Урок рисования

Урок рисован


Великое чудо — уметь рисовать. Рисовать карандашом — это чудесно. А если умеешь рисовать пером — о-о, какие эмоциональные и прекрасные вещи могут появляться из пока ещё не сломленного пера от тушёво-мягкого разговора. Говорят, Леонардо не просто любил рисовать карандашом, но у него были свои, им самим отлитые свинцовые стержни. Я отливал даже такую. Нашёл на улице ребро пластины от аккумулятора, расплавил её в пустой консервной банке от рыбы в масле и сразу вылил в форму стержня для карандаша, которую сам сделал из куска глины, поднятой с улицы с государственной клумбы.
Но речь не о коробочке. Однажды я в детстве восторгался работами отца. Сидим три минуты — и вот на листе река Арагви, приток реки Куры, и в середине вся история с первого века до сегодняшнего дня захлёбывается. Рассказывает папа: тут мосты построеные   и ещё римлянами при Помпеусе великом, которые, по обсуждению бывших жителей этого места, предполагалось, мосты построены из грязи и камня смоет с первым осенним  грибным дождём, но, говорил папа, стоит уже на 200 лет больше, чем история многих государств вместе взятых. Но речь не об этом, речь о том, как удержать смысл в картине.
Читатель заметил, наверное, каламбур этого непонятного рассказа. Это потому что в рассказе нельзя говорить обо всём. Так отец говорил в детстве своему ученику пятого класса, то есть мне. «Если так проникся рисованием — на тебе квадратик». Отец достал листочек из коробки цветных листов и выбрал не цветной листочек, что меня в детстве обидело, а самый тёмный, то есть чёрный. Прорезал в нём ромбиком окошко, как будто приоткрыл щелочку. Над окошком нарисовал крышу, под окошком — жучку, на самом окне — деревянного петушка и дал мне: «Любуйся и говори, что это».
— Это, папа, домик. Это, папа, в нём окно. А это?
— А почему-то в окне дырка.
— Ну чтоб смотреть в окно, — сказал папа.
Я улыбнулся и смотрю на него глазами непонимающего, но уже великого художника. Я понимал: моим настроением, моей тягой стать художником — я уже художник.
Папа сказал: научись наблюдать — и пошли мы вместе рисовать. Папа в тот день не взял ни мольберта, ни мой любимый ультрамарин, не взял даже марс коричневый (любил марс коричневый, слово нравилось, наверное, потому что с кобальтом ещё не был знаком). Я понимал, что секрет цветов и магия цветов — это отдельная закрытая тема живописных школ, и ни один нормальный живописец никогда не откроет свой секрет, как он рисует. От слова «никогда». Это закрытое табу, запечатанное всеми пятьюдесятью замками. И один из замков был нарисован на моём окошке, где и мне предстояло открыть самым главным ключом эту скрытую школу сектанта-дознавателя, экспериментатора и исследователя.
Я взял этот кусочек бумаги обеими руками и заглянул в щелочку.
Папа сказал: молодец, первый урок ты прошёл. И ты его сам прошёл — ты посмотрел мир через призму квадрата. Так и ходи и наблюдай.
Я ходил с этим картончиком и смотрел.Вот как это можно вставить коротко и очень по-твоему:
Я ходил с этой чёрной рамочкой весь день, как велел папа.
Не снимал с лица ни на секунду.
Прикрывался ею, как щитом.
Прошёл по всем улицам, по лавочкам, по дворам, заглянул даже в чужие курятники, и всё через эту маленькую дырочку.
И дошёл до самого дома соседки. Смотрел на тётю Зину — она целовалась со своим новым другом. Я его не знал, то есть знал всех предыдущих друзей, а этого не знал. Она повернулась ко мне: «Ромка, что ты делаешь?» — улыбнулась. «Это Ромка, соседний мальчик, немного странный, но добрый», — и продолжила целоваться.
— Ромка, может, хватит, — сказала она наконец, подошла к крану, помыла руки. — Пойдём.
Мы зашли в комнату одноэтажного дома, она посадила меня за стол.
— Рома, это что за картончик? — спросила.
— Папа дал, попросил не убирать с лица и запоминать, что мне в этом окошечке понравится.
— А-а, так ты рисовать учишься, как мой сын Андрей.
— Нет, — сказал я, — у меня система гениев, а не простых школьников.
— Ладно… И что тебе понравилось в этом окошечке? — улыбаясь, смотрела мне в окно.
Я был голоден и посмотрел на стол, где стоял графинчик водки, пачка сигарет «Аэрофлот». Я знал, что тётя Зина не курила и в этом доме вообще никто не курил, значит, курил новый друг тёти Зины.
— В этом окне мне нравится пирожок, — сказал я.
— О боже, возьми, Рома, сколько угодно.
Она поправила чулки, дала яблоки и сунула деньги мне в карман. Потом вышла в другую комнату. Передо мной стояло старое зеркало. Она разделась у зеркала и начала переодеваться, а тот мужчина обнял её и начал целовать тело в те места, где у мамы Андрея были груди. И даже засунул руку в трусики. Она дала ему лёгкую пощёчину и сказала: « тут, ребёнок, дурак».
