Ч3. Глава 5. За каменной крепостью

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать пятую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история! Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 5. За каменной крепостью


Утро медленно вставало над Дикими горами. Солнце пряталось в облаках, и тусклый свет нового дня нехотя скользил по каменистым хребтам. Снег больше не падал, и ветер успел посдувать его с вершин. У подножий ещё белело необозримое полотно, раскинувшееся от края до края, но и оно постепенно скрывалось под осенними листьями.

Оллид шагал вниз уверенно и быстро, показывая дорогу. В руках он нёс седло для Туринара и меха с водой. Следом осторожно ступала Мирана с ребёнком в перевязи: Инара беспокойно ворочалась всю ночь и теперь спала как убитая. А в конце недовольно плёлся Гиацу с двумя сумками на спине. Брови его были нахмурены, на лбу залегли морщины, и чем ниже спускались путники, тем сильнее и тревожнее билось сердце семанина.

— Оллид-тан, мне это не нравится! — воскликнул он. — Посмотри, какое утро серое! Нехороший день! Вдруг это знак, что не стоит никуда ехать? Подумай, господин: ты и себя погубишь, и Мирану-тан… Что ж мне, чужую дочь одному в горах воспитывать?

Оллид остановился и повернулся к слуге:

— Гиацу, ты разве сам не чувствуешь, что ветер уже поменялся? Теплеет. Завтра-послезавтра снег растает, и тела воинов начнут гнить под солнцем.

Семанин поравнялся с ним.

— Прислушайся к себе, — предложил Оллид. — Ты действительно ощущаешь надвигающуюся опасность, или просто не хочешь отпускать меня, а самому оставаться с чужим ребёнком?

Гиацу бросил угрюмый взгляд на господина и, не ответив, зашагал дальше. Да тут же поскользнулся и кубарем покатился по склону горы. Мирана испуганно ахнула, но семанин ловко зацепился за каменный выступ и вновь поднялся. Колдун подобрал разлетевшиеся сумки и протянул их слуге:

— Ты торопишься, Гиацу. И твои суждения тоже поспешны.

Оллид вновь возглавил шествие, и семанин зашагал в хвосте, недовольно бормоча:

— Поспешны мои суждения! Можно подумать, он на прогулку собирается!..

Спускались долго, пару раз останавливались отдохнуть — Миране тяжело было угнаться за мужчинами, и она боялась упасть да ударить об камень дочь. Но потихоньку склон становился всё более пологим, и вот уже Лосиную гору обступил еловый лес, раскинувшийся у подножия. Женщина принялась озираться: где же, интересно, лошади? Но Оллид продолжал вести дальше. Тут и там мелькали округлые валуны, опоясывающие гору, а среди них попадались пушистые макушки невысоких сосен. Подтаявший снег звонко хрустел под ногами Мираны, но колдун впереди шёл совершенно бесшумно. Казалось, он парит над землёй. Но Оллид просто ступал по неприметным камням и кочкам, торчащим из-под снега. Женщина усмехнулась: неудивительно, что шагов колдуна вечно не слышно.

Из-за поворота донеслось радостное ржание — это Ерка приветствовала хозяйку, почуяв её приближение. Лошади паслись на большом лугу, и зелень травы ярко выделялась среди поседевших склонов. Рядом, прямо в горе, виднелось отверстие, вроде небольшой пещерки, где можно было укрыться от непогоды — там же лежали и сёдла со сбруей. Серая кобыла вскинула голову и двинулась навстречу людям.

— Ерка! — воскликнула женщина. — Ну, милая, как ты тут?

Она придирчиво оглядела лошадь: не исхудала — это точно. Даже будто поправилась. И ведь никакие хищники не явились! Гиацу оставил сумки и пошёл за сёдлами, а Мирана в недоумении обернулась к колдуну:

— А где твой скакун?

— Вот же он.

Женщина вздрогнула: чёрный, как безлунная ночь, конь вышел к ним из каменной расщелины. Казалось, он соткался из теней, спящих меж валунами — Мирана могла поклясться, что там никого не было ещё мгновение назад. Но конь, живой и горячий, стоял перед ней, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и под блестящей кожей перекатывались бугорки мышц. Да Ерка такому богатырю и в подмётки не годится…

— Какой красавец! — восхитилась Мирана.

Ей захотелось подойти ближе и коснуться коня, чтобы убедиться в его существовании, но отчего-то стало боязно. Гиацу тем временем принялся надевать сёдла на Ерку и Мара.

— Госпожа! — позвал он. — Помоги мне со сбруей. За десять зим я позабыл, как её правильно повязывать.

— Что ж ты, и на этого вороного красавца никогда её не надевал?

— Ему не надо, — отозвался семанин. — Оллид-тан на Туринаре так ездит.

