексуального характера. Девушка танцевала стриптиз.

Этот танец был не обычный эротический, как на шесте, и не столь откровенный, как в стрип-клубе. Нет, он был другим — соединением классических балетных па с блюзом. И если бы не циничное, насмешливое выражение лица исполнительницы, этот перформанс можно было бы назвать exemplary performance, но всё же это был скорее танец «похмельный лебедь», хотя исполнение — отличное.

Медленно спуская с себя сорочку, танцовщица неспешно приближалась к единственному и главному зрителю этого мини-спектакля — к деду Артурчика, который успел вернуться домой и тут же, «не отходя от кассы», востребовал обещанный стриптиз.

Долго её уговаривать не пришлось. Татьяне самой было интересно, как отреагирует на её наготу (и исполнение, конечно) дед Артура, которому к тому времени исполнилось 84 года.

Сам дед сидел на диване и с восторгом наблюдал за движениями танцовщицы — сначала балетными, классическими, но постепенно превращающимися в откровенно сексуальные. Трусики-ниточки и сорочка, почти наполовину обнажившая грудь танцовщицы, вызывали нескрываемый восторг. Красивая грудь, бёдра, стройные ноги — Татьяна знала о воздействии своих женских прелестей, и хотя, судя по всему, это был дебют в исполнении эротических танцев, действовала умело, я бы сказал — очень умело...

Но давайте на мгновение отвлечёмся от танцовщицы и взглянем на виновника торжества. Согласитесь, что для пожилого дедушки 84 лет сие действо могло бы стать нервирующим стрессом, но вы не знаете деда Артурчика: он был тот ещё «ходок». Возможно, подобный танец и был для него в новинку, но всё остальное — прелести Татьяны — он оценил с ходу. Его глаза блестели, на лице — лёгкая циничная улыбка; дед выровнялся, подтянулся и подался вперёд, а Татьяна, наблюдая за его реакцией, постепенно приближалась. Сорочки на ней больше не было, а стринги лишь чуть-чуть прикрывали аккуратный «сим-сим», но это лишь усиливало эффект!

Теперь она вплотную приблизилась к деду! Было очевидно, что саму её это дико заводило. Вот она уже присаживается к нему на колени — сначала спиной, но это ненадолго. Она позволяет деду обнять её за талию, погладить по бёдрам, спине, и теперь она поворачивается к нему лицом, грудью и шепчет: «Делай что хочешь, и...»
 
Но сам процесс мы описывать не станем. У кого есть воображение — додумайте, а мы просто заключаем, что танец у неё получился! Сказать, что исполнение выглядело распутно? Нет, как раз наоборот. Татьяна вложила в него и балетные навыки, и музыкальность, и талант поэтессы. Так что ей — чистая пятёрка, а вот деду — двадцатка! И если кто-то захочет возразить, мол, деду-то за что? А вы попробуйте на себе такой стресс в 84 года, тогда и поговорим!

Два "Мажора"

Сегодня мы бы назвали их «мажорами». Точно! Этот термин идеально передает тот флер привилегированности, который часто окружает героев светских историй, если смотреть на них современным взглядом.

Когда мы называем их «мажорами», то сразу считываем определенный набор характеристик: за спиной влиятельные родители (папа — крупный функционер, например). Относятся они к жизни легко, тратят не свои деньги и уверены, что любая проблема решится по звонку. А пока остальные работают, наши «мажоры» кочуют из клуба в клуб, обсуждая последние сплетни и моду.

Артур и Роберт — два «мажора», но были ли они таковыми на самом деле? Давайте разбираться...

Главное, что сразу хочу отметить: они оба — мои близкие друзья, с которыми мы вместе почти 45 лет. «Немало», — скажете вы, и будете правы. Для человеческой жизни — исполинский срок! Но тогда, в самом начале нашей долгой дружбы, они были еще безусыми, необстрелянными «новобранцами» — добрыми, вежливыми, веселыми, но, конечно, не без собственных закидонов.

Да, братья были из обеспеченных семей городской интеллигенции — сегодня мы бы сказали «из элиты», но тогда этот термин не употребляли. Называть их «мажорами»? По-моему, это преувеличение. Скорее, они были стилягами!

Начало 80-х: всё в дефиците, особенно одежда. Вдвойне — для молодежи, втройне — для модников. Поэтому главным для братьев было обладание модными шмотками: от джинсов до кожаных курток и плащей.

Благо у их родителей такие возможности были, хотя на руки братья получали умеренно, так что приходилось подрабатывать — ну, в переносном смысле, скажу так: подфарцовывать. Зато они выглядели с иголочки — очень модно, и это было важно для них!

Артурчик — всегда улыбчив, открыт и весел. Он не грустит почти никогда. Его главные задачи в жизни — хорошая музыка, модные шмотки и желание закадрить новую девицу! Наш Артурчик — «ходок», экстраверт и, несмотря на свой практически юный возраст, обладатель приличного списка мимолетных знакомств, иногда вполне завершенных.

Артур — очень симпатичный малый с ямочками на щеках, и многим "студенткам" он нравится. Однако дело не только во внешности или одежде — у него гены! Другими словами, наследственность от отца и деда (а я знал обоих).

Вот и наш Артурчик унаследовал талант «ходока» и отлично им пользовался, хотя, по правде сказать, не всегда без последствий. Но, как говорится, затеял интрижку — плати! Ведь урон в «амурах» возможен. Поэтому, если подвести итог его скромного портрета: отличный парень и практически без комплексов.

Теперь же перейдем к Роберту.

Что ж, он другой! Внешне другой, выглядит иначе, ведет себя иначе. Роберт — классик! Его стиль — классика, он говорит немного, больше старается слушать. Робик неглуп, знает, что молчание — золото, но не только...

