За гневом

Я не хотел этого делать! Решиться написать об антисемитизме в собственной семье — дело, скажу я вам, весьма рискованное. Тема тревожная, тем более в моей системе координат, но обстоятельства, а также сведения, которые стали мне доступны недавно, плюс мерзкое отношение домочадцев, не оставляют выбора.
Да, тяжело, опустошительно, однако необходимо, чтобы не утратить уважение к себе и к тем людям, которых люблю.

Я, конечно же, постараюсь не писать полотно импасто (крупными мазками), не обидеть тех, кто ни при чём, и поэтому они будут упомянуты справедливо, тем более что их, положительных героев, меньшинство. А вот друзьям-антисемитам выдам по полной, окроплю их головы тем, что накипело во мне за все те безумные сорок три года...

1.

С детства ненавижу антисемитов — они мне отвратительны! В школе, когда сталкивался с такими, бил морды! Справедливости ради скажу, что таких эпизодов в моей школе было мало: в ней учились довольно много иудеев, и вообще, в моем городе — в центре, где я жил, — антисемитизм был явлением не частым.
Антисемитизм проявляли “черти” да “чертовки”, или, другими словами, приезжие из райцентров, сёл, деревень. Вот те были лютыми, такими же, как и степень их невежества...

Однако в моей школе их почти не было, да и селились они в новостройках или на окраинах, а вот иудеев-хулиганов в школе было достаточно, и в ней беспредел "чертей", такой как антисемитизм, не спустили бы!

Улица! Да, на улицах приходилось сталкиваться и сражаться, хотя черти, как правило, страшились доводить до антисемитских оскорблений. Знали, что могут и «перо догнать». Город был такой — южный, портовый, горячий!

2.

После школы, в колледже, никакого антисемитизма я не чувствовал. Там училось много евреев, и я сразу оказался принят в новую компанию, где были все — и никому даже в голову не приходило задаваться вопросом, кто есть кто.

Во-первых, я всегда был человеком толерантным. Во-вторых, меня почти сразу пригласили играть в рок-группу колледжа. А там никаких антисемитских проявлений не существовало — проблема, можно сказать, самоликвидировалась, даже не успев родиться.

Потом как-то внезапно нахлынула популярность, уж не знаю, отчего. Скорее всего, из-за наших выступлений… может, из-за моих соло на ударных. Короче говоря, — меня любили!

Позже, уже в армии, где антисемитизм, без сомнения, существовал, да ещё и в государственном масштабе, — я его тоже не замечал. Напротив, сослуживцы, простые ребята, чаще всего деревенские, называли меня по отчеству — Гершович, прекрасно зная, что я иудей.

К слову, в нашей дивизии, где служило одиннадцать тысяч человек, иудеев было всего трое: я — понятно, и ещё двое циркачей из Белоруссии, случайно залетевших в армию после каких-то своих «похождений». Вот такая пропорция.

Что же потом? После службы я вернулся домой, в любимый город, и жил довольно бурно. Антисемитизма вокруг не ощущал. Нет, он, конечно, был — жил во всех сферах, пропитывал воздух, но лично я его, кажется, не замечал: был занят жизнью, и в моём быту он просто не чувствовался.

Однако вскоре я получил работу в филармонии. Концерты, поездки, гастроли по городам и весям — и вот тогда антисемитизм стал заметен. Особенно — на контрасте между моим южным, портовым городом и другими, куда нас заносили гастроли.

Чем дальше от моря, чем глубже в провинцию, тем сильнее ощущалось это особое, вполне уловимое напряжение — бытовой антисемитизм.

Лично я, впрочем, по-прежнему не сталкивался с ним напрямую: гастроли длились недолго — неделя, другая в каждом городе, но ощутить его присутствие было несложно — в магазинах, гостиницах, на концертных площадках, в случайных разговорах.

Так почему же я об этом пишу? — спросите вы. Если не чувствовал на себе, тогда чего огород городить? А я вам отвечу: всегда есть «первый раз», и вот вам моя история....

3.

Весной 1982-го обстановка в филармонии стремительно менялась. Стало известно, что планам на дальнейшую работу и творчество не дано осуществиться, и в результате стремительных перемен я оказался в небольшом, провинциальном городе.

Особо сие событие не вдохновляло, но я понимал, что какое-то время мне придётся пожить, и я стал обустраиваться. Сообщаю, что разница между моим городом и вынужденной «ссылкой» ощутилась сразу, и всепроникающий антисемитизм обязательно.
 
Не сказал бы, что в новом для меня городе не было иудеев; они в нём жили, конечно, и, как я узнал вскоре, очень даже интегрированы в городскую элиту, но всё равно антисемитизм лез из каждой дыры, повсеместно.

Концентрация дремучих и бескультурных была слишком велика, но и интеллигенция присутствовала. Однако, непредвзято отмечаю, что как-то уживались они вместе, и при этом без открытого криминала. Да я и особо не вникал, мне было наплевать на детали в тот момент: скорость перемен зашкаливала.

Как-то сразу я познакомился с приличными людьми и, как случалось в моей жизни уже не раз, новая среда относилась ко мне щадяще. Многие со мной знакомились и даже проявляли интерес — в хорошем смысле. Всё же, мой город и мой бэкграунд вызывали у молодёжи любопытство: мол, что этот «пижон» из себя представляет? А я и не возражал общению, благо рассказывать «байки» умел и был не против поболтать, особенно с местными прелестницами. Тщеславие и чванливость не мой конёк, и поэтому я искренне и открыто относился к своим новым приятелям-приятельницам, чем и располагал их к себе.

Только не подумайте, что был я только мягким и пушистым. Нет, не только! Дерзости тоже хватало, и в результате я очень быстро обзаводился врагами. Неудивительно, что недруги также оказывались «немного» антисемитами, хоть в глаза оскорблять не решались. А за глаза — без проблем! И слухи-небылицы обо мне распространялись big time, разлетаясь как голуби на "центральной площади"(в негативном ключе, естественно).

Тем временем, мне снова улыбнулась удача - я обзавелся новыми друзьями. Они были отличные парни, по духу похожи на моих армейских товарищей, разве что немного моложе. Мы быстро сошлись, часто встречались и проводили вместе все свободное время.

Меня приглашали в гости, угощали кофе и все такое, постоянно пытались накормить. Я не голодал, с деньгами проблем не было – столовался в кафешках и даже ресторанах, поэтому старался избегать серьезных угощений. Я был независим прежде всего в душе и ощущал сильную неловкость, когда родители новых друзей предлагали свою опеку. Мы знали друг друга слишком мало.

Они, новые товарищи, усердно скрашивали мои осенне-зимние дни. Молодые, бесшабашные, блаженные, мы радовались жизни, вдыхали ее полной грудью.

Время летело незаметно. Прошли два легких, веселых месяца в уездном городе К. Приближался Новый год, и я планировал возвращение домой. И вдруг, совершенно неожиданно, я получаю приглашение встретить Новый год здесь – в компании новых друзей.

У Артура освобождалась квартира: родители уезжали за границу. Он убедил меня остаться:

– Будет клёво, старик! – уговаривал меня Артур. Родители в Индии, а мы здесь устроим наш «Индийский Новый Год». Поверь, будет что вспомнить.

Я думал недолго.

– Почему нет? – сказал сам себе и остался...

Предновогодние хлопоты

Жил я в «дыре», тьме тараканьей! Частный дом где-то на отшибе уездного города К. Как я туда попал, почему в таком месте? Сейчас и не вспомню, но тогда моя жизнь летела на таких скоростях, что где жить, в каких условиях, меня не тревожило. Знал, что очень временно, да и снял его по-быстрому.

То не была даже комната – а койка! В этой комнате, кроме меня, находились еще трое, но кто – не знаю. Я практически их не видел. А еще был в моем распоряжении очень старый холодильник, точнее, часть холодильника, где хранил немного продуктов на случай, если весь день буду без еды, а такое бывало иногда.

Какова была моя снедь? Ничего особенного. Немного копченой колбасы, сыр и буханка хлеба, но я от этого не страдал. Армейская закалка и привычки не позволяли хандрить из-за подобных пустяков, я и не парился!

По утрам, оставляя мой временный приют, я отправлялся пешком в центр города и возвращался не раньше одиннадцати вечера, а порой и за полночь. Укладываясь в постель, закуривал последнюю – ночную сигарету, а после легко и быстро засыпал до утра.

Конечно, на отшибе было мне скучновато, кроме одного обстоятельства. Комната, которую снимал, была полна книгами. Стеллажи по периметру и много, очень много книг. Хозяин дома, говоривший только по-украински, работал преподавателем философии в каком-то институте, и полки изобиловали сочинениями великих философов. Не дом, а Ленинская библиотека!

Я с детства любил читать, и, выпросив разрешения брать с полок хозяйские книги, читал. Иногда с утра, а иногда вечерами. Бывали дни, когда, открыв книжку утром, отменял дела, оставался в доме и читал в тишине до обеда.

Хозяин говорил по-украински, однако все книги – философские фолианты – издавались на русском, и, хотя было мне только двадцать три года, я внимательно вчитывался в рассуждения Сократа, Сенеки, много кого.

Я любил книги: читал с лет восьми Жюля Верна, Дюма, Фенимора Купера, позже Ремарка, Золя, но философию – никогда раньше, а втянулся! По правде сказать, других книг в этой комнате не было – ну и ладно, будем считать приобретенные философские знания компенсацией за некомфортные условия проживания – мне было хорошо!

Детали уже не припомню, однако очень скоро я получил приглашение от Роберта, моего нового товарища, переехать пожить к нему. Но я, конечно же, отказался. Не хотел стеснять ни себя, ни друга, ни его домочадцев.

Моего друга Роберта почему-то тревожило, что я живу в таком районе. Говорил, что много бандюков и антисемитов. Называл это место Кущевкой. Я не уверен в названии, но райончик был так себе.

Старая, деревенского типа городская окраина с преобладанием частного сектора, более близкая по духу к селу, чем к городу. Другими словами, малоэтажная застройка: с одноэтажными или полутораэтажными частными домами. У некоторых — свой сад, огород.

Улицы Кущевки, особенно удаленные от центральных дорог, даже не были асфальтированы, а имели грунтовое покрытие. В общем, грязь в распутицу и дожди, и пыль летом. Сам район, как и его жители, сохранял полусельский уклад, а по утрам раздавались голоса животных. Здесь даже держали домашний скот.

Что касается криминала, Роберт был прав на все сто! Каждый вечер, возвращаясь домой, я наблюдал пьяные, шумные компании, которые очень часто собирались в закутке прямо возле моего дома.

Опасны ли они были? Скорее да, чем нет, но выбора не было, и проходя мимо них, я всегда был готов к конфликту. Хотя, что бы я смог сделать против толпы – ничего!

Наверное, по счастливой случайности, они ни разу не проявили агрессию или хамство. Вежливо кивая головой, я здоровался, зажимая рукой в кармане моей куртки «кое-что», но они только вежливо отвечали и не более того. Ни разу — никаких выпадов, оскорблений или провокаций в мой адрес, сам удивляюсь.

Кто-то из моих новых друзей объяснял их сдержанное поведение нежеланием раскрутить конфликт с моим Городом, но я так не думал, хотя, всё может быть, откуда-то они знали...

А вот в центре города К, в котором я рписутствовал с утра до позднего вечера каждый день, было веселее. В центре бурлила жизнь, и, должно признать, там аж бушевали «стихии» иногда.

Центр К выглядел совершенно иначе, чем окраины, и представлял собой классический советский областной центр. Центральные улицы сохраняли застройку конца XIX – начала XX века: двух- и трехэтажные здания в стиле классицизма, модерна и эклектики.

Многие фасады были окрашены в светлые, пастельные тона, более характерные для южных городов, в которых я нередко бывал на гастролях. Драматический театр и городская филармония были хорошо ухоженными историческими зданиями, а в самом центре – крупные строения сталинского ампира, и в целом, центр был относительно зеленым.

Парк имени не помню кого, скверы вдоль главных улиц служили местами отдыха горожан. Сам же центр города был местом притяжения молодежи, и многие прелестницы, скажу я вам, фланировали по центральным улицам. Здесь же располагались универмаги, кинотеатры, кафе и магазины, и атмосфера была намного более оживленной, чем на окраинах.

Короче, центр уездного города К начала 80-х был сочетанием немного обветшалых, но величественных дореволюционных сооружений и строгих «совковых» административных построек, окруженных зелеными зонами и пронизанных сетью троллейбусных маршрутов.

Там также были неплохие рестораны, в которые я иногда забегал перекусить очень вкусным украинским борщем с пампушками, да и просто посидеть, на людей поглазеть.
В общем, если водились деньги, то в центре города – все для вас!

Именно в таком месте, в самом-самом центре стоял дом моего товарища Артурчика, а его квартира, в которой мы должны были встречать Новый год, была очень хороша, даже по сегодняшним временам.

За несколько дней до Нового года Артур предложил мне пожить у него.

— Родители в Индии, квартира большая, — сказал он. — Выделю тебе отдельную спальню.

— Спасибо, дружище, согласен, — ответил я и переехал в тот же день.

Артурчик тщательно готовился к празднику, и я ему помогал. Да и переезд из моей прежней «койки» в нормальные условия был как нельзя кстати. Сказано — сделано: вскоре я наслаждался всеми удобствами квартиры Артурчика и не только…

Квартира действительно была огромная: три комнаты, высокие потолки, окна почти в пол. Моя спальня — отдельная, с чистым постельным бельём и тишиной. После прежнего жилья это казалось отелем.

Встреча Нового года была для нас делом важным, и я с удовольствием помогал Артуру воплощать его замысел. Всё расскажу обязательно, но начну с другой темы.

Очень скоро после моего появления в городе я познакомился с интересным человеком. Музыкант, администратор местного Дома музыки — или как там он у них назывался, не суть. Мы сошлись на музыке, стилях, на аранжировках, которые он писал. Музыкант он был крепкий и человек хороший, поэтому мы быстро подружились и начали плотно общаться.

Виталик был старше меня лет на семь, но общались мы на равных. Общих тем хватало, и между нами возникла химия. Простой парень — без понтов и высокомерия. Поэтому почти каждый вечер мы встречались в его клубе.

В своём городе Виталик был человеком уважаемым: его знали многие, и он знал многих — нужных людей. Связями делился охотно, помогал друзьям, когда мог.

За пару дней до Нового года он пригласил меня встречать праздник в его компании, в клубе.

— Приходи, познакомлю тебя с нужными людьми, — сказал он и хитро, но добродушно улыбнулся.

— Спасибо, дружище, приду, — ответил я, уже зная, что основное время проведу у Артура, а в клуб загляну после часа ночи, они всё равно будут гулять до утра.

От дома Артурчика до клуба было рукой подать, но как провернуть этот кульбит, я пока не понимал. Однако считал важным появиться у Виталика и решил «раздвоиться». Как — не знал, но сказал себе: «Буду импровизировать». Импровизация — мой конёк, всё-таки я джазовый барабанщик.

Отмечу важный момент: свободная квартира без родителей, да ещё и на Новый год, была редкой роскошью. Очень многие хотели провести время у Артура, но приглашали не всех. Такой люкс предполагал полную свободу, раскрепощённость и разврат — неудивительно, что стояла очередь. А я получил контрамарку: лучшее место в партере, и оценил это действо по полной.

Атмосферу тех предновогодних дней я помню отлично. Настроение, ожидание, предвкушение — всё было на высоте.

Теперь по порядку

Мои новые друзья Артур и Роберт были двоюродными братьями. Уточняю: и сейчас они двоюродные братья, пребывают в добром здравии и трезвой памяти. По логике вещей должны были быть близки, но с детства конкурировали практически во всём — и особенно за любовь и внимание их замечательной бабушки.

О бабушке мы ещё обязательно расскажем — она того стоит. А пока скажу, что, несмотря на родство, братья часто «выбивали искру» при общении. Поэтому Артур Роберта на наш «пир» не пригласил.

Я предлагал, уговаривал — бесполезно. Тем не менее Роберт, хоть и без приглашения, на празднике всё же оказался — по стечению обстоятельств (об этом позже). К подготовке он отношения не имел именно потому, что приглашён не был.

А пре-продакшен был делом хлопотным, и мы с Артурчиком старались не покладая рук.Готовились основательно: закупали алкоголь, кое-что из еды — возможно, даже дефицит. Напомню, наступал 1983 год, а в СССР тогда дефицитом было почти всё. Вот почему мы больше сосредотачивались на духовной составляющей. Артур колдовал с музыкой, светом, расстановкой мебели, а я был из тех, кто праздник не просто отмечает, а режиссирует.

— Атмосфера решает, — говорил я. — Всё должно быть на уровне.

Мы выбирали музыку, составляли меню, которое в любом случае было бы скудным — готовить было некому. Впечатлять привередливых гостей мы и не собирались.

Я, будучи перфекционистом в организации процессов, продумывал детали, чтобы создать нужное настроение.

— Послушай, Артурчик, — говорил я. — Если бы ты позвал брата, стол мог бы быть другим. Оливье, паштеты… Ваша бабушка Роберту голодать в новогоднюю ночь точно бы не дала.

— Он всё испортит, — отвечал Артур, погружаясь в музыку Джорджа Бенсона.

— Ну да, ну да. Но он же не приглашён, — напоминал я. — Расслабься.

— И правильно, — заключал Артур, и на этом разговор заканчивался.

Я его оптимизма не разделял. Понимал: отсутствие приглашения лишь подогреет желание Роберта появиться. И, как оказалось, был прав.

Праздник приближался с неумолимостью календаря. Списки дел множились быстрее, чем выполненные пункты, а ощущение значимости происходящего только нарастало.

И тут, как это часто бывает в новогодних историях, где заранее всё идёт не по плану, вмешались обстоятельства — не бытовые и потому особенно увлекательные…

31-го утром позвонил Виталик и с огорчением сообщил, что встреча Нового года в клубе отменяется: загорелась проводка, до вечера не починят.

— Прости, братка. Клуб закрыли по технике безопасности. Я подвёл тебя и ещё многих, но обстоятельства выше нас. Созвонимся первого числа — отметим.

— Без проблем, Виталик. Спасибо, что предупредил. С наступающим тебя и твоих.

Я не расстроился — скорее даже обрадовался: не придётся метаться ночью. С Виталиком наверстаем позже, а сейчас я полностью сосредоточился на финальной стадии.

Судя по контингенту, у Артурчика намечался тот ещё движ — проходной двор. А вот у него самого возникли проблемы: пора было разобраться с подружками.

А их сразу две — старая и новая. К старой мы ещё вернёмся, а новая… кто она вообще? Продавщица из продуктового. Мы у неё закупались, и по ходу Артурчик с ней переспал — мимо юбки пройти не смог.

— И что делать? — спрашивал он меня. — Звать её на Новый год — ладно. А что с Татьяной?

Так звали его девушку. Впрочем, с подружками у Артура всё было непросто — "путался" часто.

К слову, в этом городе девицы были доступные. По сравнению с моим — где все «на понтах» — небо и земля. И хотя местные были вполне симпатичны, Артура тянуло на экзотику.

Кажется, в уездном городе К. какая может быть экзотика — простушки да колхозницы? Ошибаетесь!

С ней я столкнулся за пару месяцев до знакомства с Артуром, в мой первый короткий летний визит. Гуляя по центральной улице и разглядывая архитектуру, я присел перекурить на каком-то парапете.

Неожиданно рядом остановилась девушка. Просто встала — и не двигается. Не обратить внимания на её фигуру было невозможно. Лица я не видел: я сидел, она стояла. Первое, что бросалось в глаза, — красивая грудь. Лето, футболка, под ней ничего, восемнадцать лет от роду. Представили?

Стройная, подтянутая, с осанкой танцовщицы. Это я понял сразу — по «второй позиции», в которой она стояла. Движения плавные, отточенные, линии рук и шеи длинные, чистые.

«Девуля что надо», — подумал я поднимая голову. И тут меня ждал сюрприз.

Черты лица — типично монгольские: широкие скулы, уплощённый профиль, миндалевидные чёрные глаза с эпикантальной складкой, кожа оливкового оттенка. Передо мной стояла танцовщица монгольского происхождения, и сочетание грации с этническими чертами производило впечатление.

Я не успел сгруппироваться, как она заговорила со мной на чистейшем русском:

— Ты не из нашего города? Угадала? — спросила она, стреляя глазами и собирая чёрные, как смоль, волосы в тугой пучок
.
— Не из вашего, — ответил я. — Так заметно?

— Да, — она закатила глаза и улыбнулась. — Я Татьяна. А тебя как звать-величать?

Я не представился — не хотел углублять. Татьяна клеила меня с лёту. Балеринка — огонь. Но азиатки были не в моём вкусе. Мы поговорили недолго, я распрощался, а она, послав воздушный поцелуй, крикнула сквозь толпу:

— Ещё увидимся, джигит!

Почему джигит — я тогда задумался, но вскоре забыл об этом эпизоде. В городе хватало симпатичных и вполне доступных девиц — выбирай не хочу.

Прошло всего пару месяцев, и во второй, уже долгий визит, я встретил Татьяну снова. И не одну, а с кем бы вы думали? Правильно — с Артурчиком.

— Знакомься, моя девушка, Татьяна, — сказал он с нескрываемой гордостью.

Я был удивлён. Красавчик Артурчик — кровь с молоком, ямочки. И азиатка, пусть и с отличной фигуркой. Но о вкусах не спорят.

Теперь же Артур мучительно выбирал, кто станет «королевой ночи»: Танька, как он ее называл, или продавщица из «сельпо». Однако, уважаемый читатель, кто-то решил за него. И Новый год моему другу пришлось встречать сразу с обеими.

Балаган

Я безучастно сидел в углу на диване, попивая коньяк «Славутич» и наблюдая за танцующими гостями. Кто все эти люди — понятия не имел. Как я и предполагал, встреча Нового года в квартире родителей Артура превращалась в проходной двор.

