Море волнуется раз

Metus caecus.

Дырявый скулит, зависнув и  ляпая красным из разбитого носа. Я не слышу  стонов из-за визга сирены, но артикуляция мышц его лица недвусмысленна. Кровь ленивыми шариками парит вокруг механика, образуя своеобразный астероидный ореол. Я не испытываю к нему никакой жалости, внутри лишь вялое отвращение. Впрочем, сейчас и это слишком много. Хватаясь за поручни, лечу по отсеку к переходному шлюзу. Дергаю поворотный штурвал. Заперто — хотя мог ли я ожидать другого. В случае повреждения целостности обшивки директивы четки и неукоснительны: автоматика блокирует отсеки. Со времен первых попыток человека пересечь океан не многое изменилось — звездолет по сути все то же утлое суденышко, только и разницы, что титан и биокерамика заменили древесину.
Жду. Шарю взглядом по отсеку и напрягаю слух, пытаясь самостоятельно определить место пробоины. Понимаю, что выгляжу глупо: полимерная  изоляция уже должна заполнить разрыв и надежно закупорить. Но все равно не могу остановиться — это не паника, моя теперешняя доминанта не способна на подобную эмоцию — просто атавистическая необходимость чувствовать, что в данной ситуации от меня тоже что-то зависит.
Ударяю по сенсору внутренней связи:
- Внешнее кольцо, блок 7Ф. Связь с рубкой.
Динамик молчит, лишь аварийная сирена царапает барабанные перепонки. Повторяю запрос, но ответа нет. Возможно, связь повреждена. Возникает мысль, что  все дело не в связи, что проблема намного серьезней. Не паника, всего лишь анализ одного из вариантов.
Еще целых полминуты, я пытаюсь достучаться до тех или иных постов корабля: медотсека, реакторной вахты, навигационного отделения. Сирена насилует органы слуха, невесомость насилует отолитовый аппарат и проприорецепторы, молчание связи насилует неопределенностью и даже скулящий Дырявый насилует раздражением. Да здравствует великий День Насилия надо мной!
Из-за плеча выплывает Кнут, от неожиданности я вздрагиваю. Не страх — всего лишь рефлекс. Хотя бояться Кнута стоило, эту психованную машину убийства, переведенную в спящий режим. Пока доминанта контролирует его надпочечники, уровень артеренола и тестостерона в организме в допустимых пределах. Пока доминанта инвариантна, Кнут безопасен. Но ее постоянство зависит от приоритетов миссии, а на данный момент они изменились. Очень может быть, что уже сейчас Кнут превращается в гормональную бомбу: только нажми детонатор -  и бум.
- Попробуй открыть люк! - кричу я. Кнут подчиняется. Пока еще подчиняется. Кладет руки на штурвал, упирается ногами в обрамление. Под тканью комбинезона вздуваются плети мышц. Штурвал медленно, миллиметр за миллиметром делает треть витка, но дальше не идет. Пробуем открыть люк вдвоем, но в ограниченном пространстве магистрального отсека да еще в условиях невесомости, мы больше мешаем друг другу.
- В другой конец, быстрее! - мы несемся к противоположному люку. Это сорок метров по чуть изогнутой дуге отсека. Наш корабль - гигантская гроздь бананов, прицепившихся к центральной оси двигателя Алькубьерре. Находящийся на пути Дырявый отшвыривается Кнутом в сторону, мячом отлетает к переборке. Та из эластичного биополимера, что не дает механику заработать новых травм. Вообще, все углы на корабле закруглены во избежание несчастных случаев среди экипажа, наверное, только Дырявый здесь мог разбить себе нос. Хотя, к его оправданию, исчезновение силы тяжести было несколько неожиданным. Впрочем, какая к чертям собачьим неожиданность — выход из пространства Минковского в физический космос без упреждающего сигнала это просто сраная срань. А после, сразу же сигнал о разгерметизации — что на этот раз прогнило в королевстве Датском?  Метеорный поток, флуктуации плазмы в реакторе?
Чувствую приглушенный толчок, затем еще один и понимаю, что однозначного ответа на этот вопрос не получу уже никогда. Сработали пиропатроны и наш «банан» только что оторвался от «грозди». Как ящерица отбрасывает хвост, спасая свою жизнь, так и корабль отбрасывал части себя, спасая экипаж. Как же я хотел верить, что не единственных нас троих. Не страх— всего лишь  надежда на  повышенную вероятность выживания команды.  Магистральный отсек слабо приспособлен для этого — нет ни пищи, ни медикаментов, ни достаточно мощной системы связи. Есть рециркулятор воздуха, есть маневровые ионные двигатели — этого достаточно для ограниченного передвижения в космосе и даже для жесткой посадки. Состыкуйся мы с остальными отсеками и остальными выжившими, мы могли бы возможно дождаться помощи.
Сирена наконец умолкает, хоть что-то приятное. Висим, чуть покачиваясь, смотрим друг на друга. На лице Кнута страх и злость, решимость к немедленным действиям. Его доминанта работает иначе от моей, используя первые два фактора для активации третьего. Надеюсь, адреналиновая накачка Кнута еще не началась, хотя сейчас это заботит меньше всего.
- Что теперь? - спрашивает он, а я не знаю что сказать. В голове ни единой светлой мысли. Не паника — всего лишь отсутствие необходимой информации для четкого ответа. Молча разворачиваюсь и плыву на поиски экстренного терминала. Кнут скрипит зубами и выкрикивает ругательства, затылком жду, что сейчас он  ударит. В какой-то момент ловлю себя на том, что даже хочу этого. Я не суицидник, доминанта не даст мне погибнуть, пока это будет возможно. Но только тем участком мозга, что ей не подвластен понимаю что сейчас это был бы самый легкий способ разрешения проблемы.
Экстренный терминал — это стандартный терминал диагностикума, просто теперь работающий в режиме внештатной ситуации. По сути, это упрощенная версия операционной системы корабля, и сейчас она должна была уводить наш импровизированный звездолет на максимально безопасное расстояние, к точке сбора с другими выжившими. Касаюсь сенсорного экрана, перевожу режим диалога с аналогового на голосовой:
- Внешние датчики. Визуализация.
На экране россыпь мелких бриллиантов по черному бархату, голубоватый шлейф неизвестной туманности. И ничего более.
Закрываю глаза, облизываю пересохшие губы. Не страх — большая потеря жидкости.
- Эхолокация.
Всплеск, точно от брошенного в воду камня. И снова ничего, будто километровый корабль никогда и не существовал в этой точке пространства.
 - Энергетическая сигнатура.
Излучение туманности, компьютер тут же определил ее как Крабовидную, шлейф ионного выхлопа от наших двигателей, и стандартный вакуумный фон. Лишь в трехстах километрах, в том месте, где еще недавно был звездолет Единого Колонизационного Холдинга регистрировались повышенные квантовые флуктуации.
- Ну? - нетерпеливо торопит Кнут, - Что с кораблем?
Мне потребовалось какое то время, чтобы ответить:
- Его нет. Корабль ушел.
- Куда? - Кнут все еще не понимает. Выглядывающий из-за моего плеча, Дырявый напряженно сопит кровящим носом. Уж он то все понял сразу, достаточно было взглянуть на показания сигнатур.
- В плоскость Минковского.
Кнут молчит несколько секунд, а затем со всей дури бьет в стену. Дури у него хватает, но стене отсека на это наплевать, кулак отскакивает от пружинящей поверхности. Кнут заграбастывает Дырявого и начинает трясти, словно куклу, отчего у того из носа выскакивают новые шарики крови.