— Правда? — женщина обернулась и увидела, что колдун в самом деле перекинул через могучую шею коня простую верёвку.

Небо светлело, но солнце пряталось за серыми облаками, тихо скользившими с юга. Тёплый ветер теребил гривы лошадей и волосы всадников, готовых вот-вот тронуться в путь. Вещи и съестные припасы уже были разложены по седельным сумкам, и Мирана сняла перевязь со спящей Инарой и протянула Гиацу. Тот принял ребёнка с опаской, и на лице его застыла обречённость. Женщина хотела как-то подбодрить семанина — ведь он будет нянчиться с её дочерью дня два, а то и больше! Но сказала лишь:

— Надеюсь, Инара не сильно испугается, когда проснётся.

Чёрные глаза наполнились тревогой:

— А что мне делать, если она сильно испугается?

— Вот, — Мирана достала маленькую куклу в красном узорчатом платье: — Это её любимая. Инара привыкла сидеть с чужими людьми. Я частенько оставляла её слугам, и кукла всегда спасала.

Гиацу спрятал игрушку за пазуху и вздохнул. А женщина натянуто улыбнулась: она тоже беспокоилась, отдавая дочь. Но Мирана видела, как бережен с ней семанин и как девочка сама тянется к нему, точно к родному. Сердце подсказывало: всё будет хорошо. Рядом с колдуном и его слугой словно не могло быть иначе.

Они удивительно напоминали ей Гарунду — такую же диковатую отшельницу, не желавшую ни богатств, ни славы, ни почестей, а просто делавшую, что хочется. А хотелось знахарке странных вещей: жить в одиночестве за Пустым холмом, украшать дом какими-то веточками да отдавать беднякам шкуры, которыми ей платили за лечение.

«Лучше бы себе на стены вешала! — сердилась Мирана. — У тебя здесь так дует! Зимой заболеешь и умрёшь!»

«Моя смерть уже ждёт меня, — отвечала обычно Гарунда. — Так что мне нечего бояться какого-то сквозняка. Не от него я умру».

«А от чего?»

«Поживём — увидим…» — загадочно отзывалась знахарка, и ветер врывался в открытое окно и принимался раскачивать сушившиеся под потолком травы…

Оллид уже вскочил на своего коня, и Мирана тоже оседлала Ерку. Один Гиацу остался стоять, сжимая в ладони поводья. Второй рукой он поддерживал перекинутую через плечо перевязь, словно опасаясь, что без этого она упадёт.

— Я пока пешком пойду, — проговорил семанин. — Мне что-то боязно в седло садиться с малым ребёнком.

— Путь неблизкий, — напомнил колдун. — Смотри, как бы ночь не застала тебя в дороге.

Гиацу кисло улыбнулся. И Оллид с Мираной, махнув ему на прощание, отправились на восток — туда, где кончалась Дикая гряда и вороная тьма парила да каркала над проклятой равниной.

Ветер летел им вслед, то и дело обгоняя лошадей и надувая всадникам плащи. Хмурое утро потихоньку делалось светлее, хотя облака по-прежнему плотно застилали небо. На земле, в сырых низинах и на каменистых возвышенностях темнели покрывала пористого снега. Казалось, ещё немного, и следы зимы исчезнут вовсе, однако Оллид знал: пройдёт дней пять, может, седмица, и ветер снова переменится и принесёт студёные метели с белых земель хёггов. И насыплет тогда высокие сугробы по всему алльдскому краю, и до весны уже не растаять им.

Мирана глядела кругом и не узнавала места. В прошлый раз её вёл здесь Гимри, но тогда стояла ночь, да и путь показался таким быстрым… Всего миг, и верного воина навсегда сдуло ветром, унеся к негаснущим чертогам Халльфры. Долины нынче не блестели, и всюду уже расползались зелёные и жёлтые пятна травы. Горы скидывали с себя преждевременную седину и гордо взирали на мир с недосягаемой высоты. Какой маленькой ощущала себя Мирана рядом с их величием. Она родилась, а горы много тысяч зим стояли тут. Она умрёт, а горы всё будут стоять. Она умрёт… Мирана сжала поводья. Что ж, рано или поздно все умрут. Она хотя бы знает, сколько ей отведено. Прямо как князь. Только Мьямиру суждено дожить до тридцать третьей зимы, а Миране — лишь до двадцать пятой.

Кони замедлили бег: потянулась под их копытами каменистая местность, испещрённая опасными расщелинами. Туринару всё ни по чём, а вот Ерка — простая лошадь и может сломать ногу, угодив в неприметную яму. Стих преследовавший всадников ветер, и стало слышно, как тут и там журчат горные ручьи, как шелестят ещё не опавшие листья на кустах и деревьях и как птицы скачут по веткам да звонко переговариваются меж собой. Мирана с наслаждением вдыхала запахи, которые доносились из пролесков, и вбирала глазами осеннюю красоту мира. Как нарядны казались ей Дикие горы… Каких только платьев не было на деревьях: и жёлтые, и рыжие, и багряные. И скоро всё это завянет да сгинет, как увядает любая жизнь.

