Платья из Финикса

Это был первый и последний концерт Black Sabbath, на котором я был. Пятое июля две тысячи двадцать пятого года. Вилла Парк, Бирмингем.

Сорок тысяч зрителей замерли в напряжённом ожидании под серым небом исторического стадиона. На сцене — массивная конструкция в виде чёрного трона, окружённая мониторами и динамиками. Воздух был пропитан предчувствием финала: сегодня Принц Тьмы должен был выйти на сцену в последний раз. Я стоял в толпе, чувствуя, как история творится на моих глазах. Концерт транслировался по всему миру, но быть здесь, дышать этим воздухом, было чем-то особенным.

Когда на сцену медленно вышел Оззи Осборн, поддерживаемый с обеих сторон, толпа взревела. Болезнь Паркинсона сделала своё дело — великий фронтмен больше не мог стоять, но его голос, когда он опустился на трон и взял микрофон, звучал с той же мощью, что и полвека назад.

Ведущим шоу стал голливудский актёр Джейсон Момоа (известный по роли Конана-варвара), один из самых преданных поклонников Black Sabbath в Голливуде, и это делало его своим среди нас. Он энергично объявлял гостей и в какой-то момент даже спрыгнул со сцены в мош-пит.
На сцену вышли Тони Айомми, Гизер Батлер и — впервые за двадцать лет — Билл Уорд. Оригинальный состав Black Sabbath воссоединился. Я слушал, как звучат War Pigs, Iron Man, N.I.B., и, наконец, Paranoid. Это была последняя песня, которую Оззи исполнил на сцене. Через семнадцать дней Принца Тьмы не станет.

Пресс-конференция, изменившая всё
VIP-зал, вскоре после концерта.
Журналисты окружают уставшего, но довольного Оззи. Камеры щёлкают, диктофоны горят красными огоньками.
— Расскажите какой-нибудь мистический случай из вашей карьеры, — просит репортёр BBC.
Оззи усмехается:
— Это было в семьдесят восьмом, последний тур с оригинальным составом перед моим… первым уходом. Продвигали «Never Say Die!». Гастроли: май — Шеффилд, декабрь — Альбукерке. Год тяжёлый: мы устали друг от друга, альбом получился, скажем так, не самый удачный. Но арены всё равно забивались под завязку.
Он делает глоток воды.
— Сначала нас открывали Van Halen. Молоденькие пацаны, барная группа из Лос-Анджелеса, как мы думали. После тура с Kiss хотелось чего-то попроще…
Тони Айомми кашляет, поправляет очки:
— Да, помню Kiss. Чёрт, какое это было время!
Оззи кивает далёким взглядом:
— Семьдесят пятый, тур «Sabotage». Нам сказали: будет молодая группа Kiss. «Очередные американцы» — подумали мы.
— Мы тогда просто выходили, — вставляет Гизер Батлер. — Втыкали гитары и играли. Никаких особых эффектов.
— А потом появились ОНИ, — продолжает Оззи. — Четверо в боевой раскраске, платформы с небоскрёб. Джин Симмонс в костюме демона подходит ко мне за кулисами в Бостоне. Я ростом не мал, а он — башня.
— Что он сделал? — переспрашивает журналист.