- Говори, говори, почему это произошло?! Ты же у нас, ****ь, механик!
Дырявый извивается в стальной хватке и слабо кричит. Он похож на толстую пиявку, насаженную на рыболовецкий крючок. Мое отвращение нарастает.
- Отпусти его! Откуда ему знать?
Кнут резко разворачивается ко мне, и я снова ожидаю удара. Но он лишь опускает руки, и Дырявый отплывает в сторону, снова зажимая нос. Удивляюсь очередной покорности Кнута: могут ли доминанты разных индивидов общаться между  собой на каком то ментальном уровне? Передавать инфо-блоки, например, при помощи феромонов, через потовые железы? Возможно ли такое, что в сложившейся ситуации, доминанта Кнута признала мою приоритетной и необходимой для выживания своего носителя?  Звучит нелепо, но с психо-подсадками ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.
Достаю из кармана комбинезона одноразовый платок. Протягиваю Дырявому:
- Заткни течь.
Дырявый берет платок, прикладывает к носу, в  глазах благодарность. Думаю, даже если бы Кнут устроил ему взбучку, он точно так же смотрел бы и на него. У механика разновидность Стокгольмского синдрома, в любом проявлении агрессии по отношению к себе, тот видел лишь оправданную необходимость. Его доминанта несколько видоизменила это психическое расстройство, добавила своеобразную обратную связь. Превысь насилие некое пороговое значение и даже Кнут в активном состоянии почувствовал бы раскаяние. Дырявый, как распятый Иисус Христос, вечное напоминание человеческого грехопадения.
Кнут склонился над терминалом, пытаясь выудить из него хоть какую-то информацию о происходящем. Он пытается овладеть своими эмоциями, действовать последовательно и рационально — честь ему и хвала. Операционная система слабо реагирует на его неуклюжие потуги выяснить в чем же дело.
- Попробуй ты, - бросает он Дырявому. Тот качает головой и гундосит сквозь платок.
- Ничего не выйдет. Ось пакетирует архив данных и передает  непосредственно в Центр. Их копия если и есть, то она должна остаться в корабельном мейнфрейме.  Он  отсоединяется вместе с другими отсеками. Чтобы узнать в чем причина, нам нужно состыковаться с основными блоками корабля. Или хотя бы установить связь.
- Ты, сука, сильно головой буцнулся, да?! - Кнут почти визжит,  мелкие шарики слюны катапультируются из его рта и дрейфуют по направлению к кровавым ртутинкам Дырявого. Становится интересно, смогут ли они вместе сформировать работающую систему, например установить эллипсоидные орбиты одних относительно других. Было бы забавно.
- Нет никаких других блоков, не с кем устанавливать связь! Нас поимели, нас бросили! Гандоны рваные!
- Но... - Дырявый тихо вздохнул. - Такого просто не могло случиться.
- А-а-а! - Кнут воздел руки над головой и принялся ими трясти, точно плохой актер из старого фильма. Это выглядело комично, я даже позволил себе улыбнуться.
- Какой же ты все-таки тупорылый, какие вы оба тупорылые! Это же кидалово чистой воды!
- Могло произойти такое, что Ось дала сбой и отстрелила наш отсек по ошибке? - я не обращаю внимания на истерику Кнута и обращаюсь непосредственно к Дырявому.
- Тут везде простейшая автоматика. Поврежденный участок блокируется и если перепад давления не получается выровнять или локализовать, только тогда Ось принимает решение об  отстыковке.
- Даже если  в поврежденном отсеке находятся люди?
Дырявый пожимает плечами.
- Не знаю. По идее она должна согласовать это с вахтенным. Но мы ведь ограниченно полезные.
Я хмыкаю. Будто машине не все равно ограниченно полезны мы или нет? Неужели, Ось может пренебречь жизнями членов экипажа исходя из их СП-индекса? Бред какой-то. Хотя, это бы все объяснило.
 - Нет смысла жертвовать экипажем  и оборудованием, если ситуация не критична. По идее, у нас пробоина или серьезная неисправность. Необходимо проверить отсек.
Около часа, мы обследуем стены, ища следы аварии. Не думаю, что в этом был хоть какой-то практический смысл — все с чем не смогли справиться аварийные  системы, уже давно сделало бы из нас покойников. Но польза в том, что за это время мы смогли немного прийти в себя и успокоиться, в некоторой степени даже смириться с происходящим.
Но я склоняюсь к мысли, что большая заслуга в этом нашей доминанты.
Мы — ограниченно полезные, мусор, грязная взвесь в дренажном отстойнике современной цивилизации. Отбраковка направленных мутаций, криминальная шелуха, имеющие склонность к ярко выраженной социопатии и психическим заболеваниям. Дырявый - старый жирный гомосексуалист, носитель видоизмененного вируса имунно-дефицита, такая себе Тифозная Мери двадцать пятого века. У верзилы Кнута за плечами множественные акты насилия и проявления агрессии. Я же просто боюсь всего, у меня ярко выраженная периодическая пароксизмальная тревожность .
У нас даже имен нет, для нас они бесполезны и не отражают  сути. Кому интересно, что  ограниченно полезного тридцати пяти лет от роду, по прозвищу Стебель когда-то звали Михаил? Нужно ли это человечеству?
Лет сто назад таких бы как мы по-тихому подвергли эвтаназии и не особо заморачивались. Но тогда были трудные времена. Теперешнее общество жестоко в своей гуманности. Нас наградили доминантами,  ошейниками ограниченной полезности.
С паршивой овцы хоть шерсти клок. Симбиотические психо-подсадки имплантируются в тело носителя, регулируя его биохимические процессы, угнетая или же стимулируя те или иные реакции. Человек, в принципе, тоже машина, со своим программным обеспечением, параметры которого задаются средой обитания и культурно-социальным слоем. А когда программа работает неправильно или попросту глючит, ее принято патчить. Доминанта это универсальная заплатка для наших свихнувшихся мозгов.
Естественно, нам объясняли иначе. Симбиотическая психо-подсадка это уникальный адаптер для ассимиляции с обществом, он четко разграничивает иерархию каждого ограниченно полезного в изолированном коллективе экипажа корабля. Более того,в кризисной ситуации, доминанта помогает действовать четко и слаженно, активизируя внутренние ресурсы организма. Там было еще много всякого «бла-бла-бла», но что из этого а правда, а что полуправда нам только предстоит узнать.
Сорок метров отсека не так уж и мало, но все же конечная величина. На втором часу поисков бреши, мы бросаем это неблагодарное занятие и собираемся на совещание. Кнут и Дырявый смотрят на меня, как на главного. Ну ладно еще механик, он всегда в подчиненном состоянии, но чтобы оператор буровой застыл напротив меня с ожиданием и надеждой в глазах... Что-то новенькое.
- Так... - массирую виски. - Так. Дело наше дрянь. Но жить, думаю, будем. Инструкции на такой случай есть, вы их знаете, я просто напоминаю. Маяк работает с момента отстыковки и будет работать, пока не сдохнут батареи. Навигация у нас в норме, автомат идет к  ближайшей обитаемой системе. Думаю, наш замечательный механик сейчас мило потолкует с терминалом и  тот  выдаст расстояние. Понимаю, что машинка слабенькая, но  параллакс рассчитать в состоянии. Доминанта  введет нас в летаргическое состояние, как только уровень гликогена в организме упадет. Дегидратация  уже началась, это должно ускорить процесс.