Мирана бросила взгляд на молчаливого спутника. Что-то неуловимо изменилось после вчерашней песни, и пропало чувство, будто всюду поджидают ловушки да волчьи ямы. Теперь казалось, что буря миновала, и оттого дышалось свободнее, и слова давались легче. Может, завести разговор? И Мирана осторожно начала:

— Я слышала, что колдуны живут невиданно долго. Правда так?

— Правда, — кивнул Оллид. — Говорили, что Инг Серебряный даже видел, как боги сотворяли землю… Но он, конечно, не видел. Думаю, ему было две тысячи зим, а этот мир куда старше.

— А сколько прожил ты?

— Я? — колдун задумался: — Семьсот десять. Или семьсот двадцать… После сотой зимы я считаю лишь примерно.

Мирана вскинула брови:

— А хорошо сохранился!

— Это всё горный воздух, — отозвался Оллид, и на его лице мелькнула улыбка.

Женщина тихонько хмыкнула: надо же, и шутить умеет…

— Каково жить так долго? — спросила она.

— Мне не с чем сравнивать. Я всегда знал, что меня ждёт очень долгая жизнь. Каково?.. — колдун пожал плечами: — Ну, привычно.

— Должно быть, много успеваешь.

— Успеваю, — согласился Оллид и замолчал.

Мирана искоса поглядела на него: не хочет говорить дальше? Или не нравится такая беседа?

— Не одиноко тебе в горах? Я бы, пожалуй, зачахла без людей.

Колдун поднял глаза к затянутому хмарью небу. Облака покрывали его так густо, что не было видно краёв, лишь сплошное серое полотно, нависшее над миром. Такое же серое и сплошное, как тоска, которая порой охватывает сердце… Оллид вздохнул. Одиноко ли ему?

— Я не люблю людей, — признался он.

Мирана удивилась:

— Кто-то ещё сделал тебе зло?

— И да и нет. Я устал смотреть на войны, которые не могу остановить. Устал видеть смерть, которой не могу помешать, и слышать о болезнях, которые не могу вылечить, — Оллид помрачнел: — Ты всё думаешь, будто колдуну по плечу любая трудность. Почему ты решила, что я справлюсь с Белой смертью? Да и многим ли я помогу? Мои силы не бесконечны.

— Даже один спасённый человек может быть ценностью, — возразила Мирана. — Но, конечно, ты прав: я ничего не знаю о колдунах. Ты не помог мне с дочерью… Но хочется верить, что тебе по силам помочь другим — тем, кто ещё не стоит на пороге Халльфры, как стояла Инара.

Оллид отвернулся, и женщина испугалась, что он вновь рассердится из-за подобных речей — словно она продолжает настаивать на поездке в Лисью Падь. Конечно, Мирана не теряла надежды, но переговоры шли тяжело, и не стоило торопить время.

— Прости меня, Оллид, что я всё о том же, — поспешно добавила она. — Не одну зиму я смотрела, как Гарунда борется с Белой смертью и не может её одолеть. Смотрела, как безостановочно пылают погребальные костры за крепостной стеной. Матери приносили к знахарке умирающих детей, а я молила богов, чтобы Инару беда обошла стороной… Да глухи боги к мольбам, — Мирана с силой сжала поводья: — И страшно это! Очень страшно! Если бы ты только сам видел, то не остался бы равнодушным и понял, отчего я так молю тебя ехать.

Колдун и без её слов понимал, и сердце заранее болело. Сколько страданий зазвучит в голове, едва он ступит на лисьепадскую землю… Давно уже не лечил Оллид так много людей. Справится ли он? И мало того, ведь день за днём придётся оттачивать искусство быть незаметным, в котором мастерица, пожалуй, одна лишь Мевида. Вот кто способен в медвежьем обличье пройти по многолюдной площади, и никто её не заметит! А Оллид что? Плащ, конечно, поможет ему. Да всегда ли стоит на это полагаться? Вещи рвутся, теряются, а силы колдовские кончаются.

— Но я поняла и то, что нечто ужасное мешает тебе ехать, — продолжала меж тем Мирана. — И чувствую, что не вправе настаивать. Видно, врут все наши лисьепадские песни, что колдунам подавай только горы золота до небес. Да правда в этих песнях тоже есть: не уговорить мне тебя ни за какую награду… И больно мне оттого, что зря был проделан весь этот трудный путь и зря я сгубила людей, которых мы едем теперь сжигать.

В груди вдруг неприятно кольнуло, словно там заворочался ёж, и Мирана ощутила подступающий кашель. Что ещё за напасть? Женщина отвязала от седла меха с водой и сделала несколько глотков.