Кто-то приходил, кто-то уходил, приносили алкоголь (в основном дешевое вино), некоторые напивались в дуплет. Сам хозяин из присутствующих мало кого знал. Звонок в дверь разрывался без остановки; открывать ходили все кому не лень. А вскоре дверь и вовсе оставили настежь — заходи кто хочешь, выноси что нравится.

Впрочем, самого Артурчика сие обстоятельство мало интересовало. Он был занят худенькой симпатичной девицей, которая появилась из ниоткуда сразу после двенадцати. Но это была не Татьяна. Татьяна встречать Новый год с Артуром так и не пришла, как, к счастью, не была приглашена и продавщица из продуктового.

— Да зачем её звать? Она же хабалка, — шепнул я Артуру. Он согласился.

То, что Танька не появилась, его вообще не беспокоило. Всё внимание
сконцентрировалось на новенькой, поэтому приемом гостей занимался Роберт. Да, именно Роберт, который приглашен не был, но был выгодно «обменен» на дедушку Артура. «Обменен» — это, конечно, гипербола.

Случилось так, что родители Артурчика, предвидя вакханалию, уговорили очень пожилого дедушку навестить внука и встретить новый год вместе. Сюрприз так сюрприз! Но присутствие дедули делало невозможным утвержденный сценарий, и нам в голову пришла отличная мысль.

Пообещав старику настоящий стриптиз первого числа, мы уговорили его поехать к бабушке и второму деду. И тогда Роберт своим присутствием «заместил» деда аккурат в десять вечера тридцать первого. Выбора у Артура не было...

Помните, как Владимира Буковского обменяли на Луиса Корвалана? Отлично! Так и мы в тот вечер обменяли дедушку на Роберта, и теперь наш Робик «командовал парадом» вовсю.

Я скучал. Несмотря на отличный свет, изысканную музыку и прочие «оборочки», количество незнакомых лиц мне не нравилось. Они бухали (в основном халявный алкоголь), курили без меры, стряхивая пепел прямо на ковры, и вели себя, мягко выражаясь, по-свински. Было очевидно: еще часик — и квартира превратится в хлев. Однако ни Артура, ни его брата этот беспредел не тревожил.

Артур уединился в спальне с незнакомкой, а Роберт хозяйничал как хотел. И вот в районе двух часов ночи появляется Татьяна — пьяная в дрова, и не одна. В сопровождении двух довольно импозантных молоденьких особ, блондинки и брюнетки, тоже слегка подшофе.

Первое, что Татьяна спросила (точнее, проорала заплетающимся языком): — Где мой Артур? Где мой любимый?!

И вот с этого момента...

Градус кипения

— Хорошо гуляете... — с трудом выговорила Татьяна, едва удерживая равновесие. — А где мой Артур?

— Ар-р-ртур! — пропела она, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на дверной ручке спальни. А там, за дверью, наш герой в этот самый момент был крайне увлечен "общением" с другой...

— Танюшка, привет! — Роберт первым выскочил в коридор, перегородив ей путь.

«Молодец, Робик, — подумал я, — амбразура выбрана верно». Он решил принять огонь на себя.

— А, это ты... — фыркнула Татьяна. — А где мой милый? — она закатила пьяные глаза и что-то невнятно пробубнила.

Роберт замялся лишь на мгновение, но быстро нашелся:

— А ты разве не встретила его на лестнице? Он же только что ушел мусор выносить.

Татьяна смерила его взглядом, полным глубочайшего недоверия, но спорить не стала.

— Ну ладно... А найдется в этом доме что-нибудь выпить?

— А тебе не хватит? — присвистнул Роберт. — Шла бы ты прилечь, Танюшка.

— Не учи меня, а лучше налей. Мне и подругам.

Робик вопросительно глянул в мою сторону. Я встретил его взгляд и едва заметно кивнул: «Лей и не жалей». Это был чистый прагматизм: лучше пусть она уснет здесь, в прихожей, чем устроит штурм спальни. Мы спасали и Артура, и остатки этого "балагана".

Роберт проявил небывалую щедрость. Таня залпом опрокинула полстакана коньяка и как-то подозрительно быстро осела вдоль стенки. Я смотрел, как она сползает по тяжелым обоям, и чувствовал странную смесь облегчения и брезгливости. Меньше чем через минуту ноги окончательно перестали ей служить, и Роберт бережно пристроил её на коврике в закутке за вешалкой.

Наш рыцарь печального образа Роберт почти не пил. Глядя на то, с каким упоением он поправляет подушечку под головой спящей Тани, я понял: ему нравится этот хаос. В отличие от нас с Артурчиком, он не искал приключений на дне бутылки или в чужих постелях. Его кайф был в другом — быть единственным трезвым режиссером в этом театре абсурда, по-хозяйски распоряжаясь и родительской квартирой, и нами...

Ему вообще нравилось слыть лидером, чтобы фолки из его окружения уважали, хвалили, ставили в пример, но по факту ничего подобного не происходило. Я бы сказал, что к Роберту относились несерьёзно, иногда посмеиваясь над ним, и в целом считали его чванливым.

Я был знаком с ним недолго, но ни высокомерия, ни чванства в нем не наблюдал — скорее комплексы и застенчивость, которые он пытался скрывать наигранной гордостью и чрезмерной эмоциональностью. Хотя я готов признать, что в ту новогоднюю ночь его поступки оставляли желать лучшего.

Роберту действительно нравилось наблюдать за пьяным «человейником» в квартире Артура, и он был не прочь подсмотреть, как далеко зайдёт сей кагал в своём свинстве.

Минут через десять после того, как Роберт уложил отдыхать опьяневшую в дрободан Татьяну, ей стало хреново. А Робик — молодец, вовремя отреагировал, успев затащить практически бесчувственную Татьяну в туалет, где минут пять, не меньше, она «ездила в Ригу».

Бедняжка общалась с унитазом очень громко, но он даже не удосужился прикрыть дверь туалетной комнаты — стоял рядом и улыбался. Наверное, смущённо улыбался, я не уверен.

Несчастная Таня — она ничего не соображала! Её правая рука зачерпывала воду прямо из унитаза, омывая лицо, и она эту воду пила... Воду из унитаза, в который блевала!

— Ты что творишь, Робик? Зачем позволяешь ей пить из унитаза? Ты сбрендил? — возмутился я. — Ты больной?

— А какие у тебя проблемы? — огрызнулся он. — Какая разница? Я дважды смыл, и это чистая вода, как из обычного крана.

Я охренел, такого не ожидал, но Роберт уже тащил бездыханную Татьяну в спальню к Артуру. «Но там же новая девушка Артурчика», — справедливо возмутились бы вы...
Но фокус был в том, что не то бухая, не то обдолбанная незнакомка лежала здесь — в ванной! Нет, не на полу: она принимала ванну, совершенно нагая и в ледяной воде. Когда она успела туда прошмыгнуть — понятия не имею. Я потрогал воду — аж пальцы свело.

— Эй, ты что делаешь? Околеешь здесь! Горячей воды добавь! — Но она даже не взглянула в мою сторону. Вот свезло Артурчику сегодня — так свезло. Не одна, а две сразу, и обе «в дрова»...

Долго на эту тему я не рассуждал: у меня появлялись интерес и стимул! Подружка Татьяны, юная брюнетка, была обворожительна, и я не без успеха её кадрил! Цель была практически достигнута — бастион взят! То был мой приз, мой бонус и компенсация за терпение и сдержанность в эту безумную ночь.

Тем временем томный вечер набирал обороты. Артурчик обменял незнакомку на пьяную Татьяну, а Роберт бродил по квартире, заглядывая во все ящики шкафов. Непонятные гости, которых было много, плясали, выпивали и «гадили», а я общался с очаровательной брюнеткой и не только. Неожиданно я поймал себя на мысли, что весь вечер до этого был только разогревом. А теперь начинается основная история.

Это выяснилось довольно быстро и без пафоса. Даже не «выяснилось» — было озвучено между делом, будто речь шла о погоде.

— Мы любовницы, — сказала брюнетка, чуть улыбнувшись. Блондинка кивнула и добавила: — Но это не принципиально.

Я поймал себя на том, что меня это даже не удивило. Ночь у Артура давно перестала быть местом, где что-то «не принято». Здесь скорее работало правило: если честно и по взаимному согласию — значит можно.

Новые сведения заводили меня ещё сильнее! Намёк понял: можно сразу с двумя, а это уже эксклюзив. А пока я рассказывал девочкам о музыке, которая звучала без пауз — музыке на кассетах, которую я привез в этот город и которую здесь не знали, разве что несколько гурманов.

«Любовницы» реально интересовались, им нравились George Benson, Al Jarreau, Chaka Khan, Joe Sample и другие великие музыканты 80-х. Они просили меня рассказывать об исполнителях, стилях, и я умело использовал свои знания для усиления авторитета, производя впечатление на брюнетку — это точно. Возможно, и на блондинку, здесь не уверен.

И вот именно в этот момент, когда всё уже было собрано, настроено как надо и держалось на тонком равновесии, нарисовался Роберт. Слово «появился» тут не подходит — он именно вылез. Как шумы в микрофоне, когда всё уже звучит хорошо.

Роберт бесконечно крутился возле дивана, на котором мы слушали музыку и общались. Он прямо в душу лез: бессмысленные вопросы, идиотские реплики.

— Он всё портит, — шепнула брюнетка. — Кто это?

— Пока никто, — сказал я, — он сейчас отвалит.

— Робик, свали! Ты что, не понимаешь? Ты обламываешь! — психанул я.

И он отвалил, но, увы, ненадолго. Я видел, как Роберт бесцеремонно открывает ключом бар отца Артурчика, в котором находились очень хорошие заграничные напитки, и он сразу же объявил себя барменом.

Думаю, он нарыл ключ в одном из ящиков, в которых копался. По тем временам в «совке» это была шикарная коллекция, которую папик Артура собирал годами!
И вот беспардонный Роберт начинает открывать бутылки, угощая дорогим алкоголем непонятных гостей! Да там половина была «никто», просто забежавшие на огонёк, а Робик им наливал и виски, и марочные французские коньяки, и финские ликеры...

Идиот — он с умным видом хватал бутылки, не читая этикеток, не понимая пропорций и вообще не задаваясь вопросом «зачем». В ход шло всё подряд: крепкое к крепкому, сладкое к горькому, без знаний, без смысла. Он не мешал — он скрещивал алкоголь как попало, с энтузиазмом человека, которому важно участие, а не результат.

— Попробуй, — говорил он гостям с видом знатока, — вообще огонь.

И гости пробовали. Потому что ночь, потому что халява, потому что «а чё такого». Роберт радовался, будто делает доброе дело, а по факту просто спаивал людей, ускоряя процессы.

Я наблюдал за ним краем глаза и чувствовал, как ритм начинает сбиваться. Где же Артур? Почему он позволяет разорять бар? Но наш герой-любовник был занят! Он «оживлял» полу-мертвую Татьяну в родительской спальне. Ему было не до Роберта и его забав.

А тем временем Роберт стал смешивать всё подряд и разливать в роскошные бокалы. Ему было мало того, что уже сделано — он, как удав, разоряющий гнезда, уничтожал бар отца, не оглядываясь на последствия.

«Ну и придурок, — подумал я. — Артуру п...дец! Папа ему не простит... Черт с ними, сами разберутся, семья всё-таки».

Теперь же балбес Роберт решил быть и мне полезным. Он двинулся в нашу сторону с тремя бокалами.

— Ребят, зацените, я тут авторский замутил, с идиотской улыбочкой сказал он

Я смаковал коньяк, девочки — кофе. Нам не нужны были коктейли, но от угощения они не отказались. Возможно, им нравилась его смесь. Я попробовал — сладкий — и выпил заодно с ними. Опьянения не почувствовал, «держать удар» я умел, однако через пару минут Роберт подкатил ко мне снова с большим удлинённым бокалом.

— Это тебе, — сказал он, — мой фирменный, — и протянул бокал.

«Ну ты и скотина, — подумал я. — Хочешь меня свалить — хер тебе!» Я не хотел пить эту смесь, но выглядело бы так, будто «зассал», и я выпил... В этот момент стало ясно: дальше либо мы меняем локацию, либо я должен вмешаться «жёстко». Потому что ещё один «авторский коктейль» — и ночь пойдёт совсем по другому сценарию. Увы, так и случилось...

Эффект «авторского»

Удар меня настиг почти сразу. Сначала по затылку разлилось обманчивое тепло, будто меня укутали плотным одеялом, а потом мир вокруг начал мелко дрожать, как изображение на неисправном зкране. Звуки музыки — те самые изысканные вещи Chaka Khan, которыми я любил наслаждаться — вдруг стали плоскими и колючими.

Я попытался что-то сказать брюнетке, но челюсть стала чужой, тяжелой. Вместо остроумных фраз из меня вылетало невнятное мычание. Девушки плыли перед глазами: их лица то вытягивались, то двоились, превращаясь в причудливый калейдоскоп. Блондинка что-то шептала, её губы двигались слишком медленно, а смех казался звуком из преисподней.

«Что он туда намешал, сука?» — мелькнуло в голове.

Роберт стоял чуть поодаль. Его лицо, расплывающееся в довольной ухмылке, светилось каким-то нездоровым торжеством. Он не просто угостил меня — он меня выключил. Дерзко, одним бокалом, разрушив то хрупкое равновесие, которое я выстраивал весь вечер. Мой «авторитет» таял вместе со способностью стоять на ногах.

Я почувствовал, как диван под весом моего тела превращается в зыбучий песок. Стены гостиной начали медленно вращаться вокруг люстры, а лица гостей, этих «никто», на которых Роберт переводил отцовский алкоголь, превратились в маски из дешевого хоррора. В голове пульсировала одна мысль: «Мне нужен воздух. Нужно просто дойти до балкона».

Но ноги не слушались. Я был заперт внутри собственного тела, а рядом суетился Роберт, который уже что-то втирал моим девочкам, по-хозяйски приобнимая их за плечи. Этот «режиссер кагала» наконец-то добился своего — он остался главным героем на этом пьяном шабаше, а я превращался в декорацию.

Где-то в глубине квартиры за стеной раздавался хохот — кажется, Артурчик со своей «ожившей» Татьяной наконец – то встречали новый год вместе. Или это мне только казалось, и мир, который я тщательно выстраивал в ту ночь, окончательно рухнул под аккомпанемент идиотского смеха Роберта.

Рассвет

Я поднялся не сразу. Когда встал, квартира была почти пустой. За окном проступал рассвет, вступал в свои права новый день. Зтот Новый год наступил без меня — тихо и буднично, а жаль...

Я огляделся. Квартира выглядела как после бомбежки. Пустые бокалы. Разбросанная одежда. Бар — наполовину опустошённый. Праздник прошёл, оставив после себя лишь липкую пакость.

Он стоял надо мной: собранный, трезвый. В руках — стакан с чем-то. Он смотрел без злобы, без злорадства, скорее с видом человека, хорошо выполнившего свою работу.

— Ты два часа как труп был, — сказал он спокойно. — Я уж думал, вызывать скорую или не стоит.

Я попытался сесть, но получилось только опереться на локоть.

— Где они? — спросил я.
 
— Девочки? — он ухмыльнулся. — Ушли. Сказали, ты «поплыл». Не захотели ждать...

Эта фраза ударила сильнее любого коктейля. Не потому, что они ушли — а потому, что он рассказывал это с интонацией очевидного факта, как будто всё так и должно было случится.

Я не ощущал тяжести, не ощущал тела, налитого свинцом, как это бывает с похмелья. Ясная голова, и свет не был невыносимо ярким. Обычный шум (тиканье часов, звук воды) не мешал и не бил по нервам, кроме одного... Адреналиновая тоска — чёткое, ясное чувство. Ощущение вины и стыда.

Это было не опьянение. Роберт тупо меня отравил — может, опасной смесью несочетаемых напитков, а может, чем-то похуже.

— Ты что мне намешал, гад? — Память медленно возвращалась. Я чувствовал, как набираю новые силы. — Не думал, что ты такой тупой кретин!

Он стоял и глупо хихикал. — Я... я... — он не знал, что сказать, но раскаяния на его лице не было — это точно!

— Ты же мне всё сломал! — я на него заорал. — Теперь, сука, найдёшь брюнетку и пригласишь. Ты понял? Я не шутил, я был взбешён. Робик, почувствовав надвигающиеся проблемы, стал что-то бубнить, оправдываться и всё такое.

— Да я уже понял, что ты способен только на пакости, — перебил я его заплетающуюся, бессвязную речь. — Вон с моих глаз!

Он не стал спорить, свалил на кухню готовить кофе. А я в очень расстроенных чувствах сидел на диване и думал: как мне исправить ситуацию? Реабилитироваться перед девчонками и, конечно, получить то, что хотел.

На кухне что-то звенело. Запах дешёвого кофе — единственного, что осталось в этом разорённом колхозе — казался сейчас роскошью. Я поднялся, пошатываясь, и дошёл до зеркала в прихожей. Вид был так себе: помятая рубашка, взлохмачен, но взгляд был острым. Ярость работала лучше любого препарата. Я зашёл на кухню. Роберт сидел на табурете, аккуратно дуя на пар поднимающийся из чашки. Он выглядел слишком нормальным среди этого хаоса.

— Робик, — тихо сказал я, присаживаясь напротив. — Ты ведь понимаешь, что бар отца Артура стоит как твоя почка? И что Танюша, когда протрезвеет и вспомнит про унитаз, тебя проклянет? – Я организую тебе возмездие, не сомневайся!

Он на мгновение замер, и в его глазах промелькнула тень того самого застенчивого мальчика, которым он пытался не быть.

— Я просто хотел, чтобы всем было хорошо — буркнул он

— Весело было только тебе, — отрезал я. — Слушай внимательно. Ты ведь наверняка взял телефон тех девочек, пока я был в «отключке»? Не ври мне, я видел, как ты к ним клеился.

Роберт замялся, его пальцы нервно забарабанили по столу. — Взял... Но они сказали, что ты их «подвел». Я усмехнулся, хотя внутри всё вскипело. — Подвел? Я опять психанул.
 
— Ну-ну. Значит так, «режиссёр». Сейчас ты звонишь им. Скажешь, что это была твоя импровизация, что я выпил твой «экспериментальный» коктейль; скажешь, что ты мудак, ничего не смыслишь в алкоголе и намешал всё без разбора. Скажешь, что я в полном порядке и жду их вечером здесь.

— Здесь, но у нас «пусто»? — округлил он глаза. — У нас же нет денег на продолжение.

— У нас — нет. А у тебя есть! Это будет твоя плата за вход в приличное общество, иначе...

Роберт открыл было рот, чтобы возразить, но я посмотрел на него так, что он сразу сдулся. Он понял: либо он сейчас становится моим соучастником в «реабилитации», либо...

— Хорошо... я понял — прошептал он. — Я организую.

Я взял чашку с кофе, сделал глоток и поморщился. — дрянь — Звони сейчас. И не забудь сказать, так между прочим, что я не оставляю бастионы невзятыми.

Я вышел в коридор, чувствуя, как адреналиновая тоска сменяется холодным азартом. Ночь была проиграна, но утро... Утро обещало стать началом совсем другой игры. Главное было — заставить этого мудаковатого отравителя поверить, что он всё ещё ведет свою партию, хотя на самом деле он становился пешкой в моей игре.

«Чанка Хана» и прочие хорошие люди

Татьяна была девушкой необычной — я бы даже сказал, своеобразной. В детстве — балерина, позже — профессиональная пианистка и обладательница прочих «культурных добродетелей». Хотя, на мой взгляд, главным её талантом было умение писать стихи — тонкую, пронзительную лирику. Да, Танюшка слыла поэтессой!

Но была и оборотная сторона: наша Таня была весьма «слаба на передок». Только представьте этот контраст: возвышенная поэтесса, влюбленная в плотские утехи. Порочна, безнравственна, но при этом чертовски талантлива.

Ну что ж, давайте заглянем в душу этой юной особы. «Зачем нам копаться в её характере? Кто она вообще такая?» — поморщится читатель. Но постойте! Наша Танюшка сыграла не последнюю роль в становлении Артурчика и даже Роберта. И чтобы в полной мере передать атмосферу их личной «войны и мира», Татьяна необходима нам как зеркало — отражающая поверхность и луч прожектора,сфокусированный на братьях.

Итак. Я звал её Чанка Хана — придумал прозвище как отсылку к преемнице поэта из прошлого, символу несчастной и запретной любви. Ну и «Хана» — как обозначение монгольских корней. Драматическое двоемирие: Чанка — тот, кто слишком велик для простых людей, но недостаточно «чист» для элиты. Метафора одиночества и невозможности найти своё место… Это гипербола и сарказм, конечно. Я просто пошутил...

Однако философские метафоры оказались слишком сложны и чужды как для самой Татьяны, так и для её близких друзей, поэтому имя скорректировали в Chaka Khan (американская певица и композитор), а чуть позже — просто в Чаку. Друзьям нравилось, ей — не очень…

Согласитесь, есть что-то циничное в такой непростой особе. Мы наблюдаем, как сидит Танюша за фортепиано в прокуренной комнате, перед ней блокнот, в котором рождается любовная лирика, а в воздухе это несоответствие — между изяществом творческой натуры и нечистоплотностью репутации, между её внутренним «монгольским» и тем клоунским "погоняло", которым нарекли ее шебутные друзья.

Татьяна — не «центр притяжения», который заряжает своей энергией, и не тихий наблюдатель. Она не прямолинейна, и не предпочитает мягкую дипломатию. Ей на всё это плевать! Что же движет её поступками — страх, любовь, поиск гармонии? Сочетание монгольских корней, классического балета, музыки и поэзии создает сплав «стальной девушки» или «тонкой души»? Не то и не другое. Знаете ли, для нашей Танюши это слишком сложно...

Она любит всего понемногу: фортепиано, балет, поэзию, оторваться, гульнуть, надраться до чертиков и секс — секс более всего. Только проявите к ней немного внимания, и она тут же полезет к вам в штаны!