- ****ь, я так рад твоему интеллектуальному уровню!  - Раздраженно перебивает Кнут. - Только не въезжаю, как же и главное, когда, мы проснемся?
- Я не знаю как и когда, но знаю, что доминанта сама решит, какой момент подходящий.
Кнут невесело смеется, я терпеливо жду, когда он закончит.
- Отлично, я, сука, в восторге! Один членосос впаривает мне то, что ему впарили другие членососы! Надо что ли конкурс объявить — самая лучшая замануха всех времен и народов.
Улыбаюсь. Тирады буровика всего лишь бессильная ярость, доминанта крепко сжимает его надпочечники и тестикулы стальными пальцами.
Дырявый тем временем колдует над терминалом.
- Что там? - тороплю его. - Есть результат?
- Сейчас, еще немного.
Механик вглядывается в строки на экране, его пухлые губы предательски дрожат. Он всхлипывает, этот звук напоминает опорожнение кишечника от скопившихся газов. Наверное, это из-за поврежденного носа.
- Вам не понравится ответ.
- Ты жирный пидор, мы что тут в шарады играем?! - Кнут замахивается, механик сжимается, но не пытается спастись бегством. Думаю, он тоже знает, что буровик не ударит.
- Сколько нам лететь?
- Тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать два часа.
Считаю в уме.
- Это больше четырех лет.
Механик кивает, слезы из его глаз падают вверх. Если они попадут в сферу притяжения шариков крови и слюны, то у нас тут будет целая планетарная система.
От шока, Кнут даже не ругается.
- Мы... Мы не протянем столько.
- Известны случаи, когда люди просыпались спустя двадцать лет. Мы выживем. Должны — нам просто не остается ничего другого.
Снова массирую виски. Не паника — просто усталость. Неужели мы настолько далеко? Потом осознаю, что сморозил глупость. Мы считай всего лишь в паре кварталов от дома, вся проблема в слабосильных ксеноновых двигателях. Разгоняться будем целую вечность.
- Но сигнал  бедствия ведь дойдет раньше? За нами вышлют помощь.
- Там условно обитаемая планета,  всего лишь автономный аванпост. Он переправит сигнал дальше и только.
Условно обитаемая планета — пограничные миры, в перспективе признанные пригодными для колонизации. Неосвоенные, дикие, с агрессивной флорой и фауной — лучше не придумаешь.
Я молчу, молчит Кнут, Дырявый плачет, а маленькие сферы из различных человеческих жидкостей никак не собираются в осмысленную систему. Медленно дрейфуют по отсеку и все. Мог ли я ожидать другого? Смешно. Глупо.
Плыву в очередной раз на поиски. Где-то  расположены страховочные ремни. Необходимо закрепиться, перед тем как доминанта решит убить меня на время. Надеюсь, мы выдержим четыре года. Мне не страшно, но очень хочется оказаться сейчас испуганным. Страх в том числе порождает надежду. А я чувствую лишь жажду и отвращение.
Для надежды этого слишком мало.


metus valuit in omnes

Пластиковая панель напротив бежево-матовая, перфорированная восемьсот пятьдесят семью отверстиями. За ней идут механизмы и эластичные проводники, теплоизоляция из кремниевого ангидрида, корпус из углеродного волокна и зев вакуумной глотки. Поблизости, скорее всего, нет  звезд и наш путь во тьме освещает только клякса Крабовидной туманности.
Мне очень хочется отстегнуться, проплыть метров двадцать по отсеку, повернуть штурвал шлюза и вынырнуть наружу. Секунд через десять, я потеряю сознание, а еще минуты через две умру от недостатка кислорода. Хорошая, быстрая смерть, мне не придется долго мучиться. Никаких тебе басен о декомпрессии и болезненном замерзании. Так просто — стоит всего лишь начать и уже не сможешь остановиться.
Но мое тело это  долбаный базальт. Кишечник внутри свернулся доисторической окаменелостью, попавшей в смоляную яму. Позвоночный столб — мертвый сталактит, по нему не пробегает практически ни единый импульс. Лишь сердце, раз в вечность вздрагивает среди сухих ветвей реберной клетки. Секунды сплелись с часами, часы с неделями, недели с годами. Время — уроборос, пожирающий хвост.
Я не сошел с ума. Я бесконечно устал. У меня нет страха перед смертью, так же как и перед жизнью, поэтому выход в открытый космос кажется вполне логичным решением. Глупо оттягивать неизбежное.  Передо мной бежево-матовая пластиковая панель, перфорированная восемьсот пятьдесят семью отверстиями. Я знаю это наверняка, я пересчитывал их количество справа-налево, сверху-вниз и даже из угла в угол. Делал это столько раз, что сбился со счета. Я камень, я вашу мать долбаный базальт.
В мозгу сонными мухами роятся нейроны. Сколько я уже так? Может, пока я формулирую эту мысль, за обшивкой звезды успевают вспыхнуть сверхновой и коллапсировать черной дырой. А может, квант света даже не успевает пройти и микрона. Как же хочется выйти наружу и подышать свежим воздухом.
Заговариваюсь. Наверное, я все же безумен.  Передо мной бежево-матовая пластиковая панель, перфорированная восемьсот пятьдесят семью отверстиями. Скорее всего, она не однородна в цвете, но у меня протанопия, я не различаю красный свет. Даже если там красным маркером написано, как выбраться из этой ситуации, передо мной лишь бежево-матовая панель, перфорированная восемьсот пятьдесят семью отверстиями. Устал до смерти. Хочется уснуть и видеть сны. Сны о том, как я открываю люк переходного шлюза...
Покалывание кончика носа. Нарастает, превращается в зуд. Господе-Иисусе, как же хочется почесаться! Хотя бы пошевелиться.
В какой-то момент понимаю, что этим и занимаюсь: шевелюсь. Надо бы порадоваться, но все силы уходят, на то чтобы  подвигать крыльями носа. Постепенно закрепляю успех.
С подвижностью приходит и боль. Дерьмо Сатаны, убейте меня снова! Боль выворачивает суставы и мышцы. Хочу закричать, но горло пересохло, оно пыльная дорога в никуда.
Содрогаюсь в мучениях, я бы обмочился от этой боли, но жидкости в теле слишком мало. В одной из конвульсий, краем глаза замечаю, как сбоку, опутанные ремнями извиваются две мумии в черных комбинезонах. Кнут и Дырявый проснулись.
Наконец, получается издать хоть какой-то звук. Скрип несмазаного колеса, визг ножовки по металлу. Пить, как же хочется пить! Попытаться дотянуться до горла Дырявого и разорвав зубами яремную вену, до одури наглотаться вич-инфицированной крови?
Не хватит сил. Иисусе, как же мы собираемся выбираться из модуля, когда приземлимся! Рахитичные скелеты с деминерализированными невесомостью костями и атрофировавшимися мышцами. А я еще собирался открыть люк — руки сломались бы намного раньше.
Чувствую содрогание корпуса, испытываю дежавю. Корабль совершает маневр. Это может быть обычное уклонение от вовремя замеченного метеорита, но интуиция подсказывает, что мы выходим на финишную черту. Сорвать ремни, добраться до терминала, предпринять хоть что-то! Опять в голове лишь идеи, достойные идиота! Даже если корабль на геостационарной орбите смогу ли я вычислить плоскость восходящего угла или аргумент перицентра быстрее и точнее машины? Просто четыре года летаргического паралича вымотали меня больше каторги.