Оллид всё молчал. Он понимал, что лишь ищет повод, который даст ему внутреннее разрешение и дальше сидеть на Лосиной горе и ни во что не вмешиваться до конца дней своих. Таких поводов было много! Да ни за какой из них он больше не мог ухватиться, словно все они превратились в труху в тот самый миг, как эту женщину привёл к нему мёртвый воин.

Оллид всё крутил в голове песнь Мираны — об отряде, павшем на развалинах Гадур-града. А следом раздавался вкрадчивый голос Мевиды: «Не думаешь, что все, кто там гибнет, на твоей совести? На твоей совести… На твоей». На его ли? Нет, эту ответственность следовало бы разделить с Ингом Серебряным — ведь именно Инга, некогда жившего здесь, ищут все эти люди. А про Оллида, сына Калли, никто и знать не знает. А ещё — с лисьепадскими князьями, устроившими охоту на колдунов. С гадурскими воронами, разболтавшими всё Ровану. С Фёнваром. И в конечном счёте вновь — с Ингом Серебряным, отрубившим Фёнвару голову. Да только перекладывать ответственность можно бесконечно, но к чему это ведёт? К бесконечным жертвам.

Мирана поведала, что часть отряда была из личной княжеской дружины. Наверняка эти воины получили приказ во что бы то ни стало привезти колдуна в Лисью Падь живым. Но дружинники даже не знали, за что погибли. Они, пожалуй, считали, что князь хочет снять с себя проклятие и уговорить колдуна выступать в войнах на лисьепадской стороне. Да только Мьямиру нужно куда больше…

Кругом тянулись заострённые хребты гор. Каменной крепостью окружали они Оллида сотни зим. И всё равно не под силу им спрятать колдуна от собственных страхов. Может, и в самом деле настала пора распрямиться да посмотреть им в глаза? Накинутся ли они чёрной тучей? Растерзают ли так же, как растерзали воинов из Лисьей Пади?..

Колдун бросил взгляд на Мирану. Лицо её казалось бледным и печальным, и удивительным образом это злило куда сильнее, чем уговоры, доводы и мольбы. Как Оллид ни убеждал себя, что всё это не его дело и не его вина, что не собирается он никого лечить, только поможет Миране, проводив её до Ощрицы, а там и след его простынет, — но у него отчаянно ныло сердце.

Он даже чувствовал лёгкую зависть к Гимри, воину, едва ли дожившему до тридцать пятой зимы, но уже ставшему легендой. Ведь и правда, наверное, в честь него будут отцы нарекать своих сыновей… Колдун прожил куда больше тридцати пяти зим, а что помнят о нём люди? Никто даже не знает, что он существует. А те, кто знает, рано или поздно забудут, перейдя порог Халльфры.

Назваться лекарем, ехать в Лисью Падь, чтобы бороться с охватившей княжество хворью? Тогда, пожалуй, и об Оллиде сложат песню — может, и хорошую для разнообразия. Да только наверняка посмертно. Ведь, как ни скрывайся, но если больных будет много, колдун не сумеет долго бегать от князя. И повстречаются они однажды на узкой дорожке… А вот разойдутся ли, наверное, даже Дьяру не ведомо.

Оллид покосился на Мирану: вон люди — живут куда меньше, а как лихо распоряжаются отведёнными годами. Даже Гиацу не раз грозился умереть за господина. Дурак, да и только! И всё же…

— Оллид, — нарушила молчание Мирана, — почему ты убеждал меня, что не стоит договариваться с Халльфрой? Ты, помнится, сказал, что платой могут стать и чужие жизни. Неужто уже случалось подобное?

— Случалось.

Женщина повернулась к нему:

— Не расскажешь?

Оллид нахмурился и поджал губы — совсем как делал Гиацу, раздумывая говорить или нет. «Ну до чего похожи, — опять подметила Мирана. — Хоть и не сын с отцом, а все повадки у семанина — от господина. Перенял за десять зим!» Но Оллид молчал, и она с сожалением поняла, что он не станет ничего рассказывать.

— Не могу, — в самом деле ответил колдун.

Нельзя поведать о Фёнваре и не открыть, почему Инг Серебряный так отчаянно молил о его воскрешении. Почему готов был отдать всё, что угодно, лишь бы Халльфра вернула жизнь хотя бы в голову предводителя хёггов… Но раскрыв такое об Инге, да и о себе тоже, Оллид поступил бы не слишком умно. Смешно и представить: могущественный колдун, которому подчиняются все стихии, не способен поднять руку на своего врага… Лисьепадский князь дорого бы заплатил за эти сведения! И лучше Миране не знать их.