— Татьяна, что же влечет тебя к молодым петушкам и постарше тоже? — спросите вы её.
— И она с уверенностью эксперта ответит: «Оргазмы!» Все предельно просто — оргазмы!!!

Может быть, когда за фасадом из дисциплины (балет, фортепиано), высокого интеллекта (поэзия) и юного возраста скрывается такая неразборчивость, речь идет о глубоком внутреннем расколе? Я вас умоляю, всё намного проще — она просто оторва!

И всё же поиск поэтического «надрыва» для поэтессы-лирика — деструктивный опыт, который часто становится мотиватором. Она осознанно или подсознательно коллекционирует скоротечные романы, чтобы чувствовать боль, страсть или опустошение. Сто процентов, ей нужны сильные эмоции для творчества, и она достает их самыми удобными для себя способами.

Поверьте, Татьяна не воспринимает секс как нечто интимное или сакральное. Для неё это просто еще одна физическая активность, способ получить быстрый дофамин и подтверждение своей привлекательности здесь и сейчас, без обязательств и длинных дистанций, от которых она устает в быту.

Наша героиня живет на экстремальных скоростях, она не оглядывается и не смотрит назад. Перед нами тип «холодного эпикурейца», которая берет от жизни всё: признание через творчество и удовольствие через тело. А лирика в её стихах — не крик души, а просто имитация чувств. И нужно отдать ей должное — она умна и знает, как надо писать, чтобы и здесь получать оргазмы...

Но главное — это её протест: культ «искренности» и радикальная честность. Здесь я «снимаю шляпу». Таня считает себя правдорубкой, а всех остальных — трусами и лицемерами, которые хотят того же, но боятся. Её гордость — это своеобразная форма честности. «Я пишу гениальные стихи, и я же сплю с кем хочу. Я настоящая в своих проявлениях, а вы — твари дрожащие, прячетесь за своими масками».

Что мы имеем в итоге?
 
Перед нами личность с очень высокой самооценкой и гигантской долей нарциссизма. Она не чувствует вины или стыда. Напротив, она ощущает триумф. Татьяна в свои восемнадцать — властная, провокативная, ненасытная.

И сейчас, с нескрываемым цинизмом и насмешкой, танцуя перед дедом Артура топлес, Татьяна делает то, что ей нравится. Бросает еще один дерзкий вызов всем тем, кто вокруг: «Вот я хочу и исполняю для деда обещанный стриптиз, а вы так сможете? Ни хера не сможете — кишка тонка!» И знаете, ведь возразить ей мне нечем...

We're In This Love Together

Прекрасная музыка гениального Al Jarreau наполняла комнату звучанием. Одна из самых красивых композиций, «We're In This Love Together», подчёркивала мягкие, плавные движения молодой девушки. В белых стрингах и полупрозрачной мужской сорочке она с наслаждением и профессионализмом исполняла па сексуального характера. Девушка танцевала стриптиз.

Этот танец был не обычный эротический, как на шесте, и не столь откровенный, как в стрип-клубе. Нет, он был другим — соединением классических балетных па с блюзом. И если бы не циничное, насмешливое выражение лица исполнительницы, этот перформанс можно было бы назвать exemplary performance, но всё же это был скорее танец «похмельный лебедь», хотя исполнение — отличное.

Медленно спуская с себя сорочку, танцовщица неспешно приближалась к единственному и главному зрителю этого мини-спектакля — к деду Артурчика, который успел вернуться домой и тут же, «не отходя от кассы», востребовал обещанный стриптиз.

Долго её уговаривать не пришлось. Татьяне самой было интересно, как отреагирует на её наготу (и исполнение, конечно) дед Артура, которому к тому времени исполнилось 84 года.

Сам дед сидел на диване и с восторгом наблюдал за движениями танцовщицы — сначала балетными, классическими, но постепенно превращающимися в откровенно сексуальные. Трусики-ниточки и сорочка, почти наполовину обнажившая грудь танцовщицы, вызывали нескрываемый восторг. Красивая грудь, бёдра, стройные ноги — Татьяна знала о воздействии своих женских прелестей, и хотя, судя по всему, это был дебют в исполнении эротических танцев, действовала умело, я бы сказал — очень умело...

Но давайте на мгновение отвлечёмся от танцовщицы и взглянем на виновника торжества. Согласитесь, что для пожилого дедушки 84 лет сие действо могло бы стать нервирующим стрессом, но вы не знаете деда Артурчика: он был тот ещё «ходок». Возможно, подобный танец и был для него в новинку, но всё остальное — прелести Татьяны — он оценил с ходу. Его глаза блестели, на лице — лёгкая циничная улыбка; дед выровнялся, подтянулся и подался вперёд, а Татьяна, наблюдая за его реакцией, постепенно приближалась. Сорочки на ней больше не было, а стринги лишь чуть-чуть прикрывали аккуратный «сим-сим», но это лишь усиливало эффект!

Теперь она вплотную приблизилась к деду! Было очевидно, что саму её это дико заводило. Вот она уже присаживается к нему на колени — сначала спиной, но это ненадолго. Она позволяет деду обнять её за талию, погладить по бёдрам, спине, и теперь она поворачивается к нему лицом, грудью и шепчет: «Делай что хочешь, и...»
 
Но сам процесс мы описывать не станем. У кого есть воображение — додумайте, а мы просто заключаем, что танец у неё получился! Сказать, что исполнение выглядело распутно? Нет, как раз наоборот. Татьяна вложила в него и балетные навыки, и музыкальность, и талант поэтессы. Так что ей — чистая пятёрка, а вот деду — двадцатка! И если кто-то захочет возразить, мол, деду-то за что? А вы попробуйте на себе такой стресс в 84 года, тогда и поговорим!

Два "Мажора"

Сегодня мы бы назвали их «мажорами». Точно! Этот термин идеально передает тот флер привилегированности, который часто окружает героев светских историй, если смотреть на них современным взглядом.

Когда мы называем их «мажорами», то сразу считываем определенный набор характеристик: за спиной влиятельные родители (папа — крупный функционер, например). Относятся они к жизни легко, тратят не свои деньги и уверены, что любая проблема решится по звонку. А пока остальные работают, наши «мажоры» кочуют из клуба в клуб, обсуждая последние сплетни и моду.

Артур и Роберт — два «мажора», но были ли они таковыми на самом деле? Давайте разбираться...

Главное, что сразу хочу отметить: они оба — мои близкие друзья, с которыми мы вместе почти 45 лет. «Немало», — скажете вы, и будете правы. Для человеческой жизни — исполинский срок! Но тогда, в самом начале нашей долгой дружбы, они были еще безусыми, необстрелянными «новобранцами» — добрыми, вежливыми, веселыми, но, конечно, не без собственных закидонов.

Да, братья были из обеспеченных семей городской интеллигенции — сегодня мы бы сказали «из элиты», но тогда этот термин не употребляли. Называть их «мажорами»? По-моему, это преувеличение. Скорее, они были стилягами!

Начало 80-х: всё в дефиците, особенно одежда. Вдвойне — для молодежи, втройне — для модников. Поэтому главным для братьев было обладание модными шмотками: от джинсов до кожаных курток и плащей.

Благо у их родителей такие возможности были, хотя на руки братья получали умеренно, так что приходилось подрабатывать — ну, в переносном смысле, скажу так: подфарцовывать. Зато они выглядели с иголочки — очень модно, и это было важно для них!

Артурчик — всегда улыбчив, открыт и весел. Он не грустит почти никогда. Его главные задачи в жизни — хорошая музыка, модные шмотки и желание закадрить новую девицу! Наш Артурчик — «ходок», экстраверт и, несмотря на свой практически юный возраст, обладатель приличного списка мимолетных знакомств, иногда вполне завершенных.

Артур — очень симпатичный малый с ямочками на щеках, и многим "студенткам" он нравится. Однако дело не только во внешности или одежде — у него гены! Другими словами, наследственность от отца и деда (а я знал обоих).

Вот и наш Артурчик унаследовал талант «ходока» и отлично им пользовался, хотя, по правде сказать, не всегда без последствий. Но, как говорится, затеял интрижку — плати! Ведь урон в «амурах» возможен. Поэтому, если подвести итог его скромного портрета: отличный парень и практически без комплексов.

Теперь же перейдем к Роберту.

Что ж, он другой! Внешне другой, выглядит иначе, ведет себя иначе. Роберт — классик! Его стиль — классика, он говорит немного, больше старается слушать. Робик неглуп, знает, что молчание — золото, но не только...

Роберт, в отличие от своего брата — гуманитария, музыканта и экстраверта Артура, — интроверт и технарь! Он любит машины, механизмы и всякое такое, ему удобно с самим собой, но не всегда. Иногда наш Робик стеснителен не в меру, что выдает в нем его легковесная улыбка, да и с девушками он скромнее Артурчика. Я почти сразу заметил, что Робику недостает дерзости в общении со слабым полом. Но это характер, и, забегая немного вперед, скажу: эту его проблему мы исправили быстро и надолго...

Теперь о главном. Роберт хочет слыть лидером! Неважно среди кого и как, он просто очень амбициозен (со всеми вытекающими) и поэтому часто вызывает легкие насмешки окружения. Его конкуренция со всеми и за всё очень заметна и часто вызывает обратный эффект. Однако Роберт, в отличие от многих, обладает «тяжелой артиллерией» — своей замечательной бабушкой, у которой живет с детства. А его бабушка — это и крепость, и рвы, и тяжелые катапульты с лучниками.

Теперь же, как вы, уважаемый читатель, уже знаете, наши братья — перманентные конкуренты, петушки, молодые рыцари на турнире. Их главный приз — внимание и любовь бабушки. И вот поэтому, думаю, стоит рассказать об этой невероятной и удивительной женщине, что мы и сделаем в самом скором будущем. А пока возвращаемся в тот эксцентричный, наполненный событиями день — 1 января 1983 года.

Часть 2

«Точка Ноль»

Приходилось ли вам, уважаемый визави, задумываться — какие ощущения овладевают человеком в первый день нового года? В тот самый миг после пробуждения, а быть может, и легкого/тяжелого похмелья... Ясно, что палитра тех чувств индивидуальна, но что, если мы попробуем обобщить?

Не кажется ли вам, что некое единое чувство (или, по крайней мере, созвучные думы) возникает почти у каждого, кто привык мыслить самостоятельно? Я имею в виду это странное ощущение чего-то безвозвратно утраченного. Своеобразное погружение в «сумеречную зону», где за пестротой реакций скрывается универсальный метафизический осадок.

Однажды мне повстречался термин «экзистенциальный штиль» — то самое пронзительное осмысление реальности, которое настигает нас утром первого января. Весь декабрь мы существуем в состоянии нарастающего крещендо: суета, ожидание чуда, предпраздничный блеск. И вот — утро. «Спектакль» окончен, декорации разобраны, оркестр разъехался, а актеры остались в пустом зале... И тишина.

Тишина особого сорта: не просто отсутствие шума, а звенящий вакуум. Кажется, будто время на несколько часов споткнулось и замерло. И, как я упоминал выше, чувство утраты иллюзии. До полуночи мы свято верим, что вместе с листком календаря сменится и сама суть бытия. Однако утром обнаруживаешь себя в той же комнате, с тем же грузом проблем, разве что с добавлением неизбежного «недомогания».

Мне думается, что для человека рефлексирующего первое января — это день честного столкновения с собой. «Точка Ноль». Это не столько горечь о былом, сколько внезапное осознание необратимости времени. Вчера «новый год» манил нас как абстрактное будущее, сегодня он — уже свершившееся настоящее, начавшее свой неумолимый бег...

Но постойте! Все это — горькие плоды зрелости, а тогда, в первый день 1983 года, никто из нас не ведал подобных мук и уж точно не «страдал» метафизикой. Мы неслись в тот новый год легко и стремительно, до краев наполненные оптимизмом и жаждой приключений, которые, казалось, никогда не закончатся...

Экзистенциальный штиль

Приблизительно в обеденное время в квартире Артура наступила тишина. Все разбрелись, а в родительской спальне после эротического танца похрапывал дед. Куда-то испарились Роберт и Татьяна, и только сам хозяин прогуливался по квартире, осматривая следы сражений, разрушения и бардак. На трезвую голову сей хаос позитивных эмоций не вызывал, а как раз наоборот, и Артурчик сильно тревожился: что "скажет" папа?

Я тихонько сидел на диване в салоне, слушая Бенсона и потягивал кофе с коньяком, которым меня щедро одарил сам хозяин.

— Послушай, старик, — обратился ко мне Артур, — с этим «разгромом» нужно что-то делать.

— Не что-то, а всё убрать, привести в порядок! Там ещё горы посуды и объедков. Вот отдохнём, посидим часок и возьмёмся за наведение лоска. Не дергайся, всё исправим.

— Интересно, а где мой мудаковатый брат? — с раздражением парировал Артур. — Бросил нас и удрал. Как всегда: больше всех гадил и слинял...

— Да, неприятно, — согласился я, — но не звать же его обратно. Во-первых, он не придёт — он мне должен, и во-вторых, без него проще, пусть отдыхает!

— Есть ещё одна проблема, — отозвался Артур, — у нас нечего есть! Всё сожрали! Выпивки полно, а еды — ноль! Даже деда нечем накормить.

— Ну, сбегаем в магазин, купим — ответил я.

— Да нет, не получается: магазины закрыты, да и нет в них ничего. Пойду звонить Таньке, пусть привезёт чего-нибудь. Заодно поможет прибраться.

— Хорошая идея, но боюсь, Танюшка сейчас в царстве Морфея и вряд ли отойдёт до позднего вечера. Но попытка не пытка. Так что действуй!

Я подошёл к окну. Снег — плотный, мягкий, красивый падал на город, обволакивая его белым пледом. Происходящее меня мало занимало, кроме одного: я усиленно соображал, как мне отыскать брюнетку с блондинкой. «Отравитель» Роберт сбежал, не оставив их номер телефона — если вообще он у него был. Робик любил блеф, и поэтому я ждал, когда появится Чака Хана: у неё номер телефона девчонок имеется точно. Возможно, она появится не одна, а как раз с ними. Посмотрим, а пока я налил себе ещё рюмку коньяка.

Через несколько минут появился Артур и задумчиво произнёс: — Танька не отвечает, спит, наверное. Нужны другие варианты.

— Да успокойся. Я сбегаю к семи вечера в какой-то ресторан и куплю нам еды. Потерпи до семи, а пока начнём убирать квартиру.

Честно говоря, вариант с рестораном меня не сильно воодушевлял. Я уже давно не работал, и с деньгами было не очень, а в ресторане дорого, но другого выхода не видел, поэтому смирился. Не морить же 84-летнего старика голодом. Гости всё вымели, ничего не осталось, но дедушка не виноват...

— А есть у меня идея получше! — оторвав меня от размышлений, отозвался Артур. — А позвоню-ка я знакомым девчонкам, приглашу их к нам на продолжение банкета. Условие: приехать с едой и хозяев накормить. Заодно и убрать помогут...

— Ну и где же ты найдёшь таких очаровашек, что согласятся нас накормить? Сомневаюсь я, Артурчик.

— А я попробую, — сказал он и удалился в спальню, а уже минут через двадцать вернулся и объявил: — Дело сделано! Приедут и накормят, а мы — отдыхать. Сами девчонки и уберут, и посуду помоют. Молодец я!

— Да уж, — ответил я ему. — Ай да Артурчик, ай да сукин сын!

Роберт исполнял роль официанта, что выглядело подозрительно. Он разносил кофе, вино, фрукты, избегая встречаться с нами взглядом.
 
— Ну что, «автор», — сказал я, лениво помешивая сахар, — сегодня коктейлей не будет? Мы перешли на чистые продукты? Роберт криво усмехнулся: — Чище не бывает.
 
Брюнетка, сидевшая рядом, едва заметно коснулась меня коленом под столом. Она посмотрела мне в глаза с тем особым интересом, который проявляют к парням, что уже выиграли.
 
Брюнетка шепнула: — Твой друг Роберт очень странный. Он предлагал нам деньги, чтобы мы приехали...

Я посмотрел на Роберта, который в этот момент старательно протирал бокалы. Он поймал мой взгляд и тут же отвернулся.
 
— И что вы ответили? — спросил я, улыбаясь.
 
— Мы ответили, что у него плохие коктейли, — блондинка мне подмигнула. — А у тебя — отличная музыка.

Я выключил верхний свет, оставив лишь приглушенное сияние торшера. В магнитофоне зашелестела касета — я поставил Al Jarreau, альбом «Breakin' Away». Его вокал, легкий и виртуозный, идеально ложился на ритм того, что должно было произойти. Девушки вели себя удивительно синхронно и гармонично. В них не было надрывной истеричности, и не было вульгарности... Это была эстетика восьмидесятых: джинсы, тонкий трикотаж и аромат «клима».
 
— Знаешь, — сказала брюнетка, устраиваясь на постели, — твой Роберт выглядит как усталый прохожий. А ты — как дирижер, который получает желанный результат от оркестра...

Я не спешил. После «коктейля» Роберта моё восприятие обострилось: я чувствовал каждое движение. Мы пили кофе — настоящий, крепкий, без «авторских» примесей.
 
— Вы сказали, что вы любовницы, — напомнил я, глядя на то, как блондинка медленно распускает волосы. — Это была проверка на прочность или приглашение в игру?
 
— Это была констатация факта, — улыбнулась блондинка. — Но иногда нам скучно вдвоем...
 
То, что последовало за этим, можно было бы назвать блестящим исполнением. Это не был стриптиз «похмельного лебедя». Это была тихая, балетная грация двоих, знающих друг друга до мелочей, в которую я был вписан как центральный субъект.
 
Брюнетка была ведущей: её движения были дерзкими, уверенными, она задавала ритм. Блондинка — ведомой, мягкой, обволакивающей, как тот самый соул, что лился из динамиков. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что Роберт, если бы он мог это видеть, просто лопнул бы от зависти. Он пытался меня «выключить», но в итоге лишь расчистил пространство для яркого опыта той зимы.

Здесь не было места для «правдорубства» Татьяны или её пьяных откровений. Всё было предельно эстетично и... честно. Без обязательств, без драм, только три тела, движущихся в одном ритме под голос Al Jarreau.
 
Когда под утро музыка стихла, и мы нагие лежали в полумраке, брюнетка прошептала:

— Завтра Роберт спросит тебя, как всё прошло. Что ты ему скажешь?
 
Я закрыл глаза, чувствуя полное умиротворение. — Скажу, что его коктейль имел долгоиграющий побочный эффект. Эффект абсолютного везения…

— Старик, проснись - давай просыпайся! Я неохотно открыл глаза — надо мной возвышался Артурчик. — Девчонки пришли и не сами — с едой! Вон, ужин готовят.

— Какой ужин? Какие девчонки? — Я не сразу врубился... Так это что, был сон? Только сон? Мне все приснилось? — ругнулся я. — Приснилось! Я был сильно разочарован...

Я сидел на диване, усиленно потирая виски. В голове еще звучал Al Jarreau, но перед глазами была совсем другая сцена. На кухне гремела посуда, слышался женский смех, но это был не тот «синхронный шепот» моих ночных видений. Это был звук жизни — обычный бытовой шум.

— Какие еще девчонки, Артур? — прохрипел я, окончательно прощаясь с образом обворожительных девиц.

— Да вот, сокурсницы мои! Я же говорил: позвоню — и приедут. Смотри, даже дед проснулся, сидит на кухне, анекдоты им травит.

На кухне позвякивала посуда, слышен был звонкий смех молодых фемин, через который просачивался голос деда. Я быстро привел себя в относительный порядок и вышел из спальни.

В салоне был накрыт стол, на нем выложили какую-то снедь, шампанское, белое вино — всё выглядело достаточно организованно и цивильно. Дед Артура сидел в центре и травил байки, пытаясь привлечь к себе внимание девиц, и, по-моему, кокетничал с одной из студенток — худенькой и в очках.

— Вот, старик, познакомься: мои сокурсницы и наши спасительницы-кормилицы, — обратился ко мне Артур. Он по очереди назвал их имена, и я, приветливо улыбаясь, поздравил девчонок с Новым годом.

Никого из них я не знал. Двух — худенькую в очках и ту, что покрупнее, — не встречал раньше, возможно, не обратил внимания: не в моем вкусе. А третья, очень хорошенькая девушка, была мне знакома. Точнее, видел ее один раз на какой-то дискотеке. Тогда я сразу обратил на нее внимание. Она сильно выделялась из компании танцующих. Модная, спортивная, с прекрасной фигурой, она двигалась профессионально, а я знал в этом толк: работал с балетом более двух лет. Плюс она была красоткой, и, хотя я наблюдал со стороны, поодаль, обратил внимание на ее улыбку. В общем, девочка что надо. И теперь она здесь... Я усмехнулся.

Я подошел к ней поближе, представился и еще раз поздравил с Новым годом.

— И как же вас зовут, прелестная незнакомка? — спросил я.
 
— Ирина, — ответила она просто, без жеманства, и тоже улыбнулась.

Нет-нет, я не ошибся: это, конечно же, была девушка с дискотеки, и теперь она здесь, в гостях у Артура. Вечер становился захватывающим...

Вдруг ни с того ни с сего Артурчик, наблюдая за нами со стороны, сказал:

— Старик, а я о тебе уже всё рассказал. Ну, всё, что знаю, конечно.
 
— Надеюсь, Артурчик, о том, что я женат, ты не успел рассказать? — отреагировал я и окинул взглядом гостей, как бы проверяя реакцию.

Интересно, что у Артура глаза полезли на лоб, а дед и две гостьи замерли в удивлении, но вот Ирина не отреагировала никак. Хотя перформанс был для нее...
 
— Старик, а ты не говорил, что женат, я не знал, — как-то смущенно прошептал Артур и почему-то посмотрел на Ирину.
 
— Артурчик, да это шутка, он тебя разыгрывает, — вмешалась Ирина.
 
— Шутка? — спросил Артур. Он очень внимательно смотрел мне в глаза. — Ты нас разыгрываешь? Точно?
 