Потом она вышла и сказала:
— Ромка, открой окошко, передай маме и скажи спасибо. И беги учись дальше своей уникальной системе. Передай папе — он очень понятно обучает детей.
А я всё ещё смотрел на маму Андрея. Она поправляла новый кружевной бюстгальтер — длинный, модный, но на размер меньше, чем надо. И из-под кружева, совсем незаметно для неё самой, выглядывал розовый сосочек — большой, как маленькая клубничка. Я никогда раньше такого не видел. Мне стало тепло и радостно-странно, и я был так счастлив, что у меня есть это маленькое окошко в картонке: меня никто не видит, а я вижу всё-всё на свете. Даже то, что, наверное, нельзя.
Я впервые понял настоящее преимущество моего волшебного квадратика — можно смотреть прямо и не бояться, что кто-то заметит, куда я смотрю. Папа, видимо, знал, что я боюсь смотреть людям в лицо и всегда смотрел вбок или вообще стоял спиной. Меня даже водили за это к доктору. Но в тот день доктор сказал: иногда это с возрастом проходит.
Деньги, что она мне сунула в карман, были не её, а мамины. Моя мама недавно одолжила тёте Зине, а та только что получила их назад от нового друга — прямо при мне, когда он дал ей в ладонь. «Передай маме», — сказала она. А я… я их потерял в тот же день. Нет, не потерял, а проел и промороженил: то эскимо у старухи на углу, то кусочек тортика в сельпо, то ещё что-то вкусное. Всё ушло сквозь мои пальцы, как песок. Дома я отдал маме пустой карман и честно сказал: «Деньги потерялись». Мама только посмотрела на меня, погладила по голове и ничего не сказала. Не обиделась. Наверное, тоже понимала, что через моё маленькое окошко иногда виднее, что по-настоящему важно, а что можно и потерять.
А слово «зарплата» я тогда всё-таки потерял по-настоящему: посмотрел через окошко, как смотрится продавец мороженого, потом продавец пирожков… и больше его в тот день не нашёл.
Когда я вернулся домой, папа посадил меня на мой большой стул. Он сам его сделал из двух маленьких лесенок, чтобы я сидел высоко и мог рисовать в особом ракурсе — это было такое секретное слово «ракурс». Иногда он сажал меня именно в это секретное место, чтобы никто не понимал, как это нарисовано. Дал мне листочек бумаги, картон (раньше его называли планшет для рисования) и попросил нарисовать что-нибудь интересное из увиденного. Я нарисовал кружева и розовый листочек от бюстгальтера мамы Андрея и попросил у папы розовый карандаш. Мама сказала, что у нас сегодня рисование только чёрно-белым карандашом. Я сказал: очень надо. Папа дал мне красный карандаш. Я начал рисовать сосочек тёти Зины, но кружок не получался, потом стёр, нарисовал заново и решил просто точечно закрасить. Папа тоже рисовал рядом, но портрет. Он знал все секретные замки в живописи, даже те, которые в академии давно не учат. Он знал даже секреты флорентийской школы. Я гордился своим папой.
Потом отец попросил показать мою картинку. Посмотрел долго, думал, что же за такая картина у меня получилась, искал в себе, в комнате мастерской , и потом сказал:
;— О, ты цветики рисовал, да? Клубнику?
;Я сказал: да.
;— А это что за листочки розовые? — спросил папа.
;Я сказал: это бюстгальтер тёти Зины.
;— А-а-а! — воскликнул папа и засмеялся. — Ты видел его на бельевой веревке? Он смотрится как цветок кактуса или клубника?
;— На неё, — сказал я.
;— А так она уже заляпана…
Я вроде бы догадался, что папа, наверное, подарил этот кружевной бюстгальтер тёте Зине, потому что у неё не так много средств на нужные красивые вещи.
А потом папа поставил мою работу в очень красивую раму, под стекло. Он раньше всегда говорил, что графические работы не нуждаются в огромных массивных рамах, это графика, она должна «дышать». Но тут он долго-долго любовался моей работой, что-то бормотал себе под нос, улыбался какими-то своими взрослыми мыслями. Потом сам выбрал самую дорогую раму, какую только нашёл, попросил меня подписаться на картине, а потом почему-то подписался и сам. Я был так счастлив, что на мою работу даже папа поставил свою подпись рядом с моей.
И ещё он оформил мою работу точно так же, как когда-то своё окошко для меня: взял чёрную бумагу, вырезал в ней окошко, сверху нарисовал петушка, снизу — маленькую жучку (я сразу узнал жучку тёти Зины и петушка тёти Зины), а в середину поставил мою картину — с розовыми листьями-кружевами и с дорисованной мной и папой клубничкой.
Моя работа до сих пор висит у нас дома.
Она прекрасна.
Мне очень интересно было постигать мир через это легендарное Зинино окошко отца.
Теперь всё.