— Не могу, — повторил Оллид. — Скажу только, что жертв было много. Халльфра предупреждала: обмен дорого обойдётся. Просто никто в ту пору не понял скрытого смысла этих слов.

— Что ж… — протянула женщина. — Раз нынче она обещала, что возьмёт лишь мою жизнь, значит, так и будет?

— Трудно сказать. Я с Халльфрой дела не имел.

«Значит, не он менялся с кем-то своими годами», — поняла Мирана. А вслух спросила:

— Ты, должно быть, считаешь, что я зря так поступила?

— Боюсь, это может иметь последствия. Несмотря на обещание Халльфры.

Усмешка искривила губы Мираны:

— Как осторожно ты отвечаешь… Но мне и так все твердили, что я глупая баба. Я, считай, привыкла. Говорили, что надо просто дождаться, когда Инара умрёт, замуж выйти и новых девок рожать. А лучше — сыновей, конечно.

Глаза Мираны блуждали по горам, но не замечали их:

— Я понимаю, почему так говорили. Никто не верил, что наш отряд отыщет колдуна, ведь никому, даже князьям с дружиной, это не удавалось триста зим. Я и сама едва верила в успех. Но когда заболела Инара… Когда я увидела её побелевшее лицо… Я почувствовала, что всё леденеет внутри, словно Смерть идёт и по моим следам тоже. И поняла: если я не решусь сделать что-то сейчас, то не решусь уже никогда. Я боялась, что потеряв Инару, потеряю и волю к жизни. Это себе, а вовсе не ей я твердила всю дорогу, что в мире так много прекрасного, что нельзя вот так уходить… Я думала, будто уговариваю дочь не шагать за порог Халльфры. А на деле убеждала жить саму себя.

Мирана вздохнула и добавила:

— Я часто принимала плохие решения. Но всякий раз мне казалось, что именно эти решения — самые верные, именно они приведут меня туда, куда нужно… И что же в итоге? — женщина горько усмехнулась и подняла голову к небу: — Когда я выбежала той ночью на выступ Лосиной горы и увидела, что сама Смерть явилась за Инарой, то поняла: мне не вынести этого. Я потеряла верных воинов, сгубила служанку, не смогла уговорить тебя поехать со мной, и в Лисьей Пади так и будут чахнуть люди, и вдобавок моя дочь умрёт прямо сейчас… Было ли решение отдать ей свою жизнь опять плохим? Но я подумала: пусть хоть Инара живёт: может, её решения окажутся лучше моих.

Порой Мирана жалела, что отказала княжеским сватам. Жилось бы за Мьямиром в самом деле проще и легче и не случилось бы всего того, что пришлось пережить рядом с Дарангаром. Спала бы себе ночами, не спасала бы от мужа окрестных девок, да сама не страдала. И не ехала бы нынче по Диким горам — ведь не родилось бы тогда Инары, которая так тяжело заболела… Но не хотела Мирана за князя — всё внутри противилось.

Оллид слушал молча: разговорить его оказалось задачей не из лёгких. Это Гиацу изголодался по общению и готов был беседовать хоть с конём, хоть с ребёнком, а колдун, кажется, мог бы ещё семьсот зим не открывать рта.

— Совсем скоро я повстречаюсь со своими прародителями, — заметила Мирана. — Они спросят меня: «Что совершила ты в жизни?». А я отвечу… Что я им отвечу? Достаточно ли того, что я отдала жизнь за свою дочь?

Она прямо поглядела на Оллида, и отчаяние блеснуло в её глазах:

— Достаточно ли того, что я пыталась сделать хоть что-то? И не делала того, что считала неправильным?

Колдун покачал головой:

— Не мне судить тебя, Мирана. Как я могу сказать тебе, достаточно или нет, если в глубине души ты всё равно не согласишься с этим? Ведь ты сама себя судишь.

Мирана печально улыбнулась:

— Ты, верно, никому не хочешь ничего доказывать. И я завидую тебе ужасно. Это же такая свобода! Ты можешь просто жить, и жить ещё так долго…

— Я не свободен, — возразил Оллид. — Меня окружает темница, выстроенная из страхов. Не думаю, что это лучше, чем темница из твоих «недостаточно».

Темница из страхов? Мирана в недоумении огляделась: да ведь тут огромная каменная крепость! И колдун, который заговорил горы так, что никто живой не найдёт к нему дорогу. Женщина помолчала и решилась наконец задать терзавший её вопрос:

— Если ты владеешь силой ветра и способен сдвигать с места даже людей, отчего ты боишься князя?

Оллид нахмурился: он знал, что однажды этот вопрос прозвучит, да отвечать на него не желал. Ни к чему.

— Оттого, что не смогу долго обороняться. Я один, а у князя целое войско. Рано или поздно силы мои кончатся, и меня утыкают стрелами.