Роберт, в отличие от своего брата — гуманитария, музыканта и экстраверта Артура, — интроверт и технарь! Он любит машины, механизмы и всякое такое, ему удобно с самим собой, но не всегда. Иногда наш Робик стеснителен не в меру, что выдает в нем его легковесная улыбка, да и с девушками он скромнее Артурчика. Я почти сразу заметил, что Робику недостает дерзости в общении со слабым полом. Но это характер, и, забегая немного вперед, скажу: эту его проблему мы исправили быстро и надолго...

Теперь о главном. Роберт хочет слыть лидером! Неважно среди кого и как, он просто очень амбициозен (со всеми вытекающими) и поэтому часто вызывает легкие насмешки окружения. Его конкуренция со всеми и за всё очень заметна и часто вызывает обратный эффект. Однако Роберт, в отличие от многих, обладает «тяжелой артиллерией» — своей замечательной бабушкой, у которой живет с детства. А его бабушка — это и крепость, и рвы, и тяжелые катапульты с лучниками.

Теперь же, как вы, уважаемый читатель, уже знаете, наши братья — перманентные конкуренты, петушки, молодые рыцари на турнире. Их главный приз — внимание и любовь бабушки. И вот поэтому, думаю, стоит рассказать об этой невероятной и удивительной женщине, что мы и сделаем в самом скором будущем. А пока возвращаемся в тот эксцентричный, наполненный событиями день — 1 января 1983 года.

Письмо Татьяны к Артуру 1983

Мой нежный друг, мой странник мимолетный,
Я вновь пишу - и вновь себя тревожу.
Душа моя кончиной безысходной,
Страдает на твоем незримом ложе.

Ты помнишь май? Наш город - вечно сонный,
Обман вина, цветенье и дурманы...
Я — белый лебедь, негой опьянённый,
Сложивший крылья в небе первозданном.

Мне грезится — ты в дом мой постучишься,
Когда заря коснется сонных вод,
Младой туман в тебя превоплатится,
И вера в сердце снова оживёт...

Не бойся мук — они в любви святыня,
Взгляни в раскос моих печальных глаз.
Пусть страсть моя, как солнце на вершине,
Горит в последний — или в первый — раз.

Я буду ждать, отринув тени страха,
Храня и ласку, и немой восторг.
Приди, мой принц, из суеты и праха....
Ты знаешь... ты придешь не зря, мой бог.

Ответ Татьяне С. — «Идеалу нравственности» (Пародия. Одесса, 1983 год)

Ну здравствуй, милый друг!
Как честный человек и джентльмен к тому же,
Я, получив твоё письмо, решил писать ответ…

Твои прекрасные стихи так тронули меня,
Что я, забыв о «славе» и о «чести»,
О «знаменитости» своей, предался размышлению…

А с размышлением ко мне пришли воспоминанья…
Мгновения чудные в основе мироздания,
И прелесть тех минут, часов и дней
их не забыть, ты хоть убей),
Когда я окунался в страсть твою,
И в ласки, и в сомненья —
Твоё умение предать себя любви…

Да, прелести твои тайком я вспоминая,
Вновь ухожу в себя и всех я забываю,
И видеть не хочу! Лишь только ты пред мною…
А что ж любовь? Любви уж нет со мною!

Послушай, «Лебедь» мой — твоим остался!
Как я любил тебя, как восторгался?!
Как мучился, как я боялся, что больше не придёшь,
Что больше не отдашься!
Исчезнешь, как осенний грустный дождь.

И «вопль» души моей, перевоплотившись в «ночь»,
Вдруг возжелал увидеть вновь —
Тех глаз, тех рук, тех ног убой...
Тот голос ангельский, что мне шептал чуть слышно
Слова пьянящие… Так это ль не любовь?
Иль это не любовь? — Моей любви нет «выше»!

Вернее, не было — прошла,
Прошла как бриз морской,
Как свежий бриз проходит,
Родившись, приподняв волну,
И сквозь волну уходит…

Уж сколько лет прошло, но как забыть — не знаю,
Ту зелень юности, средину мая,
Тот южный город, белое вино,
Друзей любимых круг, и то —
ГОВНО — Твои подарки! Очень «дорогие»...
Их дарят женщины, конечно, не любые…

Благодарю тебя за это, «Ангел» мой!
Они навек останутся со мной —
В моей душе, но всё же больше в теле!
Ведь мало тех, кто так дарить умели…

Однако, окунувшись в строки эти,
Ниспосланные тобою на рассвете,
Мне кажутся кричащими слова…
Их одиночество, призывов звуки,
Их музыку, что разжигает страсть,
И трепетность, и ту «НАПАСТЬ»,
Что до сих пор в себе я ощущаю…

Слова полубезумные вдыхаю,
Как аромат старинного вина,
Как песнь божественна — она не устаёт шептать:
«Отрада — милый, приходи, я буду рада,
Я буду ждать тебя, когда взойдёт заря.
О милый, приходи! И ты придёшь НЕ ЗРЯ!»

Кто в силах устоять пред «ликом» ясным этим?
Кто в силах устоять, очнувшись на рассвете,
Восторгом опьяненный «Страстных Встреч»,
Предвосхищающую речь И взгляда томного «раскос очарования»...
Кто в силах устоять пред «прелестью созданья»?

Поверить не могу, едва ли Те чувства давних лет взыграли…
Переполняется душа, и окунувшись — не спеша плыву…
Туман воспоминаний рассеялся,
Но пульс желаний настойчиво востребовал СЛОВА!

Слова тех прежних лет — безумно славных лет,
Звучавших как награда…
Ты будешь ждать меня? Ты будешь рада?
Быть может, я приду, когда взойдёт заря.
Быть может, я приду... Ведь я приду НЕ ЗРЯ?!