— Да конечно, разыгрываю! — я расхохотался и посмотрел на Ирину.

«Обворожительная девчонка», — промелькнуло у меня в голове. В принципе, такими юными особами я не увлекался — предпочитал чуть постарше, ну, двадцать плюс, — однако сейчас с нескрываемым интересом общался с Ириной. И без всяких задних мыслей — как на духу глаголю!

Она, студентка третьего курса, училась на фортепианном отделении и дурочкой не была от слова «совсем». Мне было интересно с ней беседовать: Ирина умела слушать, и я рассказывал ей о музыке, исполнителях, моих друзьях и коллегах, о друге-мулате Педро — гениальном джазовом пианисте. Ей было интересно всё это, и поэтому, уединившись в спальне, мы проболтали с ней несколько часов, а вскоре она произнесла:

— Послушай, — сказала мне Ирина, — я здесь на ночь не остаюсь. Даже не мечтай!

Сказала просто, без гордыни, как о погоде, и посмотрела мне в глаза, да так проницательно, что я даже опешил немного. Во-первых, я на это не рассчитывал — абсолютно нет! Во-вторых, после такого необычного знакомства я был бы очень разочарован, узнав, что Ирина легкодоступна, как многие другие. И я, также пристально посмотрев ей в глаза, ответил:
 
— Я очень рад, что уходишь, рад, что отличаешься скромностью. Честно, чертовски рад! Но на всякий случай скажу: я и не рассчитывал, что останешься. Мое слово!

После одиннадцати девчонки уехали. С теми двумя, что пришли с Ириной, я и слова не сказал, даже не запомнил их имена. Не до того... Почти сразу после их ухода мы выпили с Артуром немного коньяку и отправились спать. Нам нужен был отдых. А на следующее утро я уж и забыл и о вчерашнем вечере, и о красотке Ирине, и о тех нескольких часах, которые мы с ней проболтали. Был новый день — новые планы, и скучать было некогда. Вечером фуршет у Виталика, а там и «девицы в поиске», и выпивка, и музыка — всего достаточно, чего жаждет душа в двадцать три.

Но! Уважаемые господа, у судьбы-злодейки свои планы, а на мои ей было плевать! В районе шести вечера в дверь квартиры Артурчика позвонили. И как вы думаете, мой уважаемый читатель, что же произошло? Верно! Пришла Ирина. Сама без подруг. Ну и, естественно, на вечеринку к Виталику я не попал. И закрутилось, и понеслось...

Poco a poco

Уже неделю мы вместе. Присматриваемся друг к другу, привыкаем. Разговариваем подолгу и, собственно говоря, это всё. Наши отношения выстраиваются в режиме «поко а поко», мы не форсируем...

У неё сессия, а после она летит к себе домой в Ялту, ну а у меня в планах мой город. Однако что-то меняется на глазах: наши отношения углубляются, усложняются, возникает химия, и намерения уехать отходят на второй план.

Я по-прежнему живу у Артура, а она приходит каждый день. Мой друг Артурчик очень деликатен: он старается не мешать, предоставить пространство... Но, чёрт возьми, что-то происходит! Грязные слухи вокруг Ирины, тёмные разговоры, сплетни, угрозы. Странные друзья Роберта распускают языки, и доходит до меня весть, что грозит Ирине беда.

Наверное, всё это пустая болтовня, зависть и злоба, и дальше поганых языков дело не дойдёт, но я не желаю рисковать. Я знаю социум, в котором мы живём, и вот уже не отхожу от Ирины, я рядом...

Мне всё же приходится говорить с Артуром и Робертом в попытке выяснить, что происходит, от кого исходят те сплетни, но больше всего беспокоят угрозы в её адрес. Я чрезмерно формален в разговоре с друзьями, желая донести до них, что в случае чего (не приведи господь) мой ответ будет предельно жёстким. Но они сами ничего толком не понимают, а только передают моё сообщение тем, чьи уши «торчат»... Вот только и так понятно - антисемитизм - вот что это! Девушка славянка и иудей - как можно! И должно предать Ирину огню - не медля!!!

Вроде успокаивается, однако в глубине души я всё ещё не спокоен. Я не могу просто взять и уехать — сейчас не могу, не хочу оставлять её одну. И я иду на дерзкий, очень ответственный шаг: я зову Ирину с собой. Предлагаю отправиться со мной в мой город и провести каникулы вдвоём.

— Я дождусь, когда закончишь сессию, и мы сядем на поезд в тот же вечер, — сказал я. — Подумай и дай знать, что решишь.

— А я уже подумала и уже решила, — сразу ответила Ирина. — Конечно, едем!

Одесса

В детстве я любил путешествия. Сначала пешком, после — на велосипеде, но самые удивительные случались в поездах. В них мне нравилось всё: начиная с подстаканников в купе, сахара в прямоугольных упаковках и заканчивая бесконечным ритмом стыков рельсов. Но главное — «тук-тук, тук-тук, тук-тук» и проносящиеся мимо объекты за окном.

Деревья, холмы, станции... Скорость! Мне никогда не приходило в голову описывать те ощущения, проводить анализ. Ну нравилось, что с того? А сейчас думается: а может, это было полезно? Может быть, выбор моей профессии — джазового барабанщика — был как-то связан с этим увлечением юности? Может, в детском восторге от поездов был скрыт идеальный чертёж джазовой души, и то, что казалось ребёнку просто «кайфом от скорости», для взрослого стало фундаментом мастерства.

«Тук-тук, тук-тук» — тот самый ритм, природный метроном. В поезде ты в уникальном состоянии: уже не «там», но ещё не «тут». Ты легально свободен от дел, и это ощущение безопасности, и приятная «пустота» в голове, и свет закатного солнца на занавесках...

«Тук-тук, тук-тук» — Groove, «пульсация», «тайм-фил». Бесконечный ритм стыков рельсов — целая сенсорная вселенная, рождающая синкопированный рисунок. Помните тот вид из окна? Близкие деревья проносятся мгновенно, холмы вдалеке плывут медленно, а горизонт почти неподвижен — чистая полиритмия...

Нынешнее путешествие было совсем необычным. Этой ночью скоростной экспресс уносил нас с Ириной в мой город, и, в отличие от многих предшествующих поездок, то была (если перевести на музыку, на язык джаза) не просто импровизация на жёстких рельсах. То была Samba Batucada — скоростной состав, несущийся карнавалом сквозь «храмы джунглей», где каждый инструмент играл свою замысловатую, смещённую партию.

Зимнее, редко бывающее ласковым утро моего города сегодня улыбалось солнцу. Одесса в такие дни напоминает невесту — нарядную, светлую и немного застенчивую. Лёгкий мороз, поднимающийся над горизонтом золотой диск, искристый снег, похрустывающий под ногами... Так встречал нас мой город, сливаясь палитрой необыкновенных красок с белоснежной шубкой Ирины.

Есть в этом особая магия: когда наш южный город, привыкший к шуму прибоя и серому небу зимой, вдруг укрывается хрустящим снегом, отражающим лучи золотого солнца. В то утро это была именно та самая редкая «белая» Одесса, когда холодный блеск снега встречался с тёплым золотом горизонта, и именно тогда мой город превращался в декорацию к фильму о счастливой любви.

Как же мне тебя не хватало, Одесса. Я скучал по тебе все эти месяцы, вспоминая наши любимые места. Оперный — сегодня ты выглядишь особенно величественным. И ты, Дюк, припорошенный белым снегом, по-прежнему смотришь на порт, где серая гладь воды «закипает», создавая мистическую дымку. Но ещё ты периодически поглядываешь на мою спутницу. Да, сегодня я пришёл не один, и ты уже ей по нраву... А ты, мой старый, добрый друг — Приморский бульвар, — превратился в бесконечную белую галерею, укрытую покрывалами снега. И если ты за, мы прогуляемся здесь немного...

Мы возвращались по Пушкинской, и тени от голых платанов ложились на снег, как графичные росчерки на нотном стане. Ирина молчала, но по тому, как она крепче сжимала мою руку, я понимал: Одесса влюбляет её в себя. Впрочем, я в этом и не сомневался.

Всю следующую неделю мы оставались вдвоём и практически не выбирались из моей одесской квартиры. Только пару раз выходили «в свет», где я знакомил Ирину с компанией моих шумных друзей, а после — с Педро. Хотя встречу с Педро можно было бы упомянуть отдельной главой, уж очень она была музыкальной и возвышенной, ну с Педро всегда так случалось.

А Ирина — она с ходу влюбила в себя всех - особенно моих подружек, которые приняли её в нашу компанию душевно и искренне, что на них было совсем не похоже.

Они, одесские фурии с апломбом, чужих не жаловали, но приняли её удивительно тепло, окружили опекой. Одна из них шепнула мне на ухо:

— А ты знаешь, какой нерв излучает твоя Иринка?

— И какой же?

— «Люби меня» — вот что она излучает.

Что ж, я не возражал, наверное, так и было. События тех дней точно походили на Samba Batucada — яркие, стремительные, смещённые. Времени разобраться в них почти не оставалось, наша волшебная неделя подходила к концу. Ирина улетала домой в Ялту. Уже в аэропорту я отчётливо почувствовал: она не хочет уезжать. Не хочет оставлять нас — меня и Одессу. Но ей нужно было домой. Её ждали…

Исчезающий вид «Солнечного гедониста»

— «Немедленно домой!» — и ни слова больше. Папа трубку не взял. Нужно мне возвращаться, старик, а то накажут по-серьёзному...

Мой друг Артурчик был прилично взволнован после телефонного разговора с мамой. Это и понятно: наследили мы сильно, и то, что он сбежал ко мне в Одессу, только усугубило ситуацию.

— Ладно, дружище, не переживай. Я тебя не оставлю, возьму часть вины на себя — не в первый раз, — сказал я.

— Да я и не переживаю особо. Что они сделают? Пайка лишат? Да, старик, сегодня я в пролёте, но посмотри на эти ямочки — разве мир может долго на них сердиться?

Вскоре после моего отъезда Артур принял не по годам мудрое решение: нужно валить подальше от «эпицентра взрыва». Пусть родители перегорят, выпустят пар, а потом будем замиряться.

Больше всего его беспокоило разорение отцовского бара — опустошение Робертом элитного алкоголя, который заменить было нечем. Все другие разрушения были не в счёт, но фирменные бутылки!

Артур сбежал! Он понял: лучше пересидеть в безопасной зоне. Сказано — сделано, и Артурчик за день до возвращения родителей из Индии рванул в Одессу. А чтобы в поезде не было скучно, захватил с собой сокурсницу-хабалку — удивительный экземпляр, на таких «колхозниц» у него был особый нюх.

Утверждать, что Артур боялся гнева родителей, я бы не стал: скорее он опасался не получить тот подарок, который ему привезли и о котором он давно и долго мечтал. Это был модный, длинный до пят плащ из натуральной кожи, и о том, чтобы Артурчик принес его в жертву, не могло быть и речи! Абсурд…

Мой друг смолоду был из тех, кто даже в самой сложной ситуации, когда «приходил счет», подмигивал своему отражению в зеркале, поправлял воротничок и двигался дальше с высоко поднятой головой.

Артурчик не рефлексирует — он сам себе лучший друг, и, пока другие после «фиаско» уходят в депрессию, слушают грустную музыку и рыдают в жилетку, наш герой просто проводит «ревизию ресурсов».

Точно так же он вел себя со слабым полом, и если очередная интрижка приносила «ущерб», Артурчик воспринимал это как платный мастер-класс по общению. Списал «убытки» — и пошел дальше. Эстетика превыше рефлексии: для него было важно не «почему это случилось», а «как я при этом выгляжу», и если «воротничок стоит», а музыка в наушниках бомбит, то внутреннее равновесие восстанавливается за считаные минуты.

Его генетический оптимизм был унаследован от отца и деда, и это не только про успех у дам, но и про ту самую «толстокожесть» в хорошем смысле слова. Мужчины в его роду научили: жизнь — это игра, а в игре нельзя всё время выигрывать, главное — не выходить из-за стола. И знаете, мой друг Артурчик — это ведь «солнечная батарейка», и даже те, кто его осуждал за легкомыслие, втайне мечтали хоть на один вечер обладать его способностью так просто сбрасывать груз проблем.

И опять же, если использовать язык музыки, Артурчик — это Spyro Gyra! Под саксофон Джея Бекенстайна невозможно грустить или рефлексировать о проигрышах. Под эту музыку хочется зайти в дорогой бутик и уверенно подойти к самой классной девчонке в баре. Что он и делает по сей день! Идёт по улице в идеально сидящем пиджаке, а в наушниках играет легендарная «Morning Dance», и он невольно подмигивает самому себе, своему отражению в витрине…

В те дни в Одессе Артур отлично проводил время. Я ввёл его в компанию моих друзей, где он чувствовал себя «своим в доску». Мы ходили на концерты и джаз-сейшены, он познакомился с Педро, и в целом всё было неплохо, вот только нужно было решить две проблемки. Первая — поправить здоровье, подлечить «насморк»: эту проблему с помощью мейсера Зоси мы решили легко. А вот вторая оказалась посложнее: нужно было избавиться от назойливой девицы, которую Артур по привычке позвал с собой. Здесь было труднее, но помог случай...

Так совпало, что в то же время из Москвы вернулся мой близкий друг Эдуард — начинающий артист театра «Ромэн». Эдик вообще-то Москву терпеть не мог, но обстоятельства, и поэтому он должен был какое-то время побыть там, в театре...

Цыганом Эдуард не был, но внешность — один в один! А ещё он, обладатель красивого, сочного баритона, потрясающе исполнял цыганские песни, романсы и прочий репертуар на языке оригинала. Честно говоря, внешностью Эдик походил на цыгана на все сто, но не только! Ещё он был очень похож на уркагана, причём не на фраера какого-нибудь, а на «барона». Понятно, что уголовником он не был, но сходство — bull's eye!

И вот в первый же вечер Артура у меня дома появился Эдик. Окинув своим весьма «необычным» взглядом кухонное пространство и устремив пристальный, я бы сказал, «всепроникающий» взор на Артура, Эдик сказал:

— Любчик, а ты не с Молдаванки?

Бедный Артурчик, не ожидая ни этой внешности, ни столь каверзного вопроса, почувствовал себя немножечко «неуютно». Это мягко сказано! Эдик ведь артист, и он сыграл эпизодическую роль, талантливо сыграл. Мне пришлось безотлагательно вмешаться, и уже минут через пять они были лучшими друзьями. А в качестве «приза» Артурчик передал все «авторские права» на свою сокурсницу моему другу Эдику.

Ну а я так вам скажу: я не помню ни одной дамы, которая смогла бы устоять перед чарами Эдуарда и его пения. Это было невозможно, и, несмотря на его чертовски специфическую внешность, юная сокурсница Артура почти сразу «пала жертвой» моего друга. Так вторая проблемка Артура разрешилась сама собой.

Но двинемся дальше, мой визави. Нам еще есть что добавить...

С тех пор прошло много лет, однако мой друг мало изменился. Он всё такой же — тот самый «солнечный мальчик» с ямочками и Spyro Gyra в наушниках. Артур — редкий и очень жизнеутверждающий тип человека. Он сумел сохранить искреннюю улыбку, открытость и драйв — это настоящий талант, который покруче любых генов.

Все те «мимолётные знакомства» из юности стали фундаментом, на котором он построил понимание того, что ему действительно нужно от женщины, и весь его азарт переключился на одну-единственную — жену Киру.

Теперь же мы наблюдаем удивительную трансформацию: Артур — самый верный муж, который направляет всю энергию на то, чтобы делать свою женщину счастливой. Артурчик по сей день сохранил лёгкость экстраверта, и для любимой жены он — вечный праздник. С таким парнем не соскучишься, ведь он не превратился в ворчливого старика у телевизора. И если на Манхэттене вы случайно увидите импозантного мужчину за рулём хорошего авто — в идеально сидящем льняном пиджаке и со стильными швейцарскими часами на руке, — то это наверняка наш Артурчик.

Он заезжает за женой, подмигивает ей и своему отражению в зеркале заднего вида, и они едут ужинать в модный, роскошный ресторан под композицию «Morning Dance».
 
Ему повезло: он наконец встретил мудрую женщину, которая на него похожа, и это был лучший способ доказать, что все предыдущие «счёта по амурам» были оплачены не зря — просто это был долгий кастинг на главную роль…

Совсем недавно я поздравлял моего дорогого друга с юбилеем — ему исполнилось шестьдесят. Видимся мы нечасто, живём в разных странах, но по телефону общаемся регулярно. И вот тогда, в день его шестидесятилетия, он мне сказал:

— Старик, а ты знаешь, что та неделя, проведённая у тебя в Одессе в 1983 году, стала лучшим событием моей молодости?

Так и было! Я готов подтвердить — отличное было время…

Травля

Вскоре после отъезда Артура я получил телеграмму от Ирины. Она возвращалась в уездный город К. — начинался новый семестр. Мне чертовски не хотелось оставлять Одессу, но и Ирину я не мог оставить — знал, что нужен ей, что она ждёт. Конечно, я бы предпочёл перевезти её в Одессу, однако на тот момент это представлялось невозможным. И снова дорога, снова музыка поезда, снова перрон.

Как же клёво! На перроне вокзала стоял мой друг Артурчик. Не поленился — приехал встречать. Поговорили недолго, я взял такси и поехал на Кущёвку — на свою шконку. «Ничего, — сказал я себе, — прилетит Ирина, и мы решим квартирный вопрос».

Вечером она возвращалась, и я поехал в аэропорт, но с Ириной не встретился. Сейчас не помню деталей: то ли рейс перенесли, то ли изначально произошла ошибка в расписании — и я уехал к Артуру. Нужно было поговорить с его родителями. Я же обещал за «новогодний ущерб» взять вину на себя — ну вот и объяснимся.

Родители Артура относились ко мне хорошо — уважали. А к моменту «объяснений» они уже знали, кто и как разорил их бар: Артурчик слил. Я посидел у них дома недолго, поговорили о том о сём — и я откланялся. Спускаясь по лестнице, я столкнулся с Ириной. Не встретившись со мной в аэропорту, она поспешила к Артуру.

Что вам сказать? Если хотите, можете представить нашу встречу. В тот момент на прозаической лестничной площадке звучала очень красивая bossa-nova — утончённая, медленная самба с мягким вокалом, замысловатой гармонией и ритмом…

Между тем очень скоро химия наших отношений вызвала реакцию в "социуме". В воздухе запахло гарью, поползли грязные слухи, угрозы, ядовитый шёпот за спиной. Антисемитизм — древний, как мир, и тупой, как обух. Славянка и иудей? Кому-то это казалось преступлением, требующим огня.

Мне не хочется возвращаться в начало этого рассказа, не хочется снова окунаться в дерьмо, но ведь я затеял написать эту историю именно потому, что тема антисемитизма прошла сквозь мою жизнь, рубила её ятаганом, разила молнией! Конечно, после приятных воспоминаний вновь окунаться в «деготь» не хочется, однако это важно, и я продолжаю…

После нашего возвращения в город К. мы не расставались. Я хотел снять квартиру для нас с Ириной, дождаться весны и увезти её в Одессу. К. встречал нас недружелюбно. Страсти вокруг нас не утихали — наоборот, разгорались.
На Ирину открыли настоящую травлю. И кто? В первую очередь — её педагоги, затем сокурсники и прочая нелюдь. Ирина становилась мишенью издевательств. Меня это бесило, но чем дольше продолжались нападки, тем эпатажнее я себя вёл. Демонстрировал той нечисти, что мы вместе, что у нас всё серьёзно — и сотрите свои зубы о гранит, мне плевать! Так и было — провинциальное болото бесилось…

Причины травли я понимал — и Ирина понимала. Но она, молодцом, держалась, а я лишь куражился. Говорил ей: вот видишь, спуталась девушка славянская с иудеем-одесситом — смотри, их аж «кондратий» берёт.

А ей реально угрожали педагоги: «Не прекратишь встречаться с жидом — тебе здесь не место!» Сначала Ирина не хотела рассказывать мне об «исполнителях», боялась, что я отвечу. И я бы ответил! Дерзости хватало, и чем дольше это продолжалось, тем решительнее я становился…

Ирина уже третий год жила у своих тётушек возле вокзала, я — на Кущёвке, и конечно мое намерение снять квартиру встретило сопротивление. Тётушки не отпустили бы Ирину без боя, и я решил не накалять страсти, не усложнять ее жизнь — ведь ей и так доставалось. Но произошло нечто, из-за чего моя стратегия кардинально изменилась…

— Недавно я случайно наткнулась на не отправленное письмо моей тётушки, — сказала Ирина. — Она сообщала моей маме, что я встречаюсь с парнем старше меня на пять лет и т. д., и т. п., но главное в письме было: «Мая, он еврей!» И вот вчера неожиданно прилетела мама.

Я заглянул Ирине в глаза, подождал несколько секунд и ответил:

— Ну понятно, прилетела тебя спасать. Беседовали уже?

— Нет, она ни слова не сказала, только сообщила, что хочет с тобой познакомиться и поговорить.

— Ты с ней встретишься?

— Конечно. Почему нет? Ради твоего спокойствия, душа моя, встречусь хоть с лешим, — ответил я. — Где и когда? У вас дома, в кафе, может, в ресторане?

Я острил, хотя видел в её глазах смущение. Не страх, не тревогу — смущение. А мне было интересно, даже забавно: тему предстоящей беседы я понимал - приблизительно.

— Так где, когда? — максимально мягко спросил я.

Весна — уже ощущались её запахи, её улыбка, а я вновь испытал кураж. Болото волнуется — что ж, я принимал вызов.

— Пока не знаю. Она не сказала. Наверное, завтра, — ответила Ирина.

— В любое время, душа моя! В любое удобное для неё время, — подчеркнул я и потащил Ирину в кафе — угощать пирожными и шампанским.