— Совсем не так рассказывают о колдунах в Лисьей Пади, — удивилась Мирана. — Правда у нас больше историй об Инге Серебряном. Об Оллиде я, кажется, ни одной не слышала.

— Инг был великий колдун, — серьёзно сказал Оллид. — Мне не сравниться с ним.

Опасные расщелины остались позади, но кони шли по-прежнему медленно, и всадники, погружённые в свои мысли, не подстёгивали их. С затянутого серой пеленой неба посыпал снег. Печально и тихо кружил он в тёплом воздухе, да таял, не достигнув земли. Затрясли поредевшими кронами деревья, и полетели с них листья, примыкая к снежному танцу.

Мирана накинула на голову капюшон и подумала: отчего же кажется, будто колдун не договаривает? Не получится долго обороняться? Он один, а у князя дружина? Похоже на правду, конечно. Да только что-то тут ещё есть… Может, Оллид связан какой-то клятвой, которая не даёт ему убивать людей? Может, даже все колдуны ею связаны? Ведь утверждала Гарунда, что они никому не вредят — не на пустом же месте она это выдумала. Да неужто нет клятв, которые нельзя нарушить, если по твою душу пришли с мечами и копьями?

Голос Оллида прервал её размышления:

— Я не осуждаю твоё решение отдать жизнь Инаре и не считаю его плохим. Пожалуй, мать и не могла поступить иначе. Хотя, конечно, я всяких матерей повидал…

Снег всё сыпал и сыпал, и белые занавеси застилали горы.

— Но тех, у кого душа болит за своих детей, всё-таки больше. Особенно мне запомнилась жена князя Рована.

Сердце Мираны заторопилось. Она повернулась к Оллиду, пытаясь скрыть изумление: неужто колдун раскроет подробности той давней истории?

— Знаешь ведь про княжну Улльгину? — спросил он.

Мирана кивнула, и ветер, усилившись, сорвал с неё капюшон да кинул горсть снега прямо в глаза. Холод побежал по рукам и нырнул под кожу.

— Улльгина тяжело болела, и Рован пригласил Инга, чтобы тот вылечил его дочь. Но было уже слишком поздно.

Да, Гиацу говорил об этом. Мирана ждала: прозвучит ли что-то новое?

— И тогда Инг поведал скорбящим родителям, что остался лишь один способ — обратиться к самой Халльфре. Если, конечно, она согласится принять жертву кого-то из них, — Оллид поглядел на Мирану: — Как ты думаешь, что случилось дальше?

— Они обратились к Халльфре?

— Нет. Князь принялся кричать на Инга. Он обвинял старика в том, что тот будто хочет его, Рована, смерти, ведь Инг предупредил, что Халльфра может забрать жизнь до последнего дня. И тут вскочила княгиня. Она бросилась к Ингу со словами: «Я могу! Что нужно делать?» — Оллид посмотрел вверх, и снег, падавший лицо, потёк каплями по щекам. — Я был там и вряд ли когда-нибудь забуду её отчаяние. Княгиня и впрямь была готова на всё, лишь бы её дочь жила. Но Рован отстранил жену и спросил, отчего же старый колдун не поделится своими годами — что ему несколько десятков зим? Да только Инг уже не мог ничем делиться.

Внимательный взгляд Оллида вновь вернулся к Миране, и она поняла: вот о ком шла речь ранее, вот кто уже отдавал часть своей жизни… Это был Инг Серебряный!

— Князь не поверил ему, и так они и не пришли к согласию, — подытожил колдун. — И Улльгина умерла. А за ней умерла и княгиня — от горя.

«А что стало с Рованом?» — хотелось спросить Миране, но она не осмелилась. Не расскажет ведь! Ещё и рассердится, что опять спрашивает. Однако Оллид неожиданно улыбнулся:

— Хочешь узнать про Рована? Уж прости, но поведаю только часть истории. У ссоры князя со старым колдуном была другая, более давняя причина, и Улльгина стала лишь поводом. Слово за слово, они сильно разругались, и Рован швырнул копьё Ингу в спину, едва тот отвлёкся. Даже я не успел помешать… Но старик вынул копьё из себя и кинул обратно. Он поразил князя насмерть и проклял весь его род. Так закончилась жизнь Рована и потянулись триста зим его проклятых потомков.

Ерка шагала по седой земле, и пожухлая листва то и дело шуршала у неё под копытами. Вспомнилось Миране, как ехала она сюда с отрядом, и дружинники всю дорогу спорили да гадали, как же всё случилось на самом деле. И кто-то — кажется, Тарм по прозвищу Кудряшка — всё кричал про копьё, а другие уверяли, что он всё путает, и не было никакого копья. Значит, всё-таки было… Как странно говорить с человеком, прожившим столько зим и видевшим своими глазами столько событий! Он — точь-в-точь как эти горы кругом: родился задолго до Мираны и умрёт, когда и следа её не останется на земле.