Сбоку хрипит Дырявый. Кнут мотает головой, из прокушенной губы течет кровь. Вниз. Началось! Позвоночным столбом ощущаю нарастающую вибрацию. Она растекается по телу,   заставляет дрожать глазные яблоки. Сжимаю зубы, чтобы ненароком не прикусить язык. Надо бы предупредить остальных сделать тоже самое, но плевать! Плевать мне на их языки и на доминанту! Пока не приземлимся каждый сам для себя.
«Банан» магистрального отсека внешнего кольца под номером 7Ф, фаллосом вторгается в  лоно атмосферы приграничного мира. Та страстно обхватывает его своими жесткими стенками, обволакивает вагинальной смазкой плазменных протуберанцев. Перегрузки вдавливают в стенку, становится трудно дышать. Кажется, грудь скоро лопнет. Глупо было бы умереть сейчас.
Корабль дергается, скупыми импульсами реактивных двигателей, он тормозит и корректирует курс, выводя нас на оптимальную глиссаду. Сука, я не могу больше! Сейчас сдохну. Не страшно, просто охренительно больно.
Даже не замечаю момента, когда отпускает. «Банан» выравнивается. Надеюсь, куцая Ось аварийного терминала знает, куда приземляться.
Удар! Больно бьюсь затылком. Слава создателям мягких стенок. При первой же возможности выпью за этих отличных ребят.
Еще удар! Да вы, ****ь, издеваетесь! Он что там, корпусом тормозит? Корабль не жалко, жалко себя. Размажет вдоль всех сорока метров, только и делов. Не страшно — обидно.
Вибрация достигает прямо-таки колоссальных границ. Жду, когда развалимся на куски.
Еще пара ударов, во время одного из которых я все же прикусил чертов язык.
Движения нет. Вибрации нет. Звуков нет. Я умер? Тогда почему так больно!
Подымаю руку, двигаю пальцами. Как будто на морском дне, приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы совершать простейшие движения. Четыре с лишним года невесомость вымывала кальций из моих костей, четыре года летаргия превращала мышцы в тряпки. Доминанта, сука-подпрограмма! Где она, когда так нужна.
Нащупываю кнопку на пряжке. Ремни рассыпаются кучкой мелкой пыли. Падаю на пол. Ожидаю множественных переломов от удара, но их нет. Пока везет.
Ползу к люку. Я мечтал об этом моменте тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать два часа. Мускулы ноют от напряжения, вестибулярный аппарат кончает от восторга. Видимо, он мечтал об этом моменте не меньше моего.
Эпоха сменяется эпохой, а я все ползу. Это просто смешно — каких то несчастных два десятка метров. Тело со мной не согласно, оно молит о передышке. Четыре толчка вперед — отдышаться, три раза подтянуться по полу — отдохнуть.
Когда я упираюсь в металл крышки, то даже удивляюсь. Оказывается, я не так плох, как о себе думал. Тянусь к сенсору экстренного открывания. За тех ребят, кто придумал такую славную штуку я выпью вдвойне. Не надо вращать сраный штурвал.
Пальцам не хватает пары сантиметров до рубинового прямоугольника. Хочу приподняться. Опорная рука подворачивается,  падаю лицом плашмя. В глазах искры, на губах кровь. Слизываю языком. Понимаю, что если не открою люк сейчас, то не сделаю этого уже никогда.
Собираюсь с силами: ну, давай! Ты же Стебель, так тянись к свету. Одну руку в землю,
вторую к небу. Стеблю так не хватает земли и неба.
Делаю вторую попытку. Не вижу ни хрена, дышать нечем. Все же получилось выйти и глотнуть свежего бодрящего вакуума. Прощай пластиковая панель и восемьсот пятьдесят  семь отверстий.
Проваливаюсь в темноту.
Так давно не спал.


timor externus

Вода. Ее так много, что тело разбухает, словно губка. Она заливает нос, рот, заставляет кашлять. Я един с водой, я ее часть, ее  particula, а она моя cor.
Открываю глаза. Холодные капли  барабанят по зрачкам. Жмурюсь.
- Он очнулся, - голос Дырявого.
Чувствую, как мне приподымают голову. Вокруг серые сумерки, неясные  силуэты размыты дождевыми потоками. Вижу Кнута. Он мокр и подавлен. Протягивает мне руку.
- Ешь.
Между грязными пальцами вяло копошится небольшое ракообразное. Смотрю в замешательстве. Кнут усмехается.
- Мы уже попробовали. На вкус довольно неплохо. Главное не глотать вместе с панцирем.
Кнут с хрустом сжимает руку. Животное дергается и затихает. Аккуратно беру его за суставчатую лапку. В сложившейся ситуации глупо задумываться ядовито ли оно.
Разрываю на части. Хитин трещит, лопаясь. Впиваюсь ртом в розовое нутро, Мясо скользкое и безвкусное, с несильным рыбным запахом. И правда неплохо.
Желудок, не работавший четыре года отдается резкой болью. Несмотря на спазмы, не прекращаю есть.
- Попробуй только вырвать. -  Кнут угадывает мое состояние. - Я за этим говнюком полчаса гонялся. Здесь, кажется сила тяжести поменьше, но чувствую себя древней развалиной.
«Здесь». Я приканчиваю остатки «краба», снова осматриваюсь. Дождь льет как из ведра, делая очертания пейзажа нечеткими. Мы на какой-то равнинной местности, под  уклоном уходящей во тьму. Над головой серый гумус затянутого тучами неба, под ногами аллювиальные отложения.
Моя голова покоится на чьих-то коленях. Понимаю, что это Дырявый. Пытаюсь отстраниться. Не могу, все еще слишком слаб. Меня колотит от холода.
- Отсек... - не говорю, а каркаю. - Почему не...
- Не знаю. - Кнут движением головы стряхивает с глаз налипшую прядь волос. Понимаю, что за время путешествия они существенно отросли. Да еще и борода. Сам, небось, выгляжу не лучше.
- Подумал, что выбраться наружу будет неплохой идеей. В жизни так не радовался дождю. А потом, мы просто не смогли дотащить  тебя обратно.
- Надо вернуться. Замерзнем.
- Согласен. Сам сможешь идти?
- Попробую.
«Идти» это слишком сильно сказано. Мы ползем на четвереньках вверх по склону, оскальзываясь и помогая друг другу. С ног до головы перемазываемся грязью, дождь смывает, но мы  упрямо падаем в нее снова.
«Банан» завис на гребне  холма. Чтобы  забраться в люк, находящийся на метровой высоте, тратится минут пятнадцать. Ценой невероятных усилий и пары сломанных ногтей, мне это все же удается. Переваливаюсь через край и замираю, тяжело дыша. В висках натужное «бум-бум-бум».
- Бл..яя... - хрипит Кнут. Дырявый свернувшись клубком, заходится кашлем. Под его кашель я вновь засыпаю.
Дни сменяются днями. У планеты очень короткий суточный цикл. Однажды, тучи рассеялись и мы увидели серое тусклое пятнышко светила и опухающий лимб  газового гиганта. Система красного карлика.  Мы оказались на одной из нескольких или даже единственной луне, притянутой достаточно близко к звезде. Удивляться особо нечему — красных карликов  только в Млечном пути сто шестьдесят миллиардов. Десять миллиардов суперземель, с расположением в зоне жидкой воды.  Самый ходовой материал для колонизации.
Мы приземлились у достаточно крупного водоема, очень может быть, что даже моря. 
