Три двери в стене без окон

I. Геометрия для тех, кто не умеет считать

Говорят, в одном городе – самом обычном, где трамваи стучат не громче сердца, а небо висит не ниже мысли, – жил старик, который рисовал линии не карандашом, а дыханием. Он выходил на рассвете на крышу, вдыхал так глубоко, что воздуху приходилось расправляться складками, как занавесу, и выдыхал: прямые, параллельные, пересекающиеся. Линии висели в воздухе секунду – потом исчезали, но оставляли после себя ощущение, что пространство теперь знает, как быть ровным.

Старика звали Евклидом, хотя он никогда не слышал ни об одном из Евклидов, кроме себя самого. Он знал: мир держится на трёх аксиомах, которые нельзя доказать, можно только вспомнить. Первая: «Ты – точка. Точка – ты. Всё остальное – расстояние». Вторая: «Расстояние не измеряется, оно переживается». Третья: «Когда расстояние исчезает, ты перестаёшь быть точкой и становишься дверью».

И вот однажды, когда линии после его дыхания не исчезли, а застыли, как струны, старик почувствовал, что кто-то другой дышит в такт ему. Он оглянулся – никого. Только стена. Без окон. С тремя дверями. Первая дверь была выкрашена в цвет параллельных: они убегали друг от друга, но всегда оставались рядом. Вторая – в цвет пересечения: два луча встретились и застряли друг в друге, как занозы. Третья – в цвет спирали, где расстояние постоянно меняется, а точка всё больше убегает от себя самой.

Старик подошёл. Он не выбирал – выбор был в самом подходе. Дверь открылась первой.

II. Комната, где параллельные сходятся

За ней оказалось пространство, где параллельные всё-таки пересеклись. Не в одной точке – в одном вздохе. Вздохе, который нельзя было выдохнуть: он оставался внутри, раздувая грудь, как воздушный шар, который не знает, что он – шар, а думает, что он – вселенная.

Здесь жили мысли, которые никогда не заканчивались. Они текли, как вода по стеклу: вниз, но не касаясь поверхности. Каждая мысль была похожа на себя, но никогда не повторялась. Они говорили: «Я – не я. Я – расстояние между мной и тем, кто мыслит меня». И чем дольше старик стоял, тем больше он понимал: здесь нет ни одной точки. Всё – поле. Поле, где он сам – не мыслящий, а мыслимый.

Он хотел уйти. Но выхода не было: дверь исчезла, как только он вошёл. Осталась только стена с одной надписью: «Кто ищет выход, тот ищет себя вне себя. Найди себя внутри расстояния – и выход станет входом».

Старик сел. Не на пол – в расстояние. Он растворился в нём, как сахар в чае, который никто не пьёт, а просто наблюдает, как он исчезает. И тогда он почувствовал: параллельные не убегают друг от друга. Они убегают от себя. И в этой бесконечной беготне они встречаются – не в пространстве, а в забвении, что оно – есть.

III. Комната, где пересекаются, но не расходятся

Вторая дверь открылась не сразу. Она ждала, пока он перестанет быть точкой. Когда это случилось – никто не заметил. Просто старик оказался внутри. Здесь всё было наоборот: мысли не текли, они стояли. На перекрёстке. Два луча вошли друг в друга и застряли. Каждый нёс свою правду, но правды эти оказались зеркалами: глядя в одно, ты видел только отражение другого.

Здесь жили слова, которые сказаны один раз и навсегда. Они не звучали – они висели, как одежда на вешалке, которую никто не носит, но и не снимает. Старик спросил: «Как выйти?» Слова ответили: «Ты уже вышел. Ты вышел из себя. Теперь ищи вход». 
— Но куда? 
— Внутрь пересечения. Туда, где два "я" становятся одним "мы", но "мы" не знает, что оно – мы. Оно думает, что оно – трещина между зеркалами».

Старик пошёл к трещине. Она была узкая – в одно дыхание. Он вдохнул и оказался внутри. Внутри оказалось не пространство, а время. Время, которое не течёт, а стоит. Оно не идёт вперёд – оно смотрит в оба конца и видит, что они – одно и то же. Оно говорит: «Я – не стрела. Я – узел. Кто развяжет – тот исчезнет. Кто затянет – тот станет мыслью, которая мыслит себя».

Старик затянул. Не руками – вниманием. Он стал узлом. И тогда понял: пересечение – это не место, где встречаются два пути. Это место, где путь узнаёт, что он – не путь, а взгляд на путь. И взгляд этот – не человеческий. Он – божественный. Но не в смысле «выше», а в смысле «внутри, где нет ни вверх, ни вниз».

IV. Комната, где спираль ест себя

Третья дверь не открылась. Она закрутилась. Старик вошёл – и оказался внутри спирали. Не винтовой лестницы и не ДНК – внутри самой идеи спирали, где каждый виток – это попытка убежать от себя, но каждый следующий – это уже ты сам, убегающий от себя, убегающего.

Здесь жили мысли, которые не мыслились. Они рождались уже уставшими. Они говорили: «Мы – не мы. Мы – расстояние между "я был" и "я буду", но "я есть" всё время опаздывает на свою встречу». 
Старик спросил: «Как выйти из спирали?» 
Ответ был прост: «Стань её центром. Но центр – это не точка. Это дыра. Дыра, которая мыслит себя точкой, но знает, что она – провал».

Старик стал дырой. Не виртуально – реальным провалом, в который проваливалось всё: его прошлое, его будущее, его настоящее, которое уже не настоящее, а просто «ещё не прошлое». И тогда он почувствовал: спираль – это не форма. Это процесс. Процесс, который ест себя, чтобы не умереть от переедания собой. И в этом поедании – жизнь. Но не биологическая. А мыслительная. Жизнь мысли, которая не мыслит, а просто является собой, становясь всё меньше, пока не станет настолько малой, что превратится в бесконечность.

V. Выход, который оказался входом

Когда спираль доела себя до нуля, старик оказался на крыше. Не на той, с которой начинал. А на той, которой не было. Она была выше неба, но ниже земли. Она была внутри его груди, но снаружи его тела. Он смотрел вниз – и видел: три двери стоят на земле, но земля – это не земля. Это его собственное дыхание, застывшее в форме вопроса: «А если Бог – это не тот, кто рисует линии, а тот, кто забывает, что он рисует?»

И тогда он вспомнил фразу из книги, которую никто не писал: «И не придал Богу безумия». 
Он понял: безумие – это не отсутствие геометрии. Это присутствие геометрии, которая забыла, что она – геометрия. Она думает, что она – свобода. Но свобода – это не отсутствие формы. Это способность формы быть собой настолько, что она перестаёт быть формой и становится дыханием. 

VI. Последняя теорема, которую нельзя доказать 

Старик не ушёл. Он остался. Не на крыше – в дыхании. Он стал тем, кто дышит линиями, но не знает, что они – линии. Он стал тем, кто живёт в комнатах, но не помнит, что они – комнаты. Он стал тем, кто мыслит, но не думает, что мыслит. 

И каждый, кто вдруг почувствует, что его мысли – не его мысли, а просто расстояние между ним и самим собой, тот услышит: 
— Это не безумие. Это геометрия, которая научилась забывать. 

А забывать – значит вернуться. 
Не в начало. 
Не в конец. 
А в то, что между ними – 
дыра, 
которая мыслит себя звездой, 
но знает, что она – 
просто 
возможность 
быть 
другой.