Встреча с её мамой была назначена на завтра — но не дома, не в кафе и не в ресторане, а в кабинете педагога Ирины, что предвещало напряжённый разговор. Впрочем, мне было наплевать: кроме самой Ирины, ничьи «хотелки» и интересы для меня не существовали.

«Я Пастернака не читал, но скажу...»

Помните, как выглядели травли некоторых авторов на собраниях Союза писателей? Тех, кто лишь немного отклонялся от партийного курса... История сохранила эти мрачные сценарии во всех подробностях. Это были не просто обсуждения, а тщательно срежиссированные ритуалы гражданской казни. Секретарь парткома или маститый «литературный маршал» зачитывал доклад. В нём использовались тяжеловесные формулировки: «идеологическая неразборчивость», «преклонение перед Западом», «клевета на советскую действительность»... На трибуну один за другим выходили коллеги. Они каялись, что «вовремя не разглядели гнильцу», и требовали самых суровых мер — вплоть до исключения из Союза и т. д., и т. п.

Моё первое знакомство с мамой Ирины походило на подобное партсобрание! В большом светлом классе с двумя кабинетными роялями, портретами композиторов и мещанскими пластиковыми цветами меня встречали две зрелые дамы с признаками одутловатости на лицах. Судя по боевому раскрасу и маниакальному блеску в глазах, было понятно — это не «вечер встречи школьных друзей». Дама повыше ростом - педагог Ирины, пониже — её мама...

Я вежливо поздоровался, однако почти незаметная саркастическая улыбка как-то непроизвольно заискрилась на моём «фейсе». Нет, не подумайте, я был предельно вежлив — но недолго! Педагог Ирины довольно быстро ретировалась на задний план, за рояли, а вот "мама" пошла в атаку и с лёту обрушила на меня ушаты грязи и оскорблений.

Я терпел, молчал, смотрел ей в глаза и иронично улыбался. Я ждал, когда же она наконец разразится антисемитскими оскорблениями, но она филигранно обходила прямые юдофобские выпады, хотя их смысл был понятен, враждебность и ненависть считывалась на все сто...

Даже не знаю, стоит ли перечислять те «удивительные», «вежливые», «культурные» метафоры, которые она использовала в разговоре со мной. Нет, не стану. Я слушал её внимательно, но, думаю, маска презрения на моём лице с каждой минутой становилась всё красноречивее. Я подождал, пока она выдохнется, закончит, и, не дав ей возможности начать новый сет, очень мягко и вежливо сказал:

— Пошла ты нахер, антисемитка черносотенная, — и вышел из класса.

Недалеко от входа в училище стояла Ирина. Глаза у неё были на мокром месте.

— Я слышала, — сказала она, — всё слышала. Стояла за дверью. Мне очень стыдно!

— Тебе, душа моя, не должно быть стыдно. Ты ни в чём не виновата. Давай сходим куда-нибудь. Найдём спокойное, тихое место и поговорим, согласна?

— Конечно. И куда пойдём? — спросила Ирина.

В это время дня у меня в доме на Кущёвке никого не было, и мы отправились туда. Ирине нужно было прийти в себя, поразмышлять, а мне представился случай поговорить с ней и об антисемитизме, и о предстоящей усиливающейся травле, и о наших планах.

Да, самое время было поговорить о планах. «Мама» улетала сегодня вечером, но Ирина не намеревалась вернуться домой, не хотела с ней видеться и провожать в аэропорт. Думаю, она поступала верно. Ну а я, приготовив нам горячий какао, начал разговор с нелёгкой темы...

Почти сразу после моего возвращения из Одессы у Виталика в клубе я познакомился с одним человеком. Молодой парень, наверное мой ровесник, был принят барабанщиком в ансамбль Виталика. Играть на ударных он не умел, но очень хотел, и Виталик попросил меня его подтянуть. Сказал, что этот парень ему нужен, и я, конечно же, согласился. Виталик был моим другом, да и заработать на частных уроках мне совсем не мешало.

Барабанщик Виталика оказался довольно дружелюбным парнем, неглупым, а ещё он был офицером КГБ. По-моему, лейтенантом или старшим лейтенантом — сейчас не помню. Но главное то, что мы подружились — стали приятелями.

Как-то на одном из занятий он мне сказал, что знает о том, что Ирину гнобят, и ещё — что знает о тех моих антисоветских стишках, которые я время от времени писал и декламировал в компаниях.

— Я тебя уважаю, учитель, — сказал он (он называл меня учителем), — поэтому информирую: со стишками своими заканчивай! Хочешь сочинять — твоё дело, но декламировать не стоит, проблемы будут.

На мой вопрос: «Откуда известно?» — он улыбнулся и промолчал. Об издевательствах педагогов над Ириной он также был отлично осведомлён, и об антисемитизме в самом городе — несомненно.

— Послушай, учитель, — антисемитизм в этом городе неискореним! Бороться с этим — хернёй страдать! Вот тебе тетрадь, в ней информация — познакомься, а потом отдашь. Помочь я тебе не смогу, но ты парень неглупый, сам разберёшься...

На мой наивный вопрос «кто настучал о стишках» лейтенант промолчал, а вот тетрадь оказалась интересная — как раз по теме. Некоторые тезисы о том, как гулял антисемитизм по «совдепии». Даже не тезисы — скорее статья или эссе какого-то диссидента. Имя не значилось, да это и не важно — главное содержание... Полезная была информация — мерзкая, но полезная, и научила меня кое-чему.

Сейчас, здесь, на Кущёвке, когда после встречи с «мамой» я затеял тот сложный разговор с Ириной, сведения из «секретной тетради» оказывались очень кстати.

Почему я решил начать тот наш разговор с Ириной об антисемитизме? Первая и, наверное, главная причина была в том, чтобы убедить Ирину не чувствовать себя виноватой за «выступление» её матери. Я хотел дать ей понять, что она другая! Что в ней нет невежества и ксенофобии, что она лучше.

Вторая причина состояла в том, что чем больше она узнавала бы о происхождении антисемитизма как явления социума, тем твёрже была бы её уверенность в своей правоте и тем больше рождалось бы сил противостоять скверне. Ведь нам обоим было понятно, что травля продолжится.

И, пожалуй, третья заключалась в том, чтобы попытаться сблизить нас на гуманистическом уровне. И я зашёл издалека, очень издалека...

Я начал наш разговор, основываясь на сведениях, полученных от моих бабушек (они мне много чего рассказывали об антисемитизме в России, так как испытали его на себе), а также используя информацию из «секретной тетради», предоставленной мне моим учеником — лейтенантом. Как мог, я выстроил свой рассказ. Хотя, врать не стану, пришлось и импровизировать...

— Послушай, душа моя, антисемитизм в России — сложная и болезненная тема. Сначала нетерпимость Средневековья, затем царизм и наш, советский, периоды — всё это гнилые плоды одного дерева, и явление это не искоренить. В этом я уверен. Относиться к антисемитизму безразлично - сложно, тем более в нашем обществе принуждения. А принимать его как данность я не смогу… не с моим характером.

Нас всегда притесняли. Запрещали въезд в государство. Черта оседлости, когда существовали ограничения: территории, за пределами которых моему народу жить запрещалось.

Государственный антисемитизм, принудительная воинская повинность для еврейских детей, насильственная ассимиляция и крещение. Не нравилась им наша вера... Я человек нерелигиозный, но убеждён: каждый имеет право на свою веру. Впрочем, сейчас не об этом.

Ты слышала о еврейских погромах. Власти смотрели на это сквозь пальцы, используя антисемитизм как «клапан» для народного недовольства. Бедные еврейские семьи, униженные и угнетённые архаичной Россией!

Я открыл перед ней тетрадь лейтенанта. Страницы были исписаны мелким, колючим почерком — чьи-то выстраданные мысли, факты, от которых веяло холодом. Я листал их, зачитывая вслух то, что жгло сильнее всего. Про черту оседлости, про детей-кантонистов, которых ломали об колено империи...

«Иудеи — люди второго сорта, а то и вовсе без сорта, без гражданских прав и защиты. Кто угодно, любой негодяй вправе унизить и оскорбить — безнаказанно! Российское государство за это «народ-богоносец» — титульную нацию — не осуждало, а порой даже поощряло.»

«У иудеев нет прав! Они — мусор, ничто! Если подвыпивший городовой, да какой там городовой — заурядный мужик — хотел над иудеем поглумиться, Россия за это не наказывала, не осуждала, а «истинно верующих» благословляла, защищала, даже если иудеев казнили без суда. Линчевали и убивали, распинали ненавистных им жидов на потеху... Я не преувеличиваю — увы.»

В начале существования «совка» антисемитизм был объявлен вне закона как наследие царизма, но это длилось недолго, с послаблениями шла борьба с иудаизмом как религией. А после войны, в сталинский период, ситуация ухудшилась. Началась кампания против «космополитов», был убит Михоэлс, распущен Еврейский антифашистский комитет. Я нашёл эти сведения в этой тетради. Ты можешь сама прочесть.

После «дела врачей» 1953 года многое стало ещё хуже, а сейчас, в наше время, система квот для евреев и не только — мерзко! Ну, спасибо, хоть живём без погромов — пока...

— Ты не подумай, душа моя, что нет порядочных людей — они есть! Всегда были. Существовала прослойка, которая выступала против дискриминации иудеев, но их был мизерный процент — ничтожный процент.

Я ткнул пальцем в пожелтевшую страницу, где приводились слова Хрущева: «Нам не нужны евреи! Евреи совершили немало грехов против украинского народа. Народ ненавидит их за это. На нашей Украине нам не нужны евреи. И, я думаю, для украинских евреев, которые пережили попытки Гитлера истребить их, было бы лучше не возвращаться сюда…» Вот, сама убедись, — я передал ей тетрадь.

— Какие грехи, душа моя? Не те ли расстрелянные сто тысяч евреев в Бабьем Яру в сентябре сорок первого совершали грехи против украинского народа? — Они убивали нас в Бабьем Яру, а потом назвали это «нашими грехами». Тебе внушают, что наш союз — преступление, потому что так удобнее системе. Всё это ложь! Липкая, грязная ложь, которой они оправдывают своё нежелание видеть в нас людей, для того чтобы скрывать их преступления, геноцид моего народа.

Я задумался, закурил сигарету. Мне нужна была пауза. Я улыбнулся и посмотрел Ирине в глаза. Она сидела как заворожённая, только еле заметный румянец от волнения проступал на её лице.

— Ей не всё равно, — подумал я. — Слава небесам, ей не всё равно!

—  Душа моя, я ненавижу эту страну, и, когда представится возможность — если представится, — мы эмигрируем за границу! Ты помнишь, мы говорили с тобой об этом. Ты поедешь со мной! Ведь поедешь? Поедешь?

Она потянулась к чашке с какао, но рука замерла в воздухе...

— Да, я поеду, — решительно ответила Ирина. — Это решено, я поеду!

— Мы уедем в Австралию к моим школьным друзьям. Они зовут, ты читала их письма. Будет нелегко: твои родители не захотят тебя отпустить, но мы сможем это преодолеть, поверь — мы сделаем это!

— Я верю, — полушёпотом произнесла она.

За окном темнело, а мы всё сидели над этой тетрадью, как над философским фолеантом...

— И ещё: твои учителя, родители, окружение будут тебя гнобить за отношения со мной, за союз с евреем. Травля усилится, но это ненадолго. Ты закончишь семестр, сдашь сессию, и мы уедем в Одессу. Сюда ты не вернёшься. Этот город уже в твоём прошлом. В прежней жизни...

— И главное, я знаю, как снизить градус «активности» твоих педагогов. Поверь, я не бравирую. У меня есть план. Мы ударим по ним в ответ. Ударим «тяжёлой артиллерией». Не сомневайся, душа моя — я верю в победу, и ты верь!

«Идеалу нравственности»

В первую очередь, уважаемый визави, я хочу поблагодарить вас за терпение, проявленное при чтении рассказа. И если вы «дотянули» до этого момента, то я снимаю шляпу! Далеко не каждый захочет расходовать своё время на истории почти пятидесятилетней давности, даже если они правдивы.

Но если вы уже здесь, тогда я готов изложить ещё одну весёлую историю — эпизод из юности моего друга Артура и его подружки Татьяны.

Скорее всего вы подумали, что больше мне рассказать об этой весёлой парочке нечего. Тем не менее кое-что я для вас приберёг...

Весной 1983 года Артурчик закрутил новую интрижку — с кем, я уже не припомню. Тогда же мой друг Артурчик решил, что двух девиц сразу он не потянет. Город небольшой, все друг друга знают, а шила в мешке не утаить. Однако то была лишь косвенная причина, а главная заключалась в том, что Татьяна ему поднадоела. «Верной спутницей» она не была — это очень мягко сказано. Плюс Артур был на неё обижен — поверьте, причина была. Поэтому он решил, что время распрощаться настало.

Недолго думая (а наш герой растягивать не любил), он объявил Татьяне, что влюблён в другую, лгать ей не хочет, но оставит её улыбку в своей памяти на всю жизнь...

Татьяна была шокирована. Такого коварного удара она не ожидала, но, как гордая монголка, выдержала предательство Артура без истерики и достойно. Просто развернулась и ушла... Всё очевидно — и нечего время терять. Артур был доволен и горд. А Татьяна?

Прошло несколько дней, и наш дорогой Артурчик, встретившись со мной где-то в центре, сказал:

— Старик, взгляни на это, — и протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги.

— Что это? — спросил я.

— Танька меня догнала и вручила это письмо.

— Ну и зачем ты мне его даёшь? Я не читаю чужие письма, — сказал я.

— Старик, это не просто письмо, это стихи! Танька признаётся мне в любви...

Судя по самодовольному выражению лица, Артурчику льстило, что ему посвятили стихи — он прямо так и сиял.

— Старик, прочти! Ты должен заценить...

— Ну, если ты так настаиваешь, давай ознакомлюсь.

Мы присели на скамейке. Я закурил, развернул записку, прочитал и, скажу честно: если бы я не знал, что на самом деле представляет из себя Татьяна, то подумал бы, что в этих линиях высказаны невероятно глубокие чувства к Артуру. Но я Татьяну хорошо знал, и поэтому её «ахматовскую» лирику всерьёз не воспринял.

Я взглянул на Артура — он весь светился от гордости.

— Ну как? Что думаешь, старик?

— А что я должен думать? Я не верю ни одному слову, здесь составленному. Она врёт как дышит, — сказал я, сложил письмо и передал его Артуру.

— Да я знаю, что врёт, но красиво же! — Артурчик был впечатлён.

Он снова развернул письмо и с упоением стал вслух декламировать строки о себе родимом...

Мой нежный друг, мой странник мимолетный,
Я вновь пишу - и вновь себя тревожу.
Душа моя кончиной безысходной,
Страдает на твоем незримом ложе.

Ты помнишь май? Наш город - вечно сонный,
Обман вина, цветенье и дурманы...
Я — белый лебедь, негой опьянённый,
Сложивший крылья в небе первозданном.

Мне грезится — ты в дом мой постучишься,
Когда заря коснется сонных вод,
Младой туман в тебя превоплатится,
И вера в сердце снова оживёт...

Не бойся мук — они в любви святыня,
Взгляни в раскос моих печальных глаз.
Пусть страсть моя, как солнце на вершине,
Горит в последний — или в первый — раз.

Я буду ждать, отринув тени страха,
Храня и ласку, и немой восторг.
Приди, мой принц, из суеты и праха....
Ты знаешь... ты придешь не зря, мой бог.

Когда закончил, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Старик, ей нужно ответить!

— Зачем? — поинтересовался я. — Для чего отвечать? Ты что, хочешь её вернуть? — Я рассмеялся.

— Да нет, конечно, — ответил Артур. — Постебаться хочу.

— Что ж, другое дело. Тогда ответь, — ухмыльнулся я.

Что-то отвлекло моё внимание на какое-то мгновение: я увидел симпатичную знакомую. А когда повернулся к Артуру, он сказал:

— Старик, ты должен написать ей ответ!

— Я? Ты шутишь? — я офигел.

— Нет, не шучу. Я не смогу, а ты сможешь! Пройдись по ней «катком», чтобы запомнила...

Он был серьёзен!

— Ну и зачем тебе это нужно, Артур? Забудь о ней и живи! Радуйся, что избавился — она ещё та профура!

— Нет, я хочу ответить! Пожалуйста, напиши, умоляю!!!

— Ну хорошо, ладно. Если ты так просишь. Но учти — сердечно не будет!

— Так и не нужно! — воскликнул Артур. — Ответь, как считаешь нужным.

— Ну, ты сам напросился - Я достал блокнот, «паркер». Мне было очень забавно писать ответ Татьяне в форме пародии. Много времени это не взяло, и вот что получилось.

Ответ Татьяне  — «Идеалу нравственности»

Ну здравствуй, милый друг!
Как честный человек и джентльмен к тому же,
Я, получив твоё письмо, решил писать ответ…

Твои прекрасные стихи так тронули меня,
Что я, забыв о «славе» и о «чести»,
О «знаменитости» своей, предался размышлению…

А с размышлением ко мне пришли воспоминанья…
Мгновения чудные в основе мироздания,
И прелесть тех минут, часов и дней
их не забыть, ты хоть убей),
Когда я окунался в страсть твою,
И в ласки, и в сомненья —
Твоё умение предать себя любви…

Да, прелести твои тайком я вспоминая,
Вновь ухожу в себя и всех я забываю,
И видеть не хочу! Лишь только ты пред мною…
А что ж любовь? Любви уж нет со мною!

Послушай, «Лебедь» мой — твоим остался!
Как я любил тебя, как восторгался?!
Как мучился, как я боялся, что больше не придёшь,
Что больше не отдашься!
Исчезнешь, как осенний грустный дождь.

И «вопль» души моей, перевоплотившись в «ночь»,
Вдруг возжелал увидеть вновь —
Тех глаз, тех рук, тех ног убой...
Тот голос ангельский, что мне шептал чуть слышно
Слова пьянящие… Так это ль не любовь?
Иль это не любовь? — Моей любви нет «выше»!

Вернее, не было — прошла,
Прошла как бриз морской,
Как свежий бриз проходит,
Родившись, приподняв волну,
И сквозь волну уходит…

Уж сколько лет прошло, но как забыть — не знаю,
Ту зелень юности, средину мая,
Тот южный город, белое вино,
Друзей любимых круг, и то —
ГОВНО — Твои подарки! Очень «дорогие»...
Их дарят женщины, конечно, не любые…

Благодарю тебя за это, «Ангел» мой!
Они навек останутся со мной —
В моей душе, но всё же больше в теле!
Ведь мало тех, кто так дарить умели…

Однако, окунувшись в строки эти,
Ниспосланные тобою на рассвете,
Мне кажутся кричащими слова…
Их одиночество, призывов звуки,
Их музыку, что разжигает страсть,
И трепетность, и ту «НАПАСТЬ»,
Что до сих пор в себе я ощущаю…

Слова полубезумные вдыхаю,
Как аромат старинного вина,
Как песнь божественна — она не устаёт шептать:
«Отрада — милый, приходи, я буду рада,
Я буду ждать тебя, когда взойдёт заря.
О милый, приходи! И ты придёшь НЕ ЗРЯ!»

Кто в силах устоять пред «ликом» ясным этим?
Кто в силах устоять, очнувшись на рассвете,
Восторгом опьяненный «Страстных Встреч»,
Предвосхищающую речь И взгляда томного «раскос очарования»...
Кто в силах устоять пред «прелестью созданья»?

Поверить не могу, едва ли Те чувства давних лет взыграли…
Переполняется душа, и окунувшись — не спеша плыву…
Туман воспоминаний рассеялся,
Но пульс желаний настойчиво востребовал СЛОВА!

Слова тех прежних лет — безумно славных лет,
Звучавших как награда…
Ты будешь ждать меня? Ты будешь рада?
Быть может, я приду, когда взойдёт заря.
Быть может, я приду... Ведь я приду НЕ ЗРЯ?!

Когда я закончил и передал Артуру «его ответ», он был в восторге, и наш герой-любовник поспешил на встречу к Татьяне. Он точно куражился...

Сама встреча прошла спокойно. Татьяна прочла, подняла свои печально-наглючие глаза на Артура и с нескрываемым презрением сказала:

— Ты бы в жизни так не написал. Передавай привет своему другу из Одессы.

А после она грациозно, по-балетному, развернулась и, не сказав больше ни слова, ушла. Тем и закончился «роман» моего друга Артура и его девушки-поэтессы Татьяны.

Весёлое было время, скажу я вам.

Проницательность Бабушки

Уже весной, ранним утром, забежал ко мне на Кущёвку Роберт. Он и раньше так делал, когда казенил занятия в его техникуме. Я всегда был рад Роберту, а историю с «коктейлем» я не помнил. Ну, было и сплыло — я отходчив. Однако в этот раз Роберт не филонил занятия и приехал сюда специально, чтобы уговорить меня переехать пожить к нему...

В начале осени он уже предпринимал такую попытку, на которую я ответил благодарным, но решительным отказом, и вот теперь Роберт опять устроил на меня «осаду».

— Роберт, дружище, я тебе очень-очень благодарен, но это невозможно! Я никого не стану стеснять. Ни тебе, ни твоей семье это не нужно, заканчивай!

— Но почему? Я не понимаю, почему? Зачем тебе эта дыра? Что за кайф? — причитал по-ребячески Роберт. — Ни ванной, ни элементарных условий. Я не понимаю, почему!

Робик реально на меня наседал всем своим весом...

— Дорогой мой, я жил в разных местах, и это ещё не самое плохое. Да, без душа, но немытым я не хожу. И вообще, как ты себе это представляешь? «Припёрся к тебе домой и говорю домочадцам: вот он я, прошу любить и жаловать». Нет! Спасибо, но нет!

— У меня бабушка всё решает, — отмахнулся Роберт, — а она уже знает и о тебе, и не только. Бабушка тебя ждёт, она хочет познакомиться. Ну что тебе стоит прийти и познакомиться?