Вода, правда, почти не соленая. Это радует. Охотимся на тех самых ракообразных, что в первый день скормил мне Кнут. Они не пытаются убежать, скорее всего у них здесь нет крупных врагов. Это тоже радует. С матерыми хищниками нам не тягаться. Кнут все же сорвал дюймовую трубку кондуктора. Она легкая, но достаточно прочная. Может пригодиться.
Все-таки нам сильно повезло. У нас есть пища и вода, есть кислородосодержащая атмосфера, наконец. Карлик достаточно стабилен и не выжигает планету до состояния пепла и не замораживает в лед. Можно сказать рай.
Постепенно восстанавливаем силы. Пытаемся разнообразить скудный рацион черными водорослями, выбрасываемыми на берег. Есть все приходится сырым. На нашем корабле нет горючих материалов, а поблизости мы не нашли ничего похожее на плавник или растения. По ночам греемся, прижавшись друг к другу.
Почти не ссоримся, но и почти не разговариваем. Нет общих тем. Корабль умер, как только совершил посадку. Зарекаюсь когда-нибудь терпеть крушение в магистральных отсеках. У нас ни инструментов, ни медикаментов, ни систем связи. Мы не знаем ни нашего местоположения, ни удаленности от аванпоста. Он может оказаться за следующим холмом, а с тем же успехом и на другом полушарии. Мы даже не знаем, получил ли кто-то наш сигнал бедствия. Подвешенное состояние. Кома.
Дырявый пытается оживить терминал. Не пойму, как он это сделает без оборудования. Механик сильно похудел, если бы не эластичный комбинезон, кожа свисала бы складками. На лице только глаза, смотрят испуганно из под спутанных рыжих волос. Завидую Дырявому. Мне, к сожалению, не страшно. Уже не знаю, где начинаются наши действия, а где у руля становится доминанта. Думаю, в этом вся суть: мы знаем, что она есть и думаем, что сможем обойти ее контроль. И бесконфликтно принимаем решения, которые психоподсадка нам навязывает. Доминанта все так же усердно работает на наше выживание. Только хотим ли мы на самом деле, чтобы нас спасали? Где находится граница между свободой воли и биохимическими реакциями?
В один из сумеречных дней,  отправляюсь на берег в поисках пищи. «Крабы» уже осознают исходящую от нас угрозу и при  приближении разбегаются либо же зарываются в ил. Отыскивать их становится все труднее.
Забредаю по щиколотку в воду. Пытаюсь различить хоть какое-то движение на дне. Но нахожу его совсем не там.
Говорят, у мужчин туннельное зрение. В отличие от женщин, угол обзора у которых составляет сто восемьдесят градусов, мы хорошо видим то что прямо перед нами. Нам, как охотникам, это заложено эволюцией. Поэтому, на периферии глаз, я замечаю лишь как мелькает некая тень. Словно взмах затрясшейся на ветру ветки.
Резко разворачиваюсь. Берег пустынен, я одинок в этом унылом пейзаже. Над головой, тучи продолжают бесконечно пережевывать друг друга, но дождя нет. Отворачиваюсь и напряженной спиной ощущаю чей-то оценивающий взгляд. Медленно склоняюсь к воде, погружаю пальцы в донный ил. Откапываю увесистый голыш. Вновь оборачиваюсь к берегу, сжимая камень. Я еще слишком слаб для серьезного отпора. Скудный рацион и недостаток витаминов не дает достаточно ресурсов для полного восстановления организма. Жертва космического Освенцима — вот кто я сейчас.
Пусто. Налетевший ветер пускает рябь по черной глади пресного моря. Облака озабочены процессом взаимного переваривания.
Мы что-то упустили. Измученные насущными проблемами выживания не задумывались о том, что на планете мог обитать кто-то покрупнее ракообразных. Покрупнее и поопасней.
Мог упускать что-то и я. Слуховые и зрительные галлюцинации вполне обычное явление при недоедании. Я все еще один и никакое движение больше не тревожит мой туннельный тип зрения. Но камень выбрасывать не спешу. Выхожу из воды. На мокром песке следы от моих ботинок. И еще. С десяток лунок диаметром с мячик для пинг-понга, попарно расположенных в два ряда. Тот, кто их оставил вполне мог передвигаться на ходулях. Или же обладателем следов являлся какой-нибудь  гигантский богомол. От этой мысли, я напрягаюсь. Страха нет, и поэтому мне более ясно видятся перспективы противостояния с неизвестным существом. Крайне нерадужные.
Верчу по сторонам головой и быстрым шагом двигаюсь в сторону корабля.  Сзади раздается негромкий всплеск. Я почти бегу. И на ходу оглядываюсь.
Я все еще один. Лишь по темной воде расходятся круги, будто что-то достаточно большое погрузилось в ее толщу. В этот день, я ставлю рекорд по бегу на этой планете. Это все еще не страх — просто доминанта тоже почувствовала угрозу и заставила выложиться изношенное тело по максимуму. В люк я запрыгиваю одним прыжком.
Кнут и Дырявый не обращают на мое появление никакого внимания. Сидя на корточках, они смотрят на терминал. Тот освещает их сосредоточенные лица голубым мерцанием.
Все же, механик не зря тратил свое время, у него получилось. Подхожу к ним.
- Ты что принес? Жрачку? - спрашивает Кнут.
Смотрю вниз, на стиснутый камень. Приходится приложить некое усилие, чтобы разжать пальцы — доминанта все еще в возбужденном состоянии. Как и я. Размышляю, стоит ли сообщать о случившемся на берегу. Понимаю, что нет. По крайней мере, не сейчас.
- Как ты это сделал? - обращаюсь к механику. Он даже не поворачивается.
- Поменял конденсатор. Нашел парочку подходящих в силовой панели. Смотри.
На экране ландшафт местности. Большое вытянутое пятно, формой напоминающее грушу. Понимаю, что это наш водоем. Пульсирующая синяя точка на самом краю.
- Это мы?
- Да. - Дырявый касается пальцем экрана. - А в этом месте автономный аванпост.
На другой стороне груши, у узкой ее части загорается зеленая точка.
- Мы промахнулись при посадке на самую малость. Наверное, в конце двигатели отказали, и корабль планировал по инерции. Садились, считай, на одних только демпферах. В рубашке родились — после такого не выживают.
- Скажи ему. - торопит Дырявого Кнут. Механик вновь прикасается к сенсору.
-Я сейчас скачиваю данные с орбитального спутника, оставленного первой экспедицией. Вот здесь, по данным георазведки, достаточно мелкий шельф, местами до полуметра. Можно существенно сократить путь.
- Разве не безопаснее двигаться сушей, вдоль берега?
Дырявый смещает и укрупняет изображение. Кнут тычет обломанным ногтем по коричневой кляксе.
- Вдоль берега крупный массив пород. Это море когда-то было намного больше, мы сейчас на окраине бывшей глубоководной впадины. Чтобы обойти эти скалы, придется потратить уйму сил и времени. Через мелководье всего лишь две сотни километров пути.
Дырявой с теплотой и восхищением смотрит на буровика. Что за хрень, не влюбился ли он часом?
Думаю о лунках на берегу и таинственном всплеске. Кнут не выдерживает и взрывается:
- Меня до тошноты заколебала твоя рефлексия! Хочешь оставайся здесь. Мы идем!
Заманчивое предложение. На законсервированной базе аванпоста наверняка найдется транспорт. Просто дождаться, когда они прилетят за мной.