Билл Уорд хохочет:
— Покажи им, Гизер!
Гизер, махнув рукой:
— Он просто наклонился, высунул этот свой длинющий язык и рявкнул: «А-а-а-ах!»
Оззи:
— А потом они вышли на сцену — огонь, дым, кровь… Мы стояли с открытыми ртами. До них рок-концерты были простыми: вышел, сыграл. Kiss превратили выступление в театр. После такого выходить без эффектов — как мертвому припарки.
— С тех пор мы поклялись больше их не брать, — усмехается Гизер. — Слишком хороши.
Смех зала.
— Но Джин подошёл, пожал руку: «Привет, я Джин Симмонс». Никаких понтов. Уважение навсегда, — подытоживает Оззи.
— И это был урок?
— Конечно. Женские группы, кстати, делали шоу ещё раньше. Сёстры Quatro — The Pleasure Seekers. Они были школьницами, сценические костюмы, длинные волосы вокалистки изображают мельницу, профессиональный свет, а барабанщица Арноне лупила соло по пятнадцать минут!
— После Kiss мы искали «что-нибудь попроще» — и нашли Van Halen, — улыбается Тони.
— А они, сами знаете, кем стали, — добавляет Оззи.
А перед выступлением 5 декабря в Финиксе нас предупредили: перед вами на день раньше сыграет новая heavy-metal-группа «Cesarines». Четыре девчонки, меньше года с основания — и уже бешеная популярность. Пропустить такое мы не могли. Приехали на день раньше и пришли послушать.
— Тоже шоу. Четверо девочек в свадебных платьях и изящных коронах давали сумасшедший контраст с музыкой которую они играли. Сценический свет, декорации. Играли невероятно: наши «War Pigs», потом «Stairway to Heaven» со своим текстом — философским, цельным, — говорит Гизер.
— После гигa они в баре втирали, что вокалистка — принцесса из древнего Багдада, а барабанщица — time machine! — смеётся Оззи. — Выпили крепко, и мы и они. Девчонки залезли на стол, спина к спине на четыре стороны света,  хлопают, топают, поют We Will Rock You синхронно вращаясь — разделись полностью, медленно и красиво, остались лишь короны и сандалии, и, вдруг исчезли! Растаяли в воздухе. Тоже медленно и красиво. Остались платья. Мы думали: белочка. Но все четверо видели одно и то же.
— На следующий день приходят снова, но постарше, нашего возраста, лет по тридцать, — продолжает Тони. — Лейла, Лиза и Полина с мужьями. Говорят: «Давно не играем. Приходите на наш последний концерт — Лондон, конец декабря». Мы пошли — а они там снова подростки.
Оззи разводит руками:
— Никто не верил тогда, не поверит и сейчас. Платья я им вернул, на том самом концерте в Лондоне — закончил Оззи, разводя руками. Тут он увидел меня и неожиданно помахал рукой как старому знакомому.
— И знаете, что нас добило в тех же Cesarines? — Оззи прищурился. — Не только то, как они исчезли. А то, что они напомнили нам, кто на самом деле изобрёл Heavy Metal. Мы, мужики, думаем, это мы. А вот хрен там.