Робик доставал меня часа два, с одним перерывом на чай. Приводил веские аргументы, но я был твёрд. Я не хотел никого стеснять и себя не желал ставить в зависимость.

И вдруг Роберт выхватывает из «колоды» козырную карту и выбрасывает её на стол.

— Слушай сюда! — по-одесски почти выкрикнул он. Роберт завёлся. — У тебя ведь нет даже места, где ты можешь с Иринкой встречаться!

Он взял паузу по Станиславскому, а после с вызовом посмотрел мне в глаза и замолчал на несколько минут.

Роберт был прав — встречаться нам было негде.

— И что ты предлагаешь, мой славный друг Роберт? — немного с укором я посмотрел ему в глаза.

— Я предлагаю переехать ко мне. Я, бабушка с дедом — мы все уходим ранним утром. Они на работу, я в техникум, а квартира в вашем распоряжении. Сечёшь, барабанщик?

Он хитро лыбился.

— Железный аргумент! — теперь я сверлил его взглядом. — Ты ударил под пах! Запрещённый приём, — сказал я. — Ты привёл сильный аргумент, но я себе это плохо представляю.

— Так встреться с бабушкой, а потом решишь. Что, так сложно встретиться? — снова сорвался на голос Робик.

— Не бери меня на голос, мой друг! Встретиться можно, но, пожалуйста, не оказывай на меня давление. Это очень серьёзная тема. И честно, я не понимаю, зачем тебе это нужно.

Но Роберт меня не слышал. Он повторял:

— Едем сейчас, едем, бабушка ждёт!

Короче говоря, он меня уговорил встретиться с бабушкой, и мы поехали к нему домой...

О бабушке Артура и Роберта я слышал не раз — и от них, и не только. Детский врач, заведующая педиатрическим отделением центральной городской поликлиники, она имела репутацию «железной леди». В небольшом провинциальном городе это был статус! Открывалась любая дверь...

В советской среде такие женщины были столпами, на которых держалось всё: от дефицитной икры до морального облика семьи. Но, несмотря на статус и репутацию «бронепоезда», в ней было очень много человеческой доброты, и, помогая всем и во всём, бабушка была бессребреницей — просто бескорыстным человеком, советской интеллигенткой на все сто!

Так уж случилось, что наш Робик жил у неё с детства, и она вложила в него всю свою любовь и заботу. А он, поверьте, в её опеке нуждался чрезвычайно. Когда я узнал её поближе, то понял, что фундамент личности Роберта был заложен именно этой сильной женщиной.

Часто за успехами или даже просто за выживанием «сложных» детей (а Робик был непростым ребёнком) стояла именно она — такая бабушка, которая вовремя подставляла плечо.

Моя первая встреча с бабушкой Миной у них дома воспринималась мной почти как аудиенция, несмотря на то что происходила на обычной советской кухне за чашкой чая. В Мине поражала удивительная способность видеть человека насквозь уже в первые несколько минут общения. Возможно, профессия детского врача наделила её этим качеством: ведь она привыкла считывать симптомы, и это касалось не только болезней, но и человеческой сути.

Её улыбка и взгляд — прямой, оценивающий, но лишённый высокомерия. Она словно «диагностировала» меня как личность.

Говорила Мина негромко, и голос её звучал спокойно, уверенно — тоном человека, который привык, что его слушают с первого раза. Я не знаю отчего, но она располагала к себе. Да и атмосфера в квартире располагала. В доме царил идеальный порядок, где каждая салфетка на комоде, книги на полках подчёркивали ту самую интеллигентность, которую бабушка Мина излучала...

Я предполагал, когда шёл знакомиться, что будет проверка «на вшивость», однако она сразу окружила меня человеческой заботой и добротой, которые ощущались повсюду в её доме... Честно говоря, я чувствовал себя очень неловко и почти сразу сказал:

— Я благодарю вас и Роберта за приглашение пожить, но я не могу его принять, это невозможно!

А бабушка лишь улыбалась в ответ и уговаривала — убеждала. Она давала понять, что я — не обуза, а желанный друг. Я видел, что для неё было важно не передавить, чтобы я ни в коем случае не почувствовал себя «приживальщиком», а человеком, которому здесь искренне рады.
 
Мина видела мою неловкость и нежелание «стеснять». Именно поэтому она включила весь свой авторитет и обаяние, чтобы снять этот барьер. Она словно «лечила» мою неловкость — так же спокойно и терпеливо, как лечила своих маленьких пациентов, и в ней звучали те самае нотки бессребреницы, о которых я был наслышан.

Мине вовсе не нужны были формальности — ей было важно сделать доброе дело и, возможно, успокоить своё сердце за Робика, зная, что рядом с ним будет надёжный человек.

Я, конечно, понимал, что она, как опытный врач и мудрая женщина, вероятно, видела во мне того, кто мог бы положительно влиять на Робика. Её желание познакомиться было не просто вежливостью, а обрядом знакомства с человеком, которого она готова была впустить в свой «бронепоезд».

Может быть, она видела во мне не просто друга Роберта, а стабилизирующий фактор. Для неё, как для врача и главы семьи, Робик был «пациентом», которому нужна особая терапия — правильное окружение. И ей, конечно, нужно было понять, с кем она будет иметь дело. Для человека её закалки «свой — чужой» определялось по речи, манерам и умению себя держать.

Я, не желая этого, конечно, влиял на Роберта, и Мина понимала, что он ко мне тянется, и надеялась, что рассудительность, которую я проявлял (но не всегда), передастся и ему.

Но зачем Роберту это было нужно? — спросите вы. Ведь сентиментальностью он не страдал. Но! Скорее всего, здесь смешалось несколько факторов: искреннее желание помочь — это точно! Потребность в компании старшего и, возможно, негласное одобрение бабушки. Наш Робик ведь желал слыть стратегом — почти демиургом, и он неплохо разыграл карту «свободной квартиры».
 
В то время в уездном городе К. вопрос «где встречаться?» был едва ли не самым болезненным... И Роберт проявил себя как стратег: он изучил мою «оборону», понял, что взывать к комфорту бесполезно, и нанёс удар по единственному уязвимому месту — по чувствам к Ирине.

И знаете что? Хотя я понял это позднее, в его настойчивом приглашении читалось не только дружеское участие, но и влияние его бабушки - «железной леди».

Роберт действовал её методами: натиск, аргументация и создание ситуации, из которой невозможно выйти, не приняв вызов.

Мой «вызов» выразился в безоговорочной «капитуляции». Я не хотел их стеснять, вместе с тем сдался — женщина-скала мягко, но неумолимо аннулировала все мои аргументы. Против «бронепоезда» неподдельности я устоять не смог. Вероятно, в какой-то момент я почувствовал, что отказываться дальше означало обидеть её искренний порыв, и я уступил!

Вы знаете — то было начало недолгого, но удивительного периода. Жить в доме у таких замечательных людей, иметь место для свиданий и при этом находиться под негласной опекой такой женщины — это был настоящий подарок судьбы.
 
А Ирину, с которой бабушка Мина познакомилась на следующий день после моего «вторжения», она полюбила сразу. Как дочь или как внучку — не суть, но главное, что всем сердцем — её большим, благородным сердцем! Впрочем, добрый доктор Мина Мироновна по-другому и не умела...

«Тяжёлая артиллерия»

Теперь, после того как мы с вами немного расслабились и отдохнули, пришло время вновь окунуться в воспоминания о битвах. Что поделать, если так случалось в моей жизни. Я ведь не сочиняю, а реконструирую. Так что — увы, но снова сражение…

Травля Ирины продолжалась и даже усилилась. Тётушки, её мама, педагоги — и если с родственниками она кое-как справлялась, то с педагогами было сложнее. Угрозы сыпались по нарастающей. И тогда я решил, что наступило время ответить антисемитам — дать им под дых, и процесс пошёл!

Не стану грузить деталями подготовки моего «ИПСО», только кратко изложу концепцию, чтобы не образовалась дыра в восприятии событий. Поэтому — о главном.

В уездном городе К. был симфонический оркестр, который повсеместно участвовал в партийно-культурных мероприятиях города — давал концерты. Как правило, это были партийные праздники, относящиеся к «великим коммунистическим» датам чествования СССР.

Например, День космонавтики, Седьмое ноября или Первое мая. У «совков» был свой график, а оркестр готовил программы, репетировал — в общем, всё то, что положено городскому симфоническому оркестру.

Так получилось, что я взял на себя обязанности концертмейстера группы ударных инструментов. (Как рассказывал ранее, я был джазовым барабанщиком, однако с академической школой, и до армии играл не только в группе, но и в симфоническом оркестре. Большом, настоящем, профессиональном оркестре, который давал концерты в основном с вокалистами — солистами оперного театра. В тот период я служил литавристом и много классического репертуара переиграл. Сразу уточняю, что за границу на гастроли оркестра меня не пускали — «пятый пункт» не позволял…)

Ну я продолжаю. Поскольку в уездном городе К. других литавристов не было, мои навыки были востребованы здешним дирижёром (кстати, был порядочным человеком). Он ценил мои профессиональные качества, и уважал меня — и это было взаимно.

В своё время здешний дирижёр работал влиятельным функционером Министерства культуры, но теперь — лишь членом партии и грамотным, сильным музыкантом. Честно говоря, с Ю. П. Х. мои отношения сложились. В его оркестре я играл на литаврах, маримбе, других ударных, исполнял довольно ответственные партии из классического репертуара, и, конечно, Ю. П. Х. моим исполнением удовлетворялся - более чем.

И вот в те дни наступало время какого-то особенного советского праздника и исполнения оркестром Третьей симфонии Людвига ван Бетховена (Sinfonia Eroica). Репетиции были долгими. Для местного оркестра Третья симфония являлась «крепким орешком», но Ю. П. Х. всё же добивался результата — так, на четверку с минусом.

Кому интересно, расскажу (очень кратко) специфику литавровых партий, а кому нет — можете пролистать, не обижусь.

Так вот.

В симфоническом оркестре литаврист — это не только музыкант - второй дирижёр — ну, почти. От точного исполнения зависят динамика, акценты и, по сути, весь скелет произведения. В «Героической» литавры звучат судьбоносно, особенно в знаменитом траурном марше второй части, но я расскажу о третьей — Scherzo (Allegro vivace).

Главная задача здесь — исполнение синкоп и игра с метром, создающая эффект «подвешенности» и тайны, который внезапно взрывается мощным фортиссимо всего оркестра. Партия литавр в третьей части (Scherzo) Третьей симфонии — один из тех моментов, где Бетховен превращает ударные в полноценного драматического персонажа.

Литавры вступают не сразу, но, когда подключаются, создают невероятный драйв. В этой части симфония требует от литавриста предельной чёткости. Это «пульс» героя…

Если литаврист хоть немного «затягивает» или играет чуть мягче, вся лёгкость скерцо превращается в «кашу», и нужно обладать филигранной кистевой техникой, которая не доступна исполнителям без академической школы.

Скажу честно - это была «экстремальная» работа. Литавры старые, раздолбанные, без педалей, настраивались винтами, а других и не было. Тогда ни черта не было — даже палочек с мягким фетром (но у меня всегда свои — на все случаи).

Бетховен прописал для литавр строй Es (ми-бемоль) и B (си-бемоль) — основные ступени тональности симфонии, и нужно было выжимать из этих старых литавр максимум, заставляя инструменты звучать то как отдалённый гром, то как военный шаг…

Короче говоря, основная трудность в том, чтобы не задавить оркестр. Литавры должны были звучать, а те, на которых я играл, — «дрова»! Однако я справлялся, делал что нужно, ведь на кону стояла моя репутация профессионала. И поверьте, дирижёр это отлично видел, понимал и ценил…

После сегодняшней репетиции в зале городской филармонии я ждал, когда Ю. П. Х. вернет в свой портфель «по Жванецкому» партитуры, палочки, термос и соберётся уходить. Оркестранты уже минут десять как вышли из зала, а я остался сидеть за «котлами» будучи готовым объявить дирижёру о своём решении: взять билеты на поезд, и оставить сей уездный город к чертям собачьим.

Я был очень зол и взбешён, а когда злость переполняла, то становился дерзким. Мне очень не хотелось обидеть Ю. П. — он ни при чём, и нужно подумать, что и как говорить. Дирижёру под семьдесят, и я ни разу не слышал от него плохого слова в мой адрес.

Сначала я хотел использовать своё влияние, чтобы «подсветить» травлю Ирины, но почти сразу отказался от такого хода. К роли просителя я был не готов. Взывать о помощи — да пошли они в жо…

Я уверенно решил поставить им шах и мат. Ультиматум, объявленный в критический для системы момент.

Да я просто сорву им их долбаный «партийный праздник»! За изуродованное исполнение «Героической» перед «важными чинами» организаторам концерта не сносить головы! Им грозила бы не просто выволочка, а может и крах карьеры, возможно, исключение из партии и забвение. Но я не хотел навредить Ю. П. Х. Найти литавриста и ввести его в программу до концерта он не сможет. В городе К. это было нереально. И тогда я решил, что сделаю проблему Ирины личной проблемой организаторов и, опосредованно, тех, кто над ними стоял.

Дирижер поднял голову и с удивлением посмотрел — мол, ты чего ещё здесь? И почти сразу сказал:

— Понятно! Что-то случилось?

Тянуть я не стал и объявил:

— Дорогой и многоуважаемый мною Ю. П., вынужден сообщить, что я оставляю и ваш оркестр, и ваш город. Мне здесь не рады, поэтому я заканчиваю эту практику. Да, вас уважаю, однако этого недостаточно!

— Так, понятно, — хладнокровно ответил дирижёр. — Предлагаю пройти в буфет и спокойно поговорить о насущном.

Я, конечно, понимал, что для своей «операции» выбрал влиятельного человека. А Ю. П. понимал масштаб катастрофы, если я брошу всё нахрен и уеду. «Героическая» симфония без литавр — это провал. Ему было бы проще включить связи, авторитет, употребить власть и привести в чувство оборзевших педагогов, чем объяснять в обкоме, почему на сцене вместо литавр зияет дыра.

Но главное — я не просил, я констатировал факт. И он звучал так: мне наплевать! А свободному человеку советским функционерам нечего было противопоставить. У меня была Одесса, профессия и внутренняя свобода, а у них — только страх.

— Я очень внимательно тебя слушаю, — Ю. П. смотрел мне в глаза и ждал.

— Ну вы же знаете, как училище издевается над моей девушкой. Всему есть предел, и терпеть я не стану. Покупаю билеты — мы уезжаем, и плевать!

Похоже, он сначала опешил и сказал:

— Я не в курсе. Даю слово. Выкладывай. И подробно, пожалуйста.

Не знаю почему, но я ему поверил и в деталях рассказал о травле в училище.

— Ну что же, очередная подлость педагогов. Подлость и малодушие, — брезгливо отозвался Ю. П. — Но я совсем не удивлён. А ты мог бы сообщить мне и раньше — не было бы развития...

— А что, вы можете остановить процесс? — спросил я.

— Да, могу! И завтра же остановлю. А директору училища я позвоню нынче вечером, и ни один волос более не упадёт с головы твоей девушки — я обещаю!

Следующим утром забежал ко мне на Кущёвку контрабасист оркестра — мой приятель Генка Коган. Сказал, что Ю. П. звонил его родителям (они дружили) и просил передать, что ждёт меня в час дня возле училища.

Я поблагодарил, попросил Когана передать Ю. П., что приду обязательно. У меня встреча с Виталиком в клубе в двенадцать — это рядом.

К часу был у училища. Я никогда не опаздывал, уважал пунктуальность, однако Ю. П. уже ждал внизу у центрального входа.

— Привет, как у тебя настроение? — спросил Ю. П.

— Спасибо, дорогой дирижёр, я ценю вашу поддержку, а настроение боевое...

— Боевое не нужно — я вчера вечером по телефону все урегулировал. Директор пригласил нас обоих, он хочет уточнить нюансы, я ведь не всё знаю.

— Да, конечно, я готов. И спасибо, — подтвердил я.

Мы поднялись на второй этаж здания и проследовали в кабинет директора. Поговорили, даже посмеялись. Директор был весельчак, повеса, преферансист, любил женщин, вино и деньги!

Откуда я знаю? Из двух источников. Первый — он был приятелем и партнёром по преферансу отца Артурчика, Аркадия. А второй я предпочитаю приберечь на потом...

Выслушал он меня спокойно и подтвердил, что знает о нашей истории (кто бы усомнился). А после спросил, серьёзные ли у нас с Ириной отношения, и, получив утвердительный ответ, тут же вызвал в кабинет завуча.

«Ну и рожа», — подумал я, как только тот «залетел» в кабинет. Отвратный тип! Вот такие расстреливали... А завуч окинул меня всененавидящим, юдофобным взглядом, выражавшим всю его суть, которая и так легко считывалась.

— Слушай, — очень фамильярно обратился к нему директор, — тебе придётся занять его место в оркестре. — Это директор обо мне говорил. — Я назначаю тебя литавристом!

Директор аж светился от своей шутки...

— Сможешь? Не подведёшь партию? Ты же коммунист!

— Нет, только кандидат – пропищал завуч. Он сразу сообразил, что назначен козлом отпущения

— Это же я давал тебе рекомендацию в партию? Точно я! — Директор явно над ним глумился.

Завуч молчал — сукин сын понял, что отыграются на нём.

— Вот, можешь сразу получить график репетиций от Ю. П. — нашего дирижёра.

Невооружённым взглядом было видно, что завуч боялся директора как огня. Он что-то неразборчиво мямлил и смотрел взглядом побитой дворняги то на директора, то на Ю. П.

До этого момента Ю. П. не вмешивался, сидел в кресле директора, наблюдал и перелистывал устав КПСС. Демонстративно листал страницы, как будто намекал, что в партию ты, «Ерик», можешь и не попасть.

— Ты на литаврах играешь? — директор продолжил стёб. — С Третьей симфонией Бетховена справишься?

— Нет, не умею, — ответил зам, потупив рожу.

— А тогда какого х...а вы — кандидат в коммунистическую партию Советского Союза — срываете важнейшее партийное мероприятие? Если этот пижон (это он меня так назвал) уе...т назад в Одессу, кто будет играть Бетховена — ты?

О как! Пошло на крещендо - подумал я

Завуч был унижен, в мою сторону он не смотрел. Директор добивал его прямо здесь, на «арене».

Нет, причина выволочки завуча не в травле. Я был не настолько наивен, чтобы этого не понимать. Тут дело в другом, а мы с Ириной — лишь повод... Плевать — это их заваруха. Мне важен результат!

Ю. П. встал из-за стола, подошёл ко мне, подмигнул и негромко сказал:

— Ты подожди меня внизу, скоро выйду.

Я был чрезвычайно рад не присутствовать на их «партийной разборке». Реальный террариум — жабо-гадюкинг...

Ждать мне пришлось недолго. Минут через десять Ю. П. спустился к центральному входу и сказал:

— Организатором травли является этот тип, но тема закрыта — всё прекратится! Живите, любите и радуйтесь! — объявил Ю. П.

Он по-дружески-крепко пожал мне руку и ушёл.

А я Ю. П. за его участие и сердечность отблагодарить не забыл и с Третьей симфонией не подвёл! Но об этом — отдельный разговор...

Ну, разве что «на донышке».

После моего  общения с директором училища и дирижёром травля Ирины потихоньку сходила на нет. Самые радикальные гадюки — её преподаватель по специальности и ещё несколько особо отмороженных — утихомирились сразу. Похоже, им был отдан прямой приказ директора, другими словами — директива. Ну а те, кто этим «снейкам» посильно помогал, ещё подтявкивали какое-то время, но уже на piano. Тем не менее болото успокаивалось, и вскоре травля утихла.

Изменилось ли отношение педагогов к Ирине после того, как «сверху» прилетел окрик? Нет, конечно! Просто в «совковой» дегенеративной системе наступила гробовая тишина, и ожидание перспективы мелкой подковерной мести (не довелось).

Что выглядело омерзительно и смешно, так это то, что те, самые злобные, кто издевался над Ириной больше всех, становились такими кроткими, вежливыми, участливыми. Видимо, завуч с ними отлично «поработал» — с перепугу! Теперь же до летней сессии Ирины оставалось несколько месяцев, и угроз, что она её провалит, больше не поступало.

Интересно, что после моего ИПСО даже тётушки Ирины захотели со мной встретиться и пообщаться. Ну, я встретился — и поговорили. Разговор получился нормальный, без надрыва.

Одна из тётушек, та, что моложе, работала педагогом в институте культуры, и слухи о новых «покровителях» Ирины до неё дошли сразу. Ну а поскольку холопство, холуйство и патернализм в СССР никто не отменял, тётушки решили резко поменять курс и на время забыть о том, что я иудей — закрыть на это глаза, раз уж так складывались обстоятельства. Тетушки, как люди практичные, просто произвели переоценку рисков. Такие люди не меняются, они только меняют маски.

С той, что моложе — Людмилой, — я иногда пересекался: то на улице, то в кафе или у Виталика в клубе. Она была милой, улыбчивой, звала в гости, рассказывала об Ирине. У меня даже сложилось ощущение, что антисемитизма в ней нет. Ну, разве что «на донышке».

Кто не мирился, так это мама. Я с ней, естественно, не контактировал, но Ирина рассказывала о регулярном давлении с её стороны. Логично, что мать оставалась последним бастионом. Для педагогов и тётушек это был вопрос карьеры и удобства, а для нее — вопрос личного контроля над дочерью и глубоких черносотенных убеждений.

Эх, хорошо бы было Ирину от тётушек увезти, но куда? Я сам жил на раскладушке у Роберта. Не беда! До конца её сессии — три месяца, а после мы сматываемся в Одессу. Так что пока терпим, тем более что тётушки Ирину не «доставали» и, в отличие от её мамы, жалели. Они были намного умнее Маи и ломать девушку через колено не стали...

А пока, временно оставив «поле боя», предлагаю возвратиться к весёлой истории, если не сказать больше.