Качаю головой. Доминанта не позволит этого сделать. Так же как им не даст бросить меня. Выживание группы зависит от слаженной работы всех ее членов. Истерические фразы, пароксизмы сомнений лишь иллюзия свободы воли. Был ли я  больше самим собой, когда в припадке слепящего ужаса вскрывал себе вены? Больше у меня тогда имелось выбора? Не уверен. Такая же марионетка, послушная ниточкам психосоматического расстройства.
Сажусь у стены, откидываю голову.
- Ну?! - Кнут угрожающе нависает надо мной. - Что скажешь?
- Надо как следует поспать. Утром отправляемся.
Круглые следы на песке. Сраные следы не дают мне покоя.

Vacuum horrendum

Мы идем уже четвертые сутки. За день преодолевается около двадцати километров. Неплохой результат, учитывая что уровень воды иногда достигает груди. Для ночевки постоянно приходится искать ровное место среди нагромождения отвесных скал. Спим прямо на камнях. Удовольствие сомнительное — ночи здесь ощутимо холодные, спасает только их малая протяженность. Если бы не это и не миларовый композит из которого пошиты наши комбинезоны — загнулись бы от переохлаждения.
Плохо обстоят дела с едой. От постоянного употребления черных водорослей и сырого мяса, мучаемся поносом. На одном из скользких от слизи камней, Дырявый находит антрацитового цвета наросты, похожие на грибы. Едим их. Надежда на то, что они не ядовиты и на то, что доминанта в случае чего сможет нейтрализовать токсины — слабое оправдание нашему необдуманному поступку. Но нами руководит голод. Времени на поиски пищи у нас слишком мало, стараемся как можно быстрее достигнуть аванпоста.
Вода рассекается о затянутые черным миларом бедра. Мышцы ног гудят и молят о пощаде. Позади громкий всплеск: Дырявый опять потерял равновесие. В последнее время, это происходит все чаще, только за эти  пару часов  уже третий раз.
Останавливаемся. Механик тяжело встает. Хрипло рыдает, размазывая по лицу грязь. Терпеливо жду.
- Я не могу! - Дырявого качает взад-вперед, того гляди он опять упадет, - Это дурацкая затея, это все изначально безнадежно! Нам не надо было просыпаться! Нам просто не надо было...
- Давай, - говорю я, - Надо идти.
Механик плачет и мотает головой. Кнут шагает к нему. Ожидаю, что буровик сейчас ударит Дырявого.
Кнут подхватывает его  под плечи и, поддерживая, медленно ведет. Оказывается, удивление мне еще доступно.
На прошлом привале, я слышал как они занимались сексом. Назвать этот процесс любовью у меня язык не поворачивается. Я не ханжа. Просто думаю, что их доминанты таким образом устроили эмоциональную разрядку своим носителям. Может, психо-подсадки даже могли нейтрализовать и СПИД. На инструктажах нам что-то говорили о их способности эволюционировать.
Но теперь, глядя на бредущих в обнимку Дырявого и Кнута, я сомневаюсь, что там, за камнями был свидетелем обычного траха. Люди всего лишь мясные машины, механизмы из протоплазмы. Но иногда, это ведь не важно?
Сумерки сгущаются. Находим расселину, достаточно широкую для троих. Я без слов отправляюсь на поиски крабообразных. Сегодня, никто не идет со мной.
В подступающей темноте пытаюсь различить движение  хитиновых головоногих. Одного, я ловлю почти сразу же, с еще одним приходится повозиться. Маленький  засранец заполз в щель между валунами. Шарю рукой, в попытках нащупать.
Негромкий плеск за спиной. И то самое ощущение чужого взгляда.
Хочу выдернуть руку, но выходит неудачно. Та застревает в узком разломе, запястье простреливает точно током.  Лихорадочно пробую освободиться.
Снова всплеск, на этот раз ближе и сбоку. Неведомое существо заходило справа.
Поворачиваю голову, напрягаюсь, стараясь разглядеть, что либо в темноте. Никого, только каменный хаос донных отложений.
Почему-то я не кричу. Страха нет, но есть инстинкт самосохранения. А у меня и в мыслях не возникает позвать на помощь. Возможно, подспудно понимаю, что подай я голос и нечто тут же нападет, Дырявый и Кнут не успеют вовремя.
Перед глазами только камни, но я знаю что оно там. Ждет, когда я отвернусь. Вспоминаю пластиковую панель, на которую смотрел в течении четырех лет. Панель, на которой вполне возможно было написано простое решение из создавшейся ситуации. Написано красным цветом, недоступным мне.
Протанопия — это такая замечательная штука. Небольшая негомологичная рекомбинация гена OPN1LW — и ты уже бодрый последователь Джона Дальтона. Вполне излечимая штука. Только вот моя психоподсадка решила иначе. Опознала исправный, вживленный ген,как инородный и конвертировала его к исходному. Врачи не пришли к однозначному мнению отчего так. «Побочный эффект» - сказали они. Суки! «Это пройдет» - сказали они. Не прошло.
Очень может быть, что  оставляющая круглые следы тварь красного цвета. Сидит неподвижно в какой-нибудь паре метров от меня, ждет когда же я отвернусь.
Шевелю рукой. Чтобы освободиться, нужно как следует извернуться. И опустить голову.
Нелегкий выбор. Все еще уверен, что закричи — оно бросится независимо от того смотрю  я на него или нет.
Решаюсь! Наклоняюсь, выворачиваю плечо. Шепчу про себя слова детской считалочки:
«Море волнуется раз!» - складываю пальцы лодочкой.
«Море волнуется два!» - веду кисть вдоль щели. Нужно найти, где та расширяется.
«Моря волнуется три!» - цокот лап по камни. Диаметр, как у шарика для пинг-понга.
«Морская фигура замри!» - я стою вполоборота, стиснув оба кулака на уровне груди. Оно всего лишь в шаге, а я все еще не вижу его. Зато чувствую запах. Кислое амбре гнилых яблок.
Не отводя взгляда, делаю шаг назад. Ухожу, медленно пятясь. Главное не поворачиваться спиной. Морская фигура замри, твою мать! Пока тварь играет по правилам не стоит искушать судьбу.
Я на пределе. Будь я прежним самим собой, уже давно бы бежал, сломя голову и вопя благим матом. Да что там, я орал бы намного раньше.
Доминанта в очередной раз спасает мне жизнь.
После, уже на привале, ворочаюсь и не могу заснуть. Я снова не рассказал о случившемся своим товарищам по несчастью. Странно, будто нечто удерживает меня. Доминанта не дает раскрыть рта? В чем причина, ведь угроза налицо. В эту ночь сплю всего лишь час.
На десятый день, мы теряем Дырявого.
За вчера и позавчера, наша группа продвинулась на каких-нибудь жалких двенадцать километров. Шельф начал изобиловать провалами и узкими трещинами. Уже не один только механик уходит с головой под воду, когда вместо дна, ноги ступали в пустоту.
Мы не сразу понимаем, что происходит. Дырявый в очередной раз рушится в окружении брызг. Терпеливо ждем, когда тот покажется на поверхности. Дырявый испытывает наше терпение.
Первым понимает, что происходит, Кнут. С прытью, о которой я уже и позабыл, он бросается к бурлящей воде. Я следую за ним.
Ныряем. В поднятом Дырявым коловороте ни черта не видно. Кнут дергает за руку, пытается поднять наверх. Изо рта механика вырывается сноп пузырей.