Он постучал пальцем по столу.

— Ещё до нас были сёстры Quatro. The Pleasure Seekers, потом Cradle. Patty  Quatro на гитаре — это была просто стена звука. А Nancy? У неё были волосы до задницы, прямые, чёрные. И она ими крутила «мельницу» на сцене! Сейчас каждый патлатый металюга так делает, а тогда мы смотрели и думали: «Она же шею сломает!». И барабанщица их, Darline Arnone по прозвищу Tamper… Две бочки! У Кита Муна это был хаос, а она лупила как дизельный мотор. Ровно, мощно.

Оззи усмехнулся.

— Мы смотрели на этих девчонок из Детройта и понимали: время гаражных репетиций прошло. Надо делать шоу. Надо быть машиной. Cesarines в семьдесят восьмом были такими же. Только они ещё и растворились в воздухе, чертовки. Уверен, они и на этом концерте были.

Я слушал и думал, что это просто очередная байка рок-звезды. Как же я ошибался.

Встреча, разделившая жизнь на «до» и «после»
В коридоре за сценой, где шум стадиона уже стихал, ко мне подошла высокая пожилая женщина с длинными седыми волосами, в майке Iron Maiden и кожаной юбке.
— Вы журналист из Москвы? — спросила она по-русски без акцента.
Я молча кивнул, ошеломленный.
— Я Джина, или Полина, как больше нравится, барабанщица Cesarines — та самая машина времени, — продолжила она, как ни в чем не бывало. — Сейчас изучаю двадцать первый век: академгородок Новосибирска, физфак Новосибирского государственного университета, муж Константин, сын Максим, невестка Зара — скоро подарят внука. Каждый день исчезаю на час или два: возвращаюсь в свой кабинет академика в Институте времени двадцать третьего века. Работа такая.
— А остальные участницы? — с трудом выдавил я.
— Я порой ношу цветы на их могилы. Юность безвозвратно ушла. И жизнь имеет свойство заканчиваться. Мы можем вернуться в тысяча девятьсот семьдесят восьмой, но лишь наблюдателями, вернуть свою юность нельзя. Самосознание движется линейно, термодинамику не обманешь.
— И всё же вы возвращаетесь?
— Чтобы помнить, какой была.
Она протянула мне флешку.
— Запись нашего последнего концерта. Можете публиковать.
Мой мозг отказывался верить в происходящее, но журналистское любопытство взяло верх.
— Кто, как, и главное зачем, вас создал, или «переделал» в машину времени?
— Не знаю. Постоянно пытаюсь выяснить — пока глухо.
Полина помолчала и неожиданно  предложила:
— Хотите на наш концерт в Лондон на пару часов?
Я ответил утвердительно.
— Смотрите молча, если захотите что-то спросить — советуйтесь со мной. Согласны?
Я вновь ответил утвердительно.
И в следующую секунду мир вокруг меня поплыл.
Двадцать восьмое декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, клуб Marquee в Лондоне. Мы просто… появились там. На сцене — четыре юные девушки в коронах и сандалиях, и зал ревёт от восторга.
Запели песню про невероятно красивую царицу Астинь, которой ее муж приказал выйти перед его гостями на его дне рождения в короне, чтобы похвалиться её красотой.
Когда эта песня завершилась, Оззи поднялся и протянул им платья. Он подобрал их на столе в баре после их стриптиза и исчезновения, сохранил и принес на концерт, чтобы передать.
Девочки красиво и элегантно облачились в них прямо на сцене, вновь став похожими на невест.
Зрители поняли, что, видимо, так было задумано, и зал заревел овациями.
Затем Лейла пела «Stairway to Heaven», но с другим, своим, слегка измененным текстом. После была песня про юную поэтессу, в которой угадывалась история про Анну Ахматову, за ней песня про маму, которая заботливо кормит завтраком повзрослевшего ребенка.
Юная Полина отбивала сумасшедшее соло на барабанах. Пожилая Полина стояла рядом со мной и шептала:
— Мы думали, будем играть вечно. Но взросление неизбежно. Это наш последний концерт. Лейла выходит замуж.
Когда мы, растаяв в воздухе, голые и в стельку пьяные, вернулись из Финикса в бани древнего Багдада, Лейла едва держалась на ногах. Не разбирая дороги, она забралась в ту самую кровать, где спал наш незваный гость — местный вор-робингуд, спрятавшийся от стражи в банях. В темноте они нашли друг друга на ощупь и предались друг другу так, будто знали друг друга всю жизнь.
Утром, когда они уже отдавали себе отчёт в том, что делают, Лейла предложила ему быть её мужем. Она родит двух сыновей и уже сейчас беременна, хотя ещё не догадывается об этом.
Это не магия, а технология будущего. Она не возвращает юность — только позволяет ещё раз взглянуть на неё со стороны.
Ночь только начиналась. После концерта в Marquee Club кто-то предложил:
— Махнём-ка к Элис! Кто такая Элис? Прозвучало почти хором.

На служебной парковке нас ждал чёрный Mercedes-Benz 600 Pullman — шестидверный монстр. Восемь человек как-то умудрились втиснуться внутрь: юная клавишница за рулём, Оззи с Гизером на переднем сиденье, Тони и Билл на откидных. Гитаристка Лиза устроилась у окна с миниатюрной Лейлой на коленях. Седая Полина заняла центр заднего дивана, я примостился у другого окна с юной Полиной — высокой, но неожиданно лёгкой.