Оркестр Ю.П. уже несколько раз исполнял Scherzo Бетховена на разных площадках города. Шлифовал, обыгрывал, готовился к «великой дате» — Первому мая. В целом звучало неплохо, и Scherzo — почти по теме. Правда, наверное, Бетховен в гробу бы перевернулся, узнав, как используют его «Героическую», но не будем слишком предвзяты и вернёмся к музыкальной части.

Я был благодарен Ю.П. за поддержку и всячески старался отблагодарить.
 
С Бетховеном я справлялся без проблем — литавры свою задачу выполняли, но я хотел большего и поэтому, с разрешения Ю.П.(литавры не моя собственность), решил, что могу улучшить звучание котлов, немного поработав над ними как реставратор. Мне и раньше приходилось заниматься техническими вопросами: на гастролях всегда «то одно, то другое», — и я принялся за работу...

Как упоминалось ранее, литавры были старые, винтовые, с пересохшей кожей, однако медный корпус обладал благородным звучанием, если довести механику.

Главная проблема — закисшие и истёртые винты. Они препятствовали точной настройке, а настроить винтовые литавры во время исполнения — та ещё задачка.

Поэтому я литавры полностью разобрал, отчистил щёткой каналы и резьбы винтов — появился драйв. Смазал «губки» литавр сухим парафином (но это не точно, может, чем-то другим — сорок пять лет прошло), а вот над медью пришлось потрудиться. Медь — мягкий металл, и были вмятины, которые меняли объём котлов, искажая обертоны, но я подрихтовал — и вышло неплохо. А благородную патину трогать не стал — это звучанию не мешало.

Вот с кожей (на литаврах стояла натуральная кожа) пришлось повозиться. За долгие годы нахождения на складе филармонии кожа иссохла, эластичность пропала, и мне долго пришлось её увлажнять... но в результате получилось хорошо. Винты заработали, литавры настраивались легко, и сама кожа «реагировала» неплохо, а главное — литавры зазвучали! Они оказались обладателями красивого, уникального тембра. Всё-таки германцы умели строить.

Когда всё было готово и я сыграл Scherzo на отреставрированных котлах в первый раз, Ю.П. был в восторге, просто на «седьмом небе», ну а я был удовлетворён тем, что смог дирижёра отблагодарить.

И вот наступил великий день — славный советский праздник, Первое мая.
Уже отгремела первомайская демонстрация трудящихся, и кое-где новые «трезвенники» СССР, одурманенные коммунистическим фарсом, казались хорошо подвыпившими.

А ведь не должны были! Милицейские «канарейки» уже рыскали по дворам, выискивая тех, кто не донёс «радость» до дома. В воздухе пахло не только черёмухой, но и дешёвым одеколоном, которым пытались сбить перегар перед патрулем. В то время Андропов стремился загнать всех в стойло и отрезвить СССР дисциплиной, а страна ответила тихим саботажем и первомайским перегаром. Но это их терки, а мы обратимся к музыке...

Праздничный, торжественный концерт в областной филармонии был назначен на пять вечера. Оркестр Ю. П. должен был играть Scherzo. Это был большой сводный концерт творческих коллективов города. Вокальные, танцевальные — какие были — помпезный концерт.

Scherzo у оркестра звучало неплохо — все же четвёртое исполнение, и дирижёр был доволен. Меня радовало, что это последний концерт сезона. Я собирался откланяться и уехать в Одессу на недельку. Были дела. Нужно подготовить мою одесскую квартиру и ещё кое-кого к приезду Ирины, а после вернуться и дождаться конца её сессии.

И вдруг ни с того ни с сего, не могу объяснить, что-то произошло. То ли я простудился, то ли какой-то «грипп» подцепил, но буквально за час до начала концерта почувствовал себя так, словно по мне танком проехали.

Сразу решил: лучшее, что можно сделать, — посетить буфет филармонии и выпить горячего чая. А ничего другого и не мог...

За прилавком стояла знакомая буфетчица, и я попросил приготовить мне чай.

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказала буфетчица, — заболел, что ли?

— Да вот, Клавдия, — не то простыл, не то грипп, а мне играть через полчаса.

Я всегда звал эту буфетчицу Клавдией, хотя все звали Клава. Мне не нравилось имя «Клава» — звучало не по-джазовому, неуважительно. А Клавдия — красиво, ну, мне так казалось. Она — дама «бальзаковского возраста», на сто процентов выглядела советской буфетчицей начала 80-х!

В это время мода в СССР представляла собой микс из строгого государственного ГОСТа и желания женщин выглядеть «загранично». И, наверное, поэтому моя знакомая Клавдия всегда носила стрижку «гарсон» с густой чёлкой, накрахмаленный белый чепец, пользовалась хной и, как норму, — фартук, украшения, макияж... И ещё! Она ценила, что я звал её Клавдией, а не фамильярно «Клава».

— Слушай, чай не поможет! Тебе нужна водка с перцем и ещё кое с чем! У меня есть, — подмигнула Клавдия.

— Водка — нехорошо, мне играть. Как бы не «вставило», — улыбнулся я.

— Мой коктейль не «вставит», а уже через пять минут будешь огурчиком. — Полтора рубля, и это со скидкой, только для тебя, милый, — она засмеялась.

— Ладно, готовь коктейль, только не переборщи, и спасибо.

Я отсчитал полтора и положил в тарелку на стойке, а через пару минут получил своё зелье в удлинённом стакане.

— Это что, Клавдия? — спросил я. — Что в бокале?

— Водка, томатный сок, перец и несколько заграничных приправ — эксклюзив! Пей, «горец», не робей... «Кровавая Мэри» по моему рецепту...

Ну ладно, горец так горец — я не обиделся. Выпил содержимое из бокала и действительно минут через пять почувствовал себя лучше — намного лучше! Клавдия, спасибо, ну ты просто волшебница! Она просияла.

Время... Я поднялся на сцену, занавес еще опущен, оркестр настраивается — через пять минут начинаем. Я сел за котлы, тихонько подстроил литавры, поставил ноты на пульт и замер! Нот я не различал — они расплывались... Руки в порядке, ноги в порядке, а листы партитуры как в тумане, дымкой заволокло...

«Пять секунд»

Ох, Клавдия! Вот она — «карающая рука» советского общепита. Я совершил ошибку — доверился буфетчице, чьё представление о Бетховене было равносильно понятиям об «эксклюзивных заграничных приправах». «Коктейль» в сочетании с высокой температурой дал предсказуемый, но оттого не менее удручающий эффект — расфокусировку.

Пять секунд — у тебя есть пять секунд, чтобы взять себя в руки! — приказал мне мой внутренний голос. — Чёрт с ними, с нотами — они не нужны — у тебя есть память. Ты знаешь эту музыку наизусть, каждую ноту в Scherzo. Доверься интуиции: ты играл это Scherzo уже трижды, плюс бесконечные репетиции — зачем тебе ноты? Когда есть мышечная память и отличный слух, этого вполне хватит...

Представьте картину: занавес медленно ползёт вверх, в зале «партийная элита» в ожидании «триумфа», а Ю. П. вскидывает палочку...

Я собрался — доверился интуиции — я был готов и, вместо попытки разглядеть расплывчатые чернильные кляксы, включил «автопилот». Когда зрение отключается и сознание слегка «плывёт», включается то самое шестое чувство.

Здесь и сейчас я был свободен от партитуры. Мне не нужны были ноты: я следил за дирижёром, слушал оркестр, и синкопы в Scherzo звучали острее, атака — чётче. Я играл не по нотным знакам, а по памяти и по живому нерву Бетховена.

А Ю. П., который видел перед собой уверенного в себе литавриста, выдающего хорошее исполнение, даже не подозревал, что перед моими глазами — туман, а в желудке — «Кровавая Мэри» от буфетчицы Клавдии.

Нет, я нисколько не горжусь тем концертом. Я прекрасно понимал, что включаю не только академический опыт, но, увы, и джазового барабанщика, а это недопустимо!

Что поделать — конечно, было сыграно не блестяще, я-то знаю, однако и «провал» не случился. Клавдия, конечно, святая женщина, но «Кровавая Мэри» с перцем перед симфоническим концертом — это рецепт для каскадёров, а не для литавристов!

Я отдыхал после Scherzo. Сидел, пил чай и лопал бутерброд с сыром. «Первомайский концерт» продолжался, и в буфете, кроме меня да нескольких оркестрантов, покупающих «выброшенные» в честь праздника деликатесы, никого не было.

Внимательная Клавдия мне сказала: «Выглядишь намного лучше, джигит. Заходи чаще — буду тебя лечить», — и заржала.

О, если бы ты знала, дорогая буфетчица, какого напряжения стоил мне твой «Кровавая Мэри», но это моя вина — не твоя...

Предаться долгим воспоминаниям мне не пришлось. Прибежал Генка Коган и с лёту крикнул: «Тебя Ю. П. ищет! Просил меня тебя разыскать. Он в комнате отдыха, сходи к нему, а то мне влетит...»

— Вот оно! Началось! Понятно, что Ю. П. засёк «лажу». Он же абсолютник. Что ж, иду к нему — пусть казнит, оправдываться не стану. Смелость города берёт, но, видимо, в этот раз не взяла.

В комнате отдыха на мягком диване сидел Ю. П., но, увидев меня, по-юношески вскочил, подбежал (морду бить будет, — подумал я, — и поделом), а он схватил мою руку, трясёт и восклицает: «Спасибо тебе — спасибо! Замечательно было, просто великолепно! Ты раньше так не играл! Не подвёл старика — спасибо! И вот ещё что: я ставлю на обкоме вопрос о принятии тебя преподавателем в музучилище. С директором уже согласовал».

Всё, что я ему ответил, это: «Спасибо, дорогой дирижёр», — и добавил: «Служу Советскому Союзу».

Ю. П. иронично улыбнулся. Похоже, мы понимали друг друга без слов. Вот такая метаморфоза приключилась со мной аккурат первого мая 1983-го.


Третья часть

«Контора»

О том, что в Одессе есть «Дворец моряков», я узнал за пару лет до армейской службы. Дворец был репетиционной базой симфонического оркестра, куда меня направил мой педагог по специальности.

— Давай, начинай карьеру, — сказал он. — Сейчас самое время. Им нужен литаврист — ты подходишь.

В мои семнадцать — и литавристом — это серьёзный челлендж. Опыта у меня не было. Да, на академических концертах приходилось исполнять обязательную программу на литаврах с аккомпанементом фортепиано, но, как правило, это были технические этюды или короткие пьесы. Однако с живым оркестром — другое дело.

Несмотря на то, что дирижёр был добрым другом моего педагога, никаких поблажек для меня не делали, а как раз наоборот — сдирали три шкуры. И правильно сдирали! Первые пару репетиций я лажал. Техника и читка с листа у меня имелись, но этого недостаточно, и иногда я элементарно не попадал. Дирижёр не психовал (в отличие от меня) и после второй, уже не такой плохой репетиции, сказал:

— Возьмите партии домой и отшлифуйте.

Я так и сделал — с музыкой поработал. Мой первый опыт в оркестре — неаполитанские песни, и я простодушно купил пластинку с музыкой, сыграл все произведения дома на том-томах — и пошло дело…

Это я к чему сейчас вспомнил? А вот к чему. После армейской службы, когда я начал играть с Педро в «Интерклубе», нам принесли приглашения на какую-то необычную дискотеку — с американскими студентами. На приглашении вытеснено: «Дворец моряков». Вот и вспомнил — любил это место. Собственно, на гастроли с оркестром Д.М. в Италию меня не пустили, но всё равно ощущения остались. Хорошие эмоции…

Здание «Дворца моряков» — настоящая архитектурная жемчужина Одессы — находилось на Приморском бульваре, прямо в «сердце» города, а я эти места обожал! Франц Боффо — тот самый человек, который подарил Одессе Потёмкинскую лестницу, здание мэрии и многое другое, — был архитектором этого величественного сооружения.

Фасад здания, если смотреть со стороны Приморского бульвара, выглядел сдержанно, но очень элегантно, а интерьеры — просто шедевральные! Внутри сохранились великолепные залы. Советская "мелиха" понимала ценность «объекта», поэтому интерьеры поддерживались в образцовом порядке. Тогда ещё блестела позолота на лепнине, а дубовый паркет натирал до блеска штат сотрудников.

Само собой, здание стало «Дворцом моряков» после экспроприации у семьи Нарышкиных, хотя эти сведения для нашего повествования не так важны. А вот информация о том, что начало 80-х являлось для Д.М. временем его «золотого века» как главного культурного и досугового центра Черноморского морского пароходства, стоит упомянуть — и вот почему.

В ту эпоху ЧМП было богатейшим предприятием, и его базовый клуб на Приморском процветал. Для моряков, возвращавшихся из загранки, дворец был «окном в мир». В «Клубе интернациональной дружбы» в начале 80-х активно принимали иностранные экипажи. Проводились вечера дружбы, где советские моряки и иностранцы обменивались сувенирами — и не только....

В частности, танцевальные вечера - субботние танцы в Белом зале считались одними из самых престижных в городе. Попасть туда было непросто — требовался пропуск или членский билет работника флота.

А вот теперь главное — американские студенты и круизы!

В начале 80-х в Одессу регулярно заходили иностранные пассажирские суда (например, в рамках образовательных программ вроде «Semester at Sea» или обычных туров «Интуриста»). Для групп американских (и других западных) студентов в залах дворца устраивали «вечера интернациональной дружбы». Как правило танцы.

На таких дискотеках звучала музыка, которую в обычных советских клубах не допускали. Здесь разрешалось крутить ABBA, Boney M, Donna Summer и даже американские рок-н-ролльные композиции, чтобы гости чувствовали себя комфортно.

Ну а кто же туда попадал из советских? Да практически никто! Проникнуть на дискотеку с американцами для обычного одессита было пределом мечтаний, и сделать это было крайне сложно. А если кто-то и попадал, то эту массовку со стороны Одессы формировали из «проверенных» и тех, кто хоть немного владел английским.

Зайти «дикарем» с улицы было невозможно. На входе и внутри всегда дежурили «люди в штатском», которые допускали только по пригласительным. А в залах — кагэбэшники, следившие, чтобы общение не выходило за рамки дозволенного и не превращалось в «антисоветчину» или тупую фарцовку…

Дискотеки Д.М. часто проходили в малом зале или в фойе. Контраст между позолоченной лепниной XIX века, классическими колоннами и мигающей самодельной цветомузыкой создавал невероятную атмосферу. Тогда в Д.М. работал один из самых продвинутых диско-клубов. В нем была аппаратура, которую моряки привозили из рейсов, поэтому качество звука там было на голову выше, чем везде.

Педро на дискотеку не пошёл - он не любил тусовки, Георгий тоже отказался, несмотря на встречу с американцами, так что все три приглашения оказались моими. Не то чтобы я любил танцевать — не очень, — однако место классное, залы там будь здоров, а главное — дискотека для американских студентов! Ну и как её проигнорировать?

Вот поэтому я сообщил двум своим друзьям-разгильдяям, что представилась очень редкая возможность потанцевать с «голливудскими красотками», и пригласил их отправиться со мной. Ну и, как вы уже догадались, мы втроём около девяти вечера предстали в танцевальном - Зеркальном зале Д.М., плотно набитом американцами…

— Парни, это же новый альбом Карлоса Сантаны «Zebop!» — выкрикнул я. — Это мы хорошо зашли. Такая музыка в «совдеповском клубе» — невероятно.

В Зеркальном зале Дворца моряков, в самом центре дансинга, флиртующе-сексуально танцевали под музыку Сантаны несколько очень привлекательных девиц. Их отражения в зеркалах, сливаясь с ритмом динамиков, светом цветомузыки и куражом, создавали ощущение неистового карнавала.

Девушки двигались красиво, затейливо и элегантно. «Наверное, профессиональные танцовщицы», — подумал я. А от центра зала, как круги на воде, расходились в расширяющемся танце ещё человек тридцать, а может, и больше…

Мои друзья, А и Л, застыли на входе, как два встревоженных манекена. А, который считал себя знатоком женской красоты, судорожно поправлял воротничок своей модной футболки, а Л пытался абсорбировать музыку Сантаны, яркие вспышки света и множество джинсовых девиц в коротеньких шортах…

— Послушай, — прокричал прямо мне в ухо А, перекрикивая гитарное соло Карлоса, — если это «совдеповский клуб», то я — балерина из "большого". Откуда у них эта пластика в движениях? Они же не танцуют, они… позируют!

Я не стал отвечать. В центре круга одна из красоток — высокая блондинка в невероятно коротких шортах и майке с надписью «Santa Monica» — сделала резкий поворот, поймав мой взгляд в одном из зеркал. В её глазах не было «советской настороженности», только чистый азарт.

— Идём, — я подтолкнул парней в спины. — Другого шанса не будет. Если не сейчас, то завтра будем обсуждать «посевную».

Мы вклинились в толпу. Воздух был горячим, тугим, как тетива лука. Пахло жевательной резинкой и приятным дезодорантом — этот аромат в 81-м был верным признаком «заграницы».

Я оказался почти плечом к плечу с той самой блондинкой. Когда музыка сменилась на ритмичный Winning, она вдруг протянула руку и, ни слова не говоря, вовлекла меня в центр своего личного карнавала.

— You move very well, — пропела она мне в самое ухо, обдав ароматом чего-то сладко-эротического.

Мой школьный французский и примитивный английский, смешавшись в хромающий «суржик», едва не «провисли», но кураж взял своё.

— This is Odessa, lady! — выпалил я, стараясь переиграть самого Сантану на воображаемых барабанах.

Она рассмеялась — открыто, громко, запрокинув голову. Девушка как будто вплетала меня в свой танец. Приблизив губы к моему уху, она эмоционально пыталась объяснить, почему «Zebop!» Карлоса Сантаны — это вершина латин-рока, но я не уверен, что понял.

Между тем музыка стихла, танец закончился. Я демонстративно поцеловал ей руку и, оставив её в кругу танцующих, вернулся к своим друзьям.

Мои разгильдяи, кажется, забыли, как дышать. Они, не привыкшие к такой свободе и «расслабухе», почувствовали, будто их внезапно телепортировали на Бродвей.

— Слушай, — сказал мне А, не сводя глаз с центра зала, — а они точно… настоящие? Смотри, как двигаются. Наши так не умеют, наши боятся лишний раз бедром повести.

— Это свобода, старик, — ответил я, стараясь казаться спокойным, хотя внутри у самого ещё вибрировало от мощного баса. — Свобода и качественный «саунд». Ты слышишь этот звук? Это же JBL, а может, и что-то посерьёзнее.

Но стоило мне на секунду отвлечься от танцовщиц, как взгляд наткнулся на «декорации», которые не вписывались в «американский карнавал».

У тяжёлых бархатных портьер, подпирая золочёную лепнину, стояли несколько крепких «комсомольцев» в серых совдеповских пиджаках. Они не танцевали и не улыбались. Их взгляды, холодные и сканирующие, методично «прошаривали» толпу, отделяя заморских гостей от нашей «проверенной» массовки.

«Контора»! Среди буйства красок и звуков Сантаны эти серые тени напоминали о том, что мы всё ещё на Приморском, а не в Санта-Монике.

— Парни, — я слегка осадил друзей, которые уже были готовы ломиться в самый центр, — сильно не светитесь. И упаси вас бог начать выменивать у них что-то. Вон те ребята в углах — они не для того здесь, чтобы музыку слушать.

В какой-то момент ритм Changes захватил зал окончательно, и толпа американцев, повинуясь какому-то невидимому импульсу, начала смыкаться, вовлекая нас в свой поток.

Граница между «ними» и «нами» начинала стираться. Я ощутил морской бриз — запахи свободного мира, которые на одну ночь стали доступны в Зеркальном зале. Один из американцев, в футболке с логотипом какого-то университета, проходя мимо, хлопнул меня по плечу:

— Hey, man! Great beat, huh? Santana is super!

Я кивнул, лихорадочно соображая, как ответить.

— Yeah! «Zebop!» is a masterpiece! — крикнул я ему в ответ.

В этот момент один из серых «пиджаков» у стены повернул голову в мою сторону. За нами следили… Чрезмерное общение с американцами в 81-м — небезопасный квест. Но кто отвлекался на такие мелочи в тот момент…

Блондинка в джинсовой безрукавке внезапно остановилась прямо перед нами. Сверкнув белоснежной улыбкой, от которой у А окончательно отвисла челюсть, она громко спросила:

— You guys are local? Students?

— No. We are… musicians, — я постарался произнести это максимально небрежно, придав лицу выражение глубокого артистизма. — I’m a drummer — percussionist. Drums, timpani, you know?

Глаза американки округлились. Она явно не ожидала встретить на дискотеке в советском клубе специалиста по литаврам.

— Timpani? Oh, wow! Classical? My name is Julie, I’m from San Diego.

К нам тут же приклеился долговязый парень в очках, похожий на молодого Спилберга. Он бесцеремонно втиснулся в наш круг, сжимая в руке банку колы — диковинный предмет, который притягивал взгляды наших сильнее, чем сами девушки.

— Hey! I’m Mike! — проорал он, перекрывая гитарные запилы. — Is it true that you play rock music only in secret basements? Like underground?

Джули и Майк переглянулись и весело рассмеялись. В их смехе не было издёвки — только искреннее удивление. Для них мы были как инопланетяне, которые, оказывается, тоже знают Сантану.

Когда музыка вскоре затихла, а в Зеркальном зале включили «дежурный» свет, сказка подходила к концу. Толпа американцев двинулась к выходу, где у массивных дверей фильтр «Конторы» работал с удвоенной силой. Нужно было выходить так, будто мы — одна большая интернациональная семья, или, наоборот, сделать вид, что вообще не при делах.

Но знаете что? Мне думалось иначе — и снова рождался замысел на грани опасной авантюры. Опять, как уже не раз случалось в моей жизни, заиграла, заискрилась шальная мысль, и я произнёс:

— Парни, а почему бы не пригласить американцев к нам домой? Почему нет? Стоит дерзнуть!