Опускаюсь ниже. Вывернутая нога Дырявого сидит в узкой трещине. Шевелю его лодыжку. Тот дергается, выпуская все новые пузыри. Такими темпами, механик захлебнется раньше, чем мы успеем его вытащить.
Проталкиваю его ногу в сторону расширения — также, как совсем недавно собственную руку. Когда мы втроем выныриваем, один из нас не дышит. Кнут, глухо рыча тащит Дырявого к камням. Одним рывком забрасывает на один, плоский как столешница.  Залазит сверху на неподвижного механика,  делает искусственное дыхание. Казалось, у буровика появилось второе дыхание. Доминанта открыла шлюзы  надпочечников?
Дырявый кашляет, вода течет из носа и рта. Кнут обнимает его и шепчет нечто успокоительное.
Лодыжка распухла и посинела. Попытка ступать на нее, заставляет механика пронзительно кричать. Мы честно тащим его весь остаток дня. Проходим километра полтора. На привале валимся от усталости. На поиски пищи нет сил.
Размышляю над тем, что делать утром. Мысли ясны, как небо морозным утром. Дырявый обречен. И с этим надо что-то делать. Слышу, как Кнут что-то взволнованно втолковывает механику. Тот вполголоса отвечает. Не замечаю, как засыпаю. Просто-напросто отключаюсь.
Дырявый облегчает нам задачу. Утром, его не оказывается рядом. Отправляемся  на поиски. Долго искать не приходится. Механик лежит на животе, раскинув руки по водной глади. Кнут переворачивает его на спину и с упорством обреченного буксирует к камням. Я не вмешиваюсь. Теряюсь в догадках, как Дырявому удалось уйти, никого не разбудив. Перелом доставлял ему жуткую боль.
Кнут снова делает искусственное дыхание. Только зря тратит силы. Слишком поздно. Все же, я не мешаю. То чем он занимается это глупо и одновременно правильно. Глюк, который доминанта не сможет устранить. Это... это радует.
Оставляем Дырявого там же, на камнях. Со временем ракообразные обглодают его тело, но тут мы бессильны.
Движемся дальше.
На очередном привале сидим на скользких камнях. Оба долгое время молчим, разговаривать нет ни сил ни желания.
- Эштон, - прозносит Кнут. Не сразу понимаю о чем это он.
- Его звали Эштоном. Про себя, я называл его Жирбаном. - Кнут улыбается усталой, даже мечтательной улыбкой. - Странно это, не знать имени того, кто рядом с тобой.
Пожимаю плечами:
- Так легче. Я звал его Дырявым.
- Ого, - Кнут тихо смеется. - как же ты тогда называл меня? Хотя, нет, лучше не говори. Не хочу знать.
Киваю. Мне грустно. Не оттого, что погиб Дырявый-Эштон, а оттого что мы живы и жизнь эта искаженное отражение кривого зеркала. Молчу. Кнут тоже.
Пятнадцатый день пути. Шельф мельчает, воды всего лишь по колено. Осталось совсем немного. Скоро, совсем скоро  прибрежные скалы закончатся и мы снова выйдем на равнину.
Мы истощены морально и физически. Ощущение того, что я и  Кнут два оживших скелета давно привычно. Кажется, что такими мы были всегда. Последние два дня в наших желудках ничего кроме воды. От водорослей начинается рвота.
Даже не замечаю, как выхожу на берег. Плеск воды сменяется шорохом песка.  Ноги подкашиваются, падаю лицом вниз, крупинки облепляют бороду, царапают кожу. Просто лежу. В жизни не испытывал ощущения лучше. Наконец-то.
Кнут валится рядом, слышу его тяжелое дыхание.
- Паек,  - каркает он, - сразу четыре порции! За один присест.
- Сдохнешь ведь, - говорю скомкано. Не могу  перевернуться. И не хочу.
- Плевать, - отвечает Кнут, - четыре порции и два десерта. ****ь, и компот.
Смеюсь. Смех это хорошо. Вероятно, нам еще удастся стать прежними. С этими мыслями засыпаю.
Мне снится сон. Я в большом саду, вокруг деревья с белым окоемом на стволах.
«Стебель!» - окликают меня. Иду на голос. Между стволов маячит неясный силуэт человека. Чувствую нарастающую тревогу.
«Стебель!» - Человек ускользает, я следую за ним. Фруктовый аромат кружит голову.
Человек останавливается, я чуть не налетаю на него. Он поворачивается ко мне, но я не могу разобрать черт лица, они точно смазаны резинкой.
«Это ты во всем виноват, Стебель!» - фруктовый аромат кружит голову. Аромат гнилых яблок.
Просыпаюсь мгновенно, будто ныряю в прорубь. Песок вокруг меня темный и влажный. Зачерпываю рукой горсть: это кровь, вашу мать, это гребаная кровь!
Кнут исчез, вокруг лишь кровь и круглые отверстия, как лунки на поле для гольфа.
- Кнут! - кричу, не думая о том, что тварь может услышать. Несусь на поиски.
Начинается дождь. Первые крупные капли падают с неба. Понимаю, что следы может смыть. Не страх — всего лишь осознание очевидного. Как же до смерти надоело не бояться.
Спотыкаясь, спешу вслед за размываемой цепочкой следов.
- Кнут! - дождь постепенно усиливается, превращаясь в ливень. Ботинки вязнут в мокрой песчаной каше.
Метрах в десяти  виднеется будто куча смятого тряпья. Дерьмо, вот дерьмо!
Кнут выглядит ужасно. От правой кисти лишь обтрепанные ошметки, пачкающие землю тяжелыми каплями крови. На голове не хватает хорошего куска кожи, С Кнута заживо содрали скальп. Один глаз вытек, остатки его присохли к щеке. Но буровик все еще жив, грудь вздымается часто и неровно.
Я рядом, я не знаю как  помочь, даже просто прикоснуться, чтобы не причинить новых страданий.
- О, Господи! Кнут...
Уцелевший глаз буровика распахивается, горит огнем безумия:
- Ты... Ты молодец, Стебель.
Хочу спросить, откуда он знает, знает как меня зовут, но спрашивать больше некого. На песке  лишь я и мясная машина, у которой кончился завод.
Тварь возможно все еще рядом, но сейчас мне все равно. Я не буду сопротивляться.
Даже если доминанта думает иначе, я не буду сопротивляться.

trepidus

Всклокоченная лопата бороды, спутанные волосы, запавшие глаза. Из прямоугольника зеркала, на меня смотрит совершенно чужой человек — неестественно худой, с дряблой кожей и грязной шевелюрой. Выражение лица затравленное — странно, все это время я ощущаю себя спокойным, здравомыслящим, даже умиротворенным. Иллюзия, все вокруг иллюзия.
Через несколько сот шагов, я вышел на бетонное поле базы ЕКХ. Ворота дружелюбно распахнулись, как только датчики опознали во мне человека. Смешно, уж я то себя  давно им не воспринимаю.
Первое время, я только и делаю, что ем. Поначалу меня рвет, но я пережидаю и ем снова, на этот раз по чуть-чуть. Со временем, желудок привыкает к обилию пищи и я исполняю мечту Кнута. Четыре порции пайка и два десерта. Компота не нахожу, приходится довольствоваться кофе. Думаю, буровик не обиделся бы.
Спустя неделю, месяц, год приятный женский голос Оси аванпоста уведомляет о выходе на орбиту спасательного корабля Колонизационного Холдинга. Я сто лет не слышал и не вспоминал о противоположном поле. Голос будоражит воображение, но никакой эрекции, мой член будто ссохшийся плод чернослива.