Гитары Лейлы и Лизы в роскошных кофрах и четыре короны легли в багажник. Двери захлопнулись с королевским лязгом. Лимузин покатился к пабу неподалёку от Букингемского дворца.
Внутри стоял роскошный концертный рояль Steinway. Пожилая версия клавишницы в элегантном платье — села за инструмент и заиграла «К Элизе» Бетховена. Её юная версия стояла у барной стойки с бокалом Cola Cubes — приторного лондонского напитка-сиропа, любимого подростками 70-х — и наблюдала за своей старшей копией.
Через несколько тактов седая Полина подозвала свою молодую версию: 
— Пора тряхнуть стариной.
Юная Полина встала рядом со мной, и продолжила разговор как будто это говорила ее седая версия, а старшая легко шепнула что-то Элис. Королева кивнула и перешла на высокую ноту — и началось невероятное.
Руки Полины мелькали быстрее взгляда, барабаны пели как кипящий рой пчёл. Элис играла молниеносно, синхронно с каждым ударом. Паб замер в шоке, затем взорвался аплодисментами.
Оззи Осборн поднялся: 
— Holy… bloody… hell. Полина, ты не человек, машина!
Тони Айомми опустил взгляд: 
— Мы не зря пришли на этот концерт. Надо серьезно подумать о завершении карьеры, по крайней мере о паузе.

Юная Полина объявила: 
— Лейла торопится в Багдад, готовиться к свадьбе. Мы вас покинем.
Гитаристка Лиза вскочила: 
— Я с вами! Обещала помочь выбрать платье.
Юная клавишница кивнула: 
— И я обещала.
Четверо юных Cesarines медленно растворились в воздухе. Паб замер. Остались седая Полина, королева Елизавета, четверка Black Sabbath и я.

— Давай отъедем, чтобы не исчезать на глазах у всех, — скомандовала Полина.

Королева Елизавета пересела за руль, Полина устроилась рядом. Мы с музыкантами заняли задний диван и откидные сиденья — рокеры в своей стихии. Лимузин вырулил на пустую ночную дорогу. Вспышка — и машина растворилась в воздухе со всеми пассажирами.

Мы материализовались в саду XII века. Шёлк, сандаловое дерево, аромат шафрана. Гости на подушках.

— Свадебный подарок от Лизы Лейле и Аладдину.

Лимузин стал главной диковинкой Багдада.

Свадьба в древнем Багдаде была как сон наяву. Дворец утопал в шелках, стены украшали древние изречения. Гости расположились на подушках с вышивкой Cesarines за низкими столиками из сандалового дерева. Сорок фрейлин принцессы руководили сотнями слуг.

На пиру подавали жареного верблюда, плов с шафраном, холодный щербет. В саду стояла та самая аппаратура с концертов — и два музыкальных коллектива поочередно развлекали друг друга больше, чем гостей. Когда хорошо подвыпившие девчонки Cesarines привычно разделись на сцене, это вызвало небольшой скандал, но быстро переросло в восторженный хохот.

Между тостами и музыкой я узнал историю любви Лейлы и Аладдина во всех подробностях. Благородный разбойник, спасаясь от стражи, ворвался в бани, где царевна в тот момент пела о своем одиночестве. Сорок обнаженных фрейлин обнажили мечи, но Лейла остановила их жестом.

— Утром я выслушаю его объяснения и решу его судьбу.

Она повелела отквасить, отпарить и отмыть незваного гостя по всем правилам восточных бань. Сорок девушек небесной красоты исполнили банный ритуал — растирания, благовония, горячий пар. Сопротивление сменилось блаженным забытьем. Его накормили жареной бараниной с шафраном, финиками и гранатами, напоили холодным щербетом и терпким вином из Шираза. Затем уложили спать на громадную кровать под балдахином, сквозь тонкие занавески которого струился ночной ветерок.

В это время Cesarines переместились в Финикс на рок-концерт. После возвращения из бара, где они танцевали стриптиз на столе, едва стоящая на ногах царевна забралась в ту самую кровать, где спал незваный гость. Найдя друг друга на ощупь в ночной темноте, они предались друг другу со страстью, которая удивила даже опытную в утонченном разврате рок-звезду. Это был самый лучший секс в её жизни — дикий, искренний, лишенный всякой придворной изощренности.
Утром они снова были близки, уже отдавая себе отчет в том, что делают. Когда они ещё тяжело дышали, царевна спросила:

— Зачем ты забрался в бани, тебе что, жить надоело?