— Ты больной? — выпалил Л. — Ты чекнутый! Знаешь, что контора с тобой сделает?..

Старший брат Л. жил в Америке, иммигрировал в начале семидесятых, и Л. «дул на холодное» — боялся чекистов как огня.

— Так и не ходи. Возьми А. за ручку, спрячьтесь за дерево и не дышите.

Я осознавал, что у меня могут быть проблемы, но остановиться уже не мог...

Я направился к красивому огромному автобусу, в который загружались американцы. Джулия не спешила заходить внутрь — возможно, подумала, что я хочу попрощаться. Молодой «Спилберг» — Майк — стоял рядом и, увидев меня, направляющегося к автобусу, крикнул:

— Hey man, what’s up?

Я приблизился к ним и сказал:

— Друзья, знаю, это прозвучит крейзи, но я приглашаю вас к себе домой на вечеринку с коренными одесситами — моими друзьями. Обещаю красивый вечер и экскурсию по Одессе...

Американцы не поняли, и я сказал по-английски:

— Friends, I know this sounds crazy, but I’m inviting you to my house for a party with native Odessans — my friends. I promise a wonderful evening and a tour of Odessa...

— Wow, that’s cool, — улыбнулась Джулия, посмотрев на Майка. — It will be great, but you would need to ask our guide first.

Они поднялись в автобус, а я оглянулся посоветоваться с друзьями, но их и след простыл.

Что ж, я отлично понимал, кто эти гиды — парни в серых шинелях с голубыми погонами.

— А, была не была, — сказал сам себе. — Бог не выдаст — свинья не съест.

Я поднялся по ступенькам в автобус. На переднем откидывающемся сиденье устроился человек в штатском. Молод, но взгляд — как стекло.

«Гид» остановил меня сразу:

— Ты куда? — спросил он.

Я наивно заглянул ему в глаза и сказал как есть:

— Я пригласил американцев к себе домой...

— Для чего? — вежливо спросил он.

— Познакомиться, пообщаться, показать им город. Но они сказали, что без вашего разрешения это невозможно.

— И что, они согласились? — улыбнулся чекист.

— Похоже, что да.

Я смотрел ему прямо в глаза, понимая, что это единственно верная тактика.

— Ну, забирай, если они согласны, — ответил чекист. — Но учти: послезавтра к одиннадцати утра американцы должны быть в отеле. Они уезжают.

— Не подведу, — сказал я. — Обещаю!

Майк и Джулия находились в конце автобуса, и мне пришлось прокричать:

— Guys, everything is all right! We received permission. You are allowed to go!

Майк и Джулия переглянулись, сказали что-то кому-то, поспешно встали с сидений и направились к выходу — а с ними ещё пять человек...

Тёплый вечер

Мы не спеша, мерным шагом шли по тёплым ночным улицам Одессы. Девушки-американки попросили отвести их в гостиницу «Киев», где они остановились: им нужно было переодеться и т. д.

Старый центр города был гостеприимен. Никаких ментовских патрулей или «конторских» нам не встречалось. Летняя одесская ночь — уже не жаркая, а тёплая — словно обволакивала…

Планы менялись: семь человек — это много, и в моей «двушке» было бы тесновато, поэтому я решил привести американских друзей к моему товарищу — фотографу и художнику Александру. Он жил неподалёку.

В доме постройки XIX века, на первом этаже, с собственным садиком, высокими потолками и большими комнатами — эта квартира идеально подходила для осуществления моего замысла. Тем более что Александр жил один: его родители были в экспедиции, а сам молодой хозяин, конечно, не спал — возился, наверное, с фотографиями или с очередной подружкой.

Не доходя до Греческой площади, нас разыскали мои друзья-разгильдяи А и Л. Сначала они меня потеряли (по их словам), но, к счастью, ненадолго. А и Л появились очень кстати, и, пока девушки были в своих номерах, мы обсудили обновлённый план, который состоял в следующем.

Я, гости и Л двигаемся к Александру — это недалеко, пешком минут двадцать, — а А отправляется к нашим одесситам-друзьям, чтобы созвать их на «форум» с американцами. Каждый, кто захочет присоединиться, должен захватить что-нибудь из еды и, если найдётся, алкоголь. Лучше вино, шампанское или, на худой конец, что покрепче.

Телефоны в то время были не у всех, зато отлично работали «сарафанное радио» и инициатива, и очень скоро я, Л и наши новые американские друзья звонили в дверь квартиры Александра. А он уже был в курсе — кто-то успел сообщить, — и встречал нас, конечно же, с одесским гостеприимством: ледяным шампанским и винилом Earth, Wind & Fire — неплохое начало…

Джули и Майк, услышав знакомые ритмы, начали танцевать прямо с порога. К ним присоединились и остальные гости. Александр уже разливал шампанское в бокалы, стаканы и даже чайные чашки (бокалов не хватало), а я открывал упаковки с каким-то бисквитом и ещё чем-то…

Представьте: американцы предполагали, что зайдут в обычную квартиру, а здесь — Earth, Wind & Fire, шампанское, Давид с Иисусом на фресках и полная свобода, покруче, чем в Санта-Монике…

Очень скоро квартира заполнилась гостями — нашими друзьями-одесситами. Все хотели познакомиться с американцами, но более всего им хотелось понять… Понять, как же американцы смогли оказаться у Александра дома. Никто не верил! Да я и сам не мог поверить.

Это была красивая вечеринка. Шампанское, танцы, смех и наивное веселье — всё как должно быть, когда тебе двадцать с небольшим. Музыка и смех не смолкали, и всё стихло не раньше пяти утра. Только тогда кто-то из наших одесситов отправился домой, а кто-то остался у Александра.

Завтра, точнее уже сегодня, наступал день, когда американцы хотели увидеть город. Увидеть его таким, каким он выглядит в реальной жизни. Одессу — неповторимую, уникальную и величественную.

И они её увидели — увидели нашу Одессу и, наверное, полюбили. А как же иначе могло случиться? В наш город нельзя было не влюбиться. Невозможно!

Вечером наша встреча повторилась. Уже не так неистово (все подустали), но всё же эмоционально! Вы спросите, чем мы их кормили, поили? Всё было элементарно — в складчину. Каждый принёс то, что смог. Американцы были неприхотливы и от нашей «советской снеди» носы не воротили. Главное — что вина, музыки и свободы было вдоволь…

Время пролетело незаметно, стремительно, оставив нам приятное послевкусие и память.

Ровно в 11 утра я привёл наших американских друзей к гостинице «Киев». Внизу, в холле отеля, их ждал куратор со «стеклянным взглядом». Я подошёл к нему и сказал:

— Всё как обещал. И спасибо!

— Молодец, не подвёл, — холодно улыбнулся он. — Привёл их вовремя, и всё прошло без эксцессов, без антисоветчины и фарцовки. Ну, держи, — он протянул руку. — Понадоблюсь — найдёшь меня на ул. Бебеля, 12, — он назвал своё имя.

— Спасибо, — ответил я и подумал: да не дай Господь у вас помощи попросить.

Я прощался с американцами сдержанно, без эмоций. Просто сказал: Goodbye, guys, it was a pleasure meeting you all — и ушёл.

И я не мог представить тогда, в июле 1981-го, что в далёком 1988-м стану искать контакт с кэгэбистом, тем более просить помощи у «конторы».

Но это уже совсем другая история…

Ялта

Здесь было очень красиво — Ливадия, ялтинский дом Ирины, построенный её отцом в начале шестидесятых. Дом стоял у дороги, в десяти минутах ходьбы от Ливадийского дворца и Солнечной тропы. Уникальный воздух — смешение морского бриза и фитонцидов из парка с вековыми кедрами и секвойями — создавал тот самый целебный эффект, ради которого в Ялту приезжали со времён Чехова. Действительно замечательная земля.

В самом деле, жить в десяти минутах от летней резиденции Романовых — значит каждый день гулять по тем же тропам, где ходили императоры. Ливадия обладала какой-то особенной, почти осязаемой магией: солнце, воздух, море — настоящий рай на земле.

Дома, построенные в шестидесятых, обладали самобытным шармом — в них чувствовалась душа, особенно когда они возводились отцами для близких. Легко представить этот мирный, комфортный дом, впитавший историю семьи и тепло южного солнца. Но всё же приветливый дом Ирины уютным был не для всех.

В августе 1983 года, когда я окончательно увёз Ирину в Одессу и между нами был заключён официальный брак, мы практически каждое лето приезжали в Ялту. А в 1984-м, после рождения нашей прелестницы — дочери Татьяны, «пэкидж-туры» в Ливадию стали традиционными.

Ирина любила свой дом, бабушку, сестру, но особенно маму. Маю она почитала и, по-моему, боялась. В любом случае Ирине там было и комфортно, и хорошо, что нормально. Откровенно говоря, я же приезжал туда исключительно ради Ирины и Танюшки. Для меня обстановка в их доме ощущалась неуютной. Почему? Я постараюсь объяснить.

Когда в 1983 году Ирина окончательно переселилась в Одессу и продолжила обучение здесь, жизнь наша была сладкой! Очень удобной. Отдельная кооперативная квартира, у меня престижная работа. Может, не супер денежная, но привилегированная. Ирина продолжила учёбу и воспитывала нашу дочь.

Мои родители (тогда уже пенсионеры) помогали с Татьяной. Представьте: Одесса, наши друзья, летом — солнце и море. Как по мне, так Ливадия со всеми её прелестями не представляла особого интереса. Всё то же самое было и в Одессе… А главное — мой личный комфорт. Ведь в ялтинском доме Ирины я являлся «чужим», и её родственники, возможно, неосознанно, а всё-таки «сигнальчики» мне время от времени да посылали.

Ну разумеется, я иудей, а иудеи — чужаки. И это ей-богу ощущалось: через пошёптывания за моей спиной, странные взгляды из-под лобья, быдловатые фразы без смысла.

Отец и бабушка Ирины откровенной нелюбви ко мне не проявляли. Тесть был хорошим человеком и далеко не глупым; любил пропустить стаканчик-другой и всегда приглашал меня разделить с ним компанию. Даже когда сильно был подшофе, ни разу нелюбви к евреям не выявлял. Я подчёркиваю — ни разу! А как известно: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Так что к нему никаких претензий.

Бабушка — его мама — набожная женщина, тоже относилась ко мне вполне лояльна. Но с ней мы практически не общались.

А вот мама Ирины — тёща — меня откровенно ненавидела: и за то, что еврей, и за дерзость, проявленную к ней в нашу первую встречу. Тёща убеждённо считала меня чужаком — пришельцем, отнявшим у неё дочь. И несмотря на то, что Ирина была счастлива с иудеем, «отметала» меня автоматически.

Я же к ней ненависти не испытывал — от слова совсем. Только презрение! И чтобы не размазывать мороженое по блюдцу, приведу пример.

— Ни одного раза за десятки лет я не назвал её мамой. Даже имени ни разу не произнёс. Да и в целом в общении с ней не нуждался и инициативу никогда не проявлял.

Главной и, пожалуй, единственной причиной моих посещений их ливадийского дома было стремление и необходимость оградить Ирину от «мамкиной» пропаганды. А тёща частенько обрабатывала дочку - бесцеремонно — даже при мне - не стеснялась. Поэтому я норовил Ирину с Танюшкой одних в Ялту не отпускать.

Тёща пыталась влиять, и чем сильнее она «трудилась», тем менее Ирина реагировала. Не ругалась с ней, не дерзила — просто молчала. Молчать Ирина умеет...

Относительно старшей сестры — ну, она клуша. Агрессивна тёща — сестра возбуждается, неагрессивна — молчит. Сказал бы, что в ней присутствовал антисемитизм — mild, хотя несколько раз выдавала, видимо не подумав. Жидом не назвала, но атмосферку создать сумела.

В конечном счете идти со мной на прямую конфронтацию никто из них не решался — понимали, что последствия не заставят себя ждать. Тем не менее, менталитет — сущность упрямая, а когда уровень культуры «на грани»... ну, вы понимаете.

Что касается их окружения, то оно было разным, и в целом я его не замечал. Что с этим дремучим народом сделается. Иудей для них — «foreigner», и п...ц.

Теперь, когда я изложил в двух словах свои мироощущения в ялтинском доме, можно приступить к вещам поистине существенным — я бы сказал, судьбоносным.

С приходом Горбачёва что-то начинало меняться, однако в первый год-полтора вектор перемен лично мне был совсем не понятен. С одной стороны чувствовалась «оттепель», а с другой — невероятный бардак.

В 1984-м, я был принят на работу педагогом в специальную музыкальную школу — единственную на тот момент в Украине, открывшую эстрадно-джазовое отделение. Как это случилось не ясно, ведь длань коммунистической ОПГ ощущалась везде и во всём.

Эти постоянные политинформации, какие-то лекции, зомбирующие коммунистической пропагандой мозги педагогов и т. д., и т. п. Когда меня принимали на работу, со мной было проведено собеседование в обкоме партии на предмет "социальной надёжности" — ну бред какой-то.

И вдруг вся эта совковая возня стала затихать. Повестки педсоветов постепенно изменялись в профессиональном направлении, прекратилась тупая пропаганда, преподаватели осмелели, стали открыто высказываться — в общем, страх потеряли.

А я, будучи скептиком, ко всему, что касалось «перестройки» и перемен, относился с подозрением, считаясь только с действительностью, которая была неимоверно зыбкой.

Но всё-таки кое-что менялось, и в 1987-м стало ясно, что открывается окно возможностей, чтобы из «немытой совдепии» соскочить. А когда на крещендо последовали первые реальные подвижки в вопросах эмиграции и Горбачёв стал разыгрывать «еврейскую карту» в переговорах с Рейганом, я понял: сейчас самое время, следующий шаг — за мной.

Не откладывая в долгий ящик, я позвонил в Австралию, обговорил с друзьями нюансы — и процесс пошёл. Каков он был?

Во-первых, сложные беседы с моими родителями-пенсионерами (они боялись). Всего один разговор с Ириной — его хватило. Однако самое сложное, практически невыполнимое, — было получить разрешение от родителей жены.

И поскольку такие вопросы решить по телефону не представлялось возможным, мы отправились в Ялту на очень тяжёлые «переговоры».

В 1987–1988 годах борьба за отъезд часто превращалась в настоящую войну внутри семей, и я был готов воевать. Но, к нашему удивлению, тесть согласился сразу — сказал коротко: «Я подпишу» — и подписал разрешение. Уверен, что тесть в глубине души всегда мечтал о свободе, поэтому и принял решение помочь дочери реализовать её собственную.

А вот тёща, с её «убеждениями», поняла, что эмиграция в Австралию — это навсегда. Для неё решение дочери - идеологическая смерть, предательство родины — никак не меньше.

Мая, почувствовав реальную угрозу потери контроля над дочерью и внучкой, включила свои ресурсы… А то, что Ирина выбрала меня и свободу, а не «фитонциды Ливадии» и "мамкины установки", вызывало у тёщи невообразимую злобу.

— Мы тебе Ирку не отдадим! — сквозь зубы прошипела она. И ни слова более…

Увы, нотариальные капканы было не обойти: в те годы для отъезда требовалось разрешение родителей. Это был главный козырь в руках остававшихся родственников. Так что Мая подписывать бумаги отказалась — это был шах. Из Ялты мы уезжали ни с чем.

Но я не привык сдаваться без боя, и дерзость, которую Мая так ненавидела, превращала «тёщины потуги» в мою холодную стратегию. Наши «американские гонки» лишь набирали скорость.

«Осел, нагруженный золотом, возьмет любую крепость» Филипп II Македонский (IV век до н.э.)

Тёща объявила войну. Всякий раз, когда Ирина звонила в Ялту, тёща сыпала угрозами:

— Я буду писать во все газеты! Я пойду в КГБ и заявлю на вас… Ну и всё в таком духе.

Маразм крепчал! Просьбы Ирины подписать бумаги лишь вызывали ещё большую злобу. В первую очередь ко мне, конечно, но и свою дочь она не щадила. Судьба семьи попала в зависимость от росчерка пера человека, одержимого надуманной идеологией и банальной злобой.

Её угрозы пойти в КГБ или в газеты не были пустым звуком. Статья в духе «Предатель Родины» могла подпортить мне жизнь, учитывая, где и кем я работал. Однако я был уверен, что основная причина тёщиного отказа подписать заключалась в страхе за себя любимую — боязни самой быть репрессированной из-за эмиграции дочери и зятя-еврея. Возможно, я ошибаюсь…

А здесь, в Одессе, была своя война — с моими родителями. Они не хотели эмигрировать, а я не хотел их оставлять. Эмиграция в их возрасте — колоссальный стресс, потеря статуса и привычного круга. Разумеется, я это понимал и действовал не спеша, щадяще. Ушло месяца три на уговоры, но, слава небесам, получилось их убедить.

Что касается Маи, то мне было кристально ясно с самого начала, - тёщу не переубудить, но Ирина надеялась. Верила, что сможет уговорить свою маму.

Время тикало — наступил 1988-й. Опасения, что «форточку» прикроют в любой момент, заставляли меня искать выход и, возможно, пойти на отчаянные шаги. Все документы давно были собраны и готовы к подаче, но без письменного согласия тёщи они не попали бы даже на стол ОВИРа — сразу в урну. И я решил действовать.

Товарищ полковник

Мой друг Эдуард, тот, что из театра «Ромэн», любил приходить ко мне на работу. И когда у меня была возможность — во время перерыва или студент казенил, — мы оставляли школу и отправлялись в наше любимое кафе через дорогу.

Кафешка находилась в подвале старого дома, была очень маленькой (буквально на пять столиков), а там, под тихую классическую музыку и уютный свет, мы с Эдуардом погружались в общение, философские беседы, некие размышлизмы.

Буфетчицы кафешки принимали меня за своего, знали, что я педагог из школы напротив, и поэтому всегда заваривали для нас знатный кофе со свежайшими «корзиночками», которые мой друг Эдуард очень любил.

Сегодня я был не в настроении. Весть от Василя Васильевича — армейского друга моего отца (они вместе воевали в Отечественную), — была неутешительной.

В своё время Василь Васильевич занимал высокий пост политфункционера где-то в обкоме. Правда, сейчас был на пенсии, хотя влияние и старые связи сохранил, открывая ботинком любые двери, а в моём деле помочь не смог. Так и сказал моему отцу:

— Гриша, я поговорил с кем нужно, но они не смогут помочь. В «конторе» нынче дикая неразбериха — они просто не хотят вмешиваться.

— Так что, Эдуардик, я всё перепробовал, и по всем направлениям — пролёт! Что делать — не знаю.

— Так ведь перестройка, старик. Нас ждут огромные перемены, — пошутил Эдик.

— Это точно! Закончится «перестройка» великой «перестрелкой» — попомнишь мои слова, дружище Эдик.

— А давай я с Людой поговорю, — отозвался Эдуард. — Ты знаешь мою сестричку: она очень умная и со связями...

— Ну можно, конечно, — ответил я, но без энтузиазма. — Хуже не будет.

Люда — двоюродная сестра Эдика и экстремально «пробивная» дама — «пробиралась» сквозь «тайгу» и «джунгли» разрушая любые преграды, и там, где застревали «дивизии», Люда проходила, как разогретый нож сквозь сливочное масло.

Плюс её муж — Саша — высокий, худощавый, в наколках и с продольным глубоким шрамом через всё лицо (последствия бурной молодости)— был из бывших и в определённых одесских кругах слыл «решалой». Так почему же не послушать умных людей? — думал я.

Мы пили отличный кофе, курили «Мальборо» (в те времена курить в помещениях не возбранялось), а я только и мог, что думать о проблеме и о том, как, чёрт возьми, её разрешить...

Уже этим вечером забежал ко мне Эдик:

— Старик, Люда с Сашей тебя ждут — поехали!

После недолгого, но очень конструктивного разговора с Сашей я немного воспрял. Настроение улучшилось: Саша обещал организовать личную встречу с начальником ОВИРа, и это могло стать лучшим решением вопроса.

Встреча с полковником, начальником одесского ОВИРа, была организована безотлагательно! Саша имел влияние, и через пару дней мы с Ириной расположились в комфортных импортных креслах в кабинете начальника, который принимал нас как давних друзей своего дорогого друга. Так и сказал: «дорогого друга».

Кто бы мог подумать, что встреча в ОВИРе вообще возможна. Аудиенция с таким функционером в Одессе в 1988-м сама по себе уже была чудом.

— Валяйте, ребятки, рассказывайте — чем смогу, помогу! — доброжелательно улыбаясь, сказал он.

Мы вышли из здания ОВИРа в полном недоумении, если не сказать — в шоке!
Во время встречи полковник выслушал меня очень внимательно, не перебивая, а после, обращаясь к Ирине, спросил:

— Речь идёт о вашей маме, я правильно понимаю?

— Да, о моей, — ответила Ирина.

И снова, обратившись ко мне (а беседовал полковник в основном со мной), он сказал:

— Послушайте, молодой человек, что я вам скажу: заплатите ей, предложите вашей тёще деньги. Поверьте, это единственный рабочий вариант. А статья, что вы мне показали из «Литературки», — ерундистика. Не повторяйте глупости «бумагомарак». Подпись нужна, и без неё ничего не выйдет!

Я сообразил сразу, понял суть предложения и, наверное, с идиотским выражением лица произнёс:

— Как, предложить деньги? Маме? Разве это возможно? Она не возьмёт!

И поскольку я звучал искренне, эмоционально, но глупо, начальник одесского ОВИРа мне ответил:

— Наивный вы человек, друг мой. Тем не менее предложите своей тёще выкупить подпись. Увидите — это сработает.

Ирина молчала, внешне она никак не реагировала. Мы поблагодарили полковника за «ликбез» и вышли из кабинета. По дороге домой почти не разговаривали, а я усиленно размышлял о том, что услышал. На тот момент я даже представить себе не мог, что в действительности такое возможно. Наивный был и доверчивый, хоть и барабанщик. И все-же, ослы нагруженые золотом, открывают ворота любой крепости.