Она задумчиво стряхнула снежинки с лошадиной гривы. Похоже, обида Инга была велика, раз он пошёл на проклятие. Но в Мьямире, потомке Рована, не видать никакого сожаления. Лишь злость и отчаяние, с каждым годом становящиеся всё явственнее. И долго ведь предки его являлись сюда с мечами и копьями.

— Оллид, а какая участь постигла князей, что добрались до Дикой гряды?

— Печальная, — изрёк колдун. — Здесь легко заплутать, и раньше даже я не сразу находил дорогу к дому. Сейчас горы спят, но было время, когда они поднимались, чтобы найти себе новое место, и страшный грохот разносился по окрестностям.

— Горы… двигались? — поразилась Мирана.

— Да, когда-то они ходили, и это было по-настоящему жутко. Не дай Дьяр человеку оказаться на их пути! Говорят, потому их и прозвали Дикими — словно дикие звери рыскали они в ночи. Хотя, когда я сам впервые увидел их движение, то решил, что это скорее похоже на танец. Завораживающий каменный танец. Было в нём нечто красивое.

Оллид смолк на мгновение, а затем спросил, глядя вдаль:

— Как думаешь, что случалось с теми, кто являлся сюда в ту пору — когда горы ещё не спали?

— Что-то страшное, наверное.

— Да. Что-то страшное, — эхом повторил колдун. — Горы будто нарочно сдвигались так, что выводили путников прямиком к Гадур-граду.

Мирана дёрнулась, как ужаленная.

— Выходит… — медленно начала она.

— Выходит, многие погибли именно там, — кивнул Оллид.

«Неужели и Ринук не сидит в горе с рыжей шапкой?» — подумалось Миране. Да спросить она побоялась. Отчего-то легче было поверить в то, что Дикие горы в самом деле ходят по ночам, чем в то, что так много песен, которые она знала с детства, — сплошь небылицы. Но Гарунда ведь всю жизнь твердила о том же: «Шире гляди, шире! И своей головой думать учись, иначе не стать тебе великой, дочь Винлинга».

Ветер кружил подле всадников, цеплялся за остроконечные ели, что росли тут и там, и тоскливо шумел в них. Едва он отлетал подальше, как делалось сразу теплее и даже хотелось скинуть с головы капюшон, открывшись сыпавшему снегу. Но стоило ветру вернуться, и Мирана думала, что рагьяг у неё больно худ да рубахи под ним слишком тонкие. Хорошо бы Инара не замёрзла в пути!

— Когда-то и Рован был ребёнком, — продолжил меж тем Оллид. — Инг баловал юного княжича, потому что дружил ещё с его отцом, Гваром, и часто бывал при дворе. А когда Гвар погиб, старый колдун стал помогать новому князю, оберегая его от ошибок и защищая от нападок врагов. И чем это закончилось? Копьём в спину, — лицо Оллида приняло ожесточённое выражение: — Не хочу ничего сказать об Инаре, ей ещё предстоит вырасти. Но жаль будет узнать зим через двадцать-тридцать, что поступки её далеки от достойных. И смотрит на неё из окон чертогов Халльфры Мирана, дочь Винлинга, и горько сожалеет о принятом решении. Но договор с владычицей смерти не забрать назад.

— Тяжело тебя слушать, — призналась Мирана после недолгого молчания. — Конечно, сомнения терзают и меня… Да только я думаю, что счастливые люди не творят зла: им просто не за чем кидать копья в чужие спины. Если я гляну из чертогов Халльфры вниз и увижу, что сердце моей дочери охвачено ненавистью, мне, наверное, станет горько. Да не потому, что я пожалею о принятом решении. А потому, что дочь моя очевидно несчастна и не нашла для себя иного пути.

Удивление мелькнуло в глазах Оллида, и на лицо его тенью опустилась задумчивость. А Мирана вдруг добавила:

— С твоих слов я поняла, что Инг Серебряный был рядом с Рованом с младенчества и любил его почти как сына. Он жалел о том, что отдал князю столько времени и сил?

— Пожалуй, жалел, когда проклинал Рована. Только сильные чувства могут лечь в основу проклятия.

— А потом?

— Не знаю, Мирана. Я больше не видел Инга.

Снежный туман постепенно отступал, и вновь возникали вокруг очертания величественных гор. Многое проясняется… Но сколько же ещё вопросов, которые пока без ответов!

— Оллид, хоть ты и не рассказываешь всего, но кое-какие выводы я всё же сделала, — начала Мирана. — Я, конечно, убеждала тебя, что Мьямир будет щедр, если ты явишься в Лисью Падь, и что он с радостью тебя примет… Но ты ни на мгновение не поверил мне. А нынче я и сама думаю, что ошибаюсь.