Он прижал её к себе:

— Увидеть тебя хотел каждый. Но заплатить за это можно было только своей жизнью. Я решил, что оно того стоит.

Царевна ласково провела рукой по его волосам:

— Ты бы хоть о матери своей подумал, балбес.

Потом помолчала и неожиданно добавила:

— У меня есть предложение. Будь моим мужем.

Главный судья провёл свадебный обряд. Аладдин, который, как выяснилось, был потомком изгнанного на чужбину новгородского князя, и принцесса Лейла, дочь визиря, обменялись клятвами. Мы, гости из будущего — музыканты в футболках и кожаных куртках, королева в строгом платье и я, московский журналист, — выглядели в древнем Багдаде как коллективная галлюцинация.


После свадьбы Лейла ушла со сцены. Они с Аладдином переехали в Москву — он закончил Мехмат МГУ, она, влюбившись в автомобили, МАМИ. Лейла стала инженером, родила двух сыновей.

Мальчишки росли в обычной советской среде, но раз-два в год «мотались» к дедушке-визирю в двенадцатый век, как их сверстники в деревню к бабушке. Визирь, в свою очередь, наладил торговлю с Советским Союзом, позже с Россией.

— Кстати, Лейла и родилась в Москве, — сказала седая Полина. — Я помогла её отцу, визирю Ибн Аль Кассабу, закончить МИСИ. Там он встретил девушку, которую полюбил. У них родились двое детей — мальчик и девочка. Потом они перебрались в древний Багдад.

Адрес Лейлы и Аладдина я знал наизусть. В Москве несколько раз заходил к ним «на чай», каждый раз приходя с тортом. Им было по сорок с небольшим — крепкая пара, уставшая от московской жизни, но не сломленная ею. Лейла смеялась, ругая пробки и автосервисы. Аладдин спорил со мной о математике и политике, попивая крепкий чай.

Однажды, когда я снова пришёл с тортом, дверь открыл сосед.

— Они уехали, — сказал он. — Куда-то на Восток. Месяца два назад.

Я позвонил Полине.

— Вернулись в Багдад, — спокойно ответила она. — Примерно в тысяча двести шестьдесят пятый год. Когда дети выросли, Лейла поняла, что пора учиться у отца управлять государством. Все её жизни — прилежной ученицы, рок-звезды, любящей супруги, талантливого инженера, заботливой матери — слились в одну.

— И что дальше?

Полина помолчала.

— Я была на их похоронах. Сначала Аладдин, в тысяча триста первом. Потом Лейла, семь лет спустя. Оба умерли в глубокой старости. Я приношу цветы на их могилы в современном Багдаде.

— Ты видела их... до конца?

— Видела всё, — тихо сказала она. — У меня есть странная роскошь. Утром я могу видеть, как визирь забирает новорождённую Лейлу из московского роддома. А вечером того же дня — как хоронят седую правительницу Багдада. Время так странно себя ведёт, когда ты умеешь по нему ходить.

Написав этот рассказ, я попросил Полину, уже начавшую писать книги, выложить его на своей странице на Proza.ru, ЛитРес и Amazon Kindle Direct Publishing.

А ещё я всё-таки нашёл людей, которые решились выложить наш альбом. В 2025 году дебютный альбом Cesarines образца 1978-го появился на всех цифровых площадках — как реконструкция по воспоминаниям Полины и Лейлы. На обложке честно стоит пометка: «воссоздано по памяти», а внизу мелкими буквами — название маленького лейбла, который взял на себя ответственность за выпуск альбома, существующего наполовину в реальности, наполовину во времени: NB Music Media.

Когда Полина переместила меня в семьдесят восьмой, она не просто показала прошлое — она вплела меня в ткань времени. Теперь я там навсегда: московский журналист на концерте в Лондоне, гость на свадьбе в средневековом Багдаде. Иногда ночью я просыпаюсь с ощущением, что снова там — слышу голос молодой Лейлы, барабаны Полины, рёв толпы в Marquee Club.

Это не сон. Это память о том, что реальность гораздо безумнее, чем мы способны представить. И я навсегда останусь свидетелем того, что не должно было случиться.