Кони шли теперь вдоль лесочка, тянувшегося от подножия одной из гор. Тёмно-зелёные верхушки елей недвижимо и мрачно торчали средь ярко одетых деревьев и, казалось, всё кругом — и лес, и снег, и еле заметный ветер — прислушивается к Миране.

— Несколько зим назад князь сватался ко мне, да я отказала ему. Мать меня тогда обругала ужасными словами. Но, остыв, предостерегла: «Будь осторожна с Мьямиром. Он гнилой мальчишка!». Гнилой мальчишка… Это она так о князе, — покачала головой Мирана. — Она потом добавила, что и отец его, Гаранур, гнилой был. Да узнать больше мне не удалось — мама не хотела рассказывать. А обсуждать это с кем-то ещё я остерегалась.

Мирана внимательно поглядела на Оллида:

— Ты не любишь Рована… Оно и понятно: он у тебя на глазах убил твоего друга. Да только ты, сильный колдун, опасаешься и потомков Рована, и словно всех людей вообще. И сдаётся мне, неравные силы — лишь полуправда. Вот взять, к примеру, меня. Кто я такая? Слабая женщина. Явилась в горы, растеряв своих воинов. Я-то уж точно уступаю тебе. Но ты и ко мне относишься с подозрением, — Мирана, так и не прочитав ничего по лицу Оллида, отвернулась. — Ты не пытаешься убить нынешних лисьепадских князей, чтобы прервать их род и прекратить гонения на колдунов. Просто сидишь на своей горе, заняв оборону… Видно, по какой-то причине ты не можешь вредить другим, и это делает тебя уязвимым перед врагами. Только не можешь не от доброты душевной. Что-то куда более серьёзное сдерживает тебя. Иначе давно осталось бы от Лисьепадского княжества сплошное пепелище.

Она вновь украдкой посмотрела на Оллида и успела подметить усмешку на его лице. Но не язвительную и не горькую, а будто слегка удивлённую:

— Интересные выводы ты делаешь, Мирана, дочь великого Винлинга. Пожалуй, опасно отпускать тебя обратно к Мьямиру. Поведаешь ему мои тайны… Что я тогда делать стану?

Казалось, глаза Оллида смеются. Неужто понравились колдуну эти выводы? Неужто Мирана угадала?.. Она улыбнулась в ответ, решив, что теперь и пошутить уместно:

— Можешь проводить меня до Лисьей Пади да проследить, не разболтаю ли я чего лишнего.

— Ты коварна, — голос Оллида стал серьёзным. — Поставила меня в безвыходное положение: или оставлять себе твоего ребёнка, или провожать тебя с ним до дома. Ты, конечно, на второе рассчитываешь: куда двум мужчинам девчонку воспитывать? Но стоит мне появиться в твоей Ощрице, как окружат меня больные и не дадут уйти.

Печаль мелькнула в глазах Мираны:

— Я уговаривала тебя открыто и прямо, не помышляя о хитрых уловках.

— Я знаю.

Оллид уже не испытывал ни злости, ни раздражения. Даже вечная подозрительность, никогда не покидавшая его, отступала, точно морская волна во время отлива. Отчего-то хотелось верить Миране: совсем не похожа она на коварную женщину, плетущую козни за спиной. Ей удалось подняться над предрассудками, укоренившимися в Лисьей Пади и сделать свои выводы. И не было в голосе Мираны нынче ни мольбы, ни надежды, словно она в самом деле ничего уже не хотела от Оллида и только горевала о том, как всё сложилось. Колдун больше не являлся невесть каким божеством, на которое рассчитывает целое княжество. Нет, он стал обычным человеком, который лишь немного превосходит других. И он вдруг подумал, что ему даже нравится быть таким. И ещё ему точно нравилось говорить с Мираной.

Снег прекратился. Показались рваные края облаков, подсвеченные солнцем, и стихший ветер ласково коснулся обветренной заросшей щеки. Оллид хотел отмахнуться, отгоняя от себя и этот ветер, и принесённое им тепло — нечего им делать в его сердце! Да даже руку поднять не смог. Погреться бы немного и ощутить себя живым и нужным… Ощутить, как тепло заливается в трещины каменной крепости и плавит её изнутри. Больно только от этого… Очень больно.

Колдун кашлянул, стряхивая с себя невольные желания.

— Давай-ка лучше поспешим, — предложил он. — Ехать долго, да и погребальный костёр — дело не быстрое. Хорошо бы до темноты покинуть развалины Гадур-града: ночевать там — затея не из лучших.

И побежали кони во весь дух, точно пытались опередить ветер. Но смеялся ветер над ними и устремлялся в недосягаемую высь, где прятались за облаками чертоги Халльфры.



* * *


Читать дальше: «Погребальное пламя» http://proza.ru/2025/12/31/1895

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314