В голову приходит мысль привести себя в порядок. Иду в душ. В зеркале минут пять пристально наблюдаю за бородатым чужаком, запоминаю его движения и повадки. Пытаюсь улыбнуться — чужак напротив кривляется щербатым оскалом. Чудно!
Расстегиваю комбинезон. Ткань приходится отдирать от кожи. Горячие потоки баюкают тело,   грязными ручейками уносят  усталость и боль в сливное отверстие. Я стою под душем и кричу так, как не кричал ни разу в жизни. Крик он ведь тоже как ручей, помогает отмыться от боли изнутри.
Нахожу машинку для стрижки. Обстригаю бороду, сбриваю под ноль шевелюру. Кожа черепа и скул бледна, они резко контрастируют с потемневшим и морщинистым лицом. Но мне нравится, так много лучше.
Я выхожу из душа и лицом к лицу сталкиваюсь с тремя в черных лимаровых комбинезонах с эмблемами ЕКХ.  Стандартное звено, почему-то доминанты лучше работают с тройками.
Стоящий чуть впереди, высокий темноволосый мужчина изучающе рассматривает меня. Я гол и все прелести перенесенного путешествия налицо. Мне плевать.
- Имя, должность, номер индекса индекса соцполезности, - уверенным тоном задает вопрос темноволосый. Покорно отвечаю.
- Пойдете с нами. Одевайтесь, - глупее фразы, я в жизни не слыхал. Ясен пень, с кем же еще как не с ними!
- Там... Там остались тела моих, - запинаюсь, но все же произношу, - товарищей. Их надо забрать. Я покажу.
- Пойдете с нами, - в голосе темноволосого самодовольство безнаказанности. Сучий потрох, думает, что он здесь главный! Думает, что он контролирует ситуацию!
Руки непроизвольно сжимаются. Двое по бокам кладут руки на рукоятки шокеров.
Глаза главного ублюдка холодны, как лед. Он только и ждет повода, чтобы выстрелить. За что? Что я такого натворил?
 - Одежда в душе, - отвечаю я. Темноволосый кивает.
Думаю, что меня отведут на посадочную площадку но ошибаюсь. Небольшая комната с голыми стенами, из обстановки лишь два раскладных стула и стол. Откуда она здесь, на богом забытом аванпосте?
Сажусь на стул темноволосый напротив, двое все так же по бокам. Все двигаются, будто выполняют заранее отрепетированные действия.
- А теперь, Михаил, нам нужен полный отчет. С самого начала. Не упуская ничего, ни единой детали.
Интересно, кому это «нам»?  Вздыхаю, начинаю рассказывать. Об аварии, о внезапной отстыковке, о прыжке корабля, бросившего нас на произвол судьбы. О долгом сне, о посадке и путешествии через шельф. О гибели Дырявого и Кнута. О враждебной твари за воротами.
Темноволосый слушает молча, не перебивая и не задавая наводящих вопросов. Кажется, что моя история ему неинтересна или же известна от начала и до конца.
Я заканчиваю рассказ. Троица молчит, темноволосый барабанит пальцами по столешнице. Отстегивает от пояса тубус с планшетом, разворачивает, кладет передо мной.
- Это запись с «Йоханесбурга», звездолета к которому вы приписаны. Ось успела выслать пакет данных перед прыжком в пространство Минковского.
На мембране планшета палуба рулевой рубки. Посреди нее стоит Кнут, в руке буровика молоток. В креслах находится суточная вахта. Двое сидят неподвижно, вывернув разможженые головы, третий еще корчится в предсмертной агонии. Взмах молотка, и тот дергается, затихает.
- Это запись из журнала осмотра внешней обшивки, проверка неисправности механизмов саморегуляции магистрального отсека 7Ф, смена механика второго  разряда Эштона Сола. Ось зафиксировала калибровку систем пироболтов. Эштон Сол оправдывался тем, что диагностикум зафиксировал поломку датчиков в пятом и восьмом.
Слушаю темноволосого, смотрю  на экран и не понимаю абсолютно ничего. Какая-то бессмыслица, бред сивой кобылы!
Темноволосый продолжает:
- А вот, кстати, продолжение той записи камеры рулевой рубки. Спустя пятнадцать минут после убийства оператором буровой установки Нэлли Сима троих членов экипажа.
В рубку захожу я, Михаил Стебельков, резервный астрогатор, индекс социальной полезности сорок два ноль восемьдесят шесть. Кнута уже нет , лишь только трупы застывшие в креслах. Не обращая на них внимания, другой я склоняется над пультом. Я не вижу, что за команды он вводит, но догадываюсь. Выход из пространства Минковского, дестабилизация реактора двигателя Алькубьерре, схлопывание пузыря.
Поднимаю глаза на темноволосого:
- Они все мертвы?
- Это вы нам скажите, не мы же их отправили к черту на кулички. С «Йоханесбургом» связь потеряна, где и когда они вынырнут неизвестно.
Я не знаю. Я мог ввести рандомную комбинацию. Внутри пузыря пройдет тысяча лет, а в физический космос они вынырнут в ту же секунду, как прыгнули, за тысячи парсеков от дома.
В голове вакуум. Сознание отказывается принять очевидное. Темноволосый ждет, но в конце-концов, у него кончается терпение.
- Может, вам есть, что сказать еще?
Мотаю головой, Темноволосый кивает, будто и не ожидал другого ответа.
- Хорошо. Пойдемте, нам нужно забрать тела.
Я вскидываюсь.
- Там... Там есть нечто. Я говорил.
Темноволосый улыбается. Первый раз за все время нашего разговора.
- Планета исследована вдоль и поперек. На ней нет фауны крупнее примитивных головоногих.
Корабль уходит вверх, в плотную атмосферу луны газового гиганта в системе красного карлика.  Тела Кнута и дырявого, упакованные лежат в грузовом отсеке. Я в пассажирском кресле, руки скованы наручниками. Металл браслетов натирает запястья, мешает думать.
Страх. Он прописан у нас на генном уровне, такой же программный код как и радость, печаль, страсть. Железо диктует параметры софта. И если оно неисправно...
Они говорили, что доминанта эволюционирует. Но этот процесс не всегда контролируем. Психоподсадка приспосабливает организм под свои нужды, но и сама приспосабливается, мутирует, меняется. Я вспоминаю о регрессе восстановленного гена  OPN1LW до дефектного состояния — доминанта посчитала, что такой вариант будет оптимальным.
Что если, она решила, что мои внезапные приступы панического страха более естественны, чем постоянное их подавление? Что и кто вообще определяет нормальность, кто выставляет критерии безумия? Страх одна из необходимых защитных реакций организма. Психоподсадка не смогла напрямую подавить свою функцию, и решила действовать в обход, недаром ей привили ассимилятивные качества. Умная тварь, она даже подключила доминанты Кнута и Дырявого, создала своеобразный кластер из трех подсадок. Заразила их, как вирус. Не было никакого подчинения, лишь суммированное осознание проблемы и ее решение. Даже сейчас, доминанта думает, что спасает меня, направляет на это все свои ресурсы. Блокирует часть памяти, чтобы не возникал конфликт действий. Я удивляюсь, что она позволяет мне размышлять об этом сейчас. Оставит ли эти мысли мне или бережно запрет в дальнем уголочке мозга?
Думаю о следах, чертовых круглых лунках. Думаю о трубке кондуктора, которая была у  Кнута для защиты. Интересно, когда он успевал расставлять следы? В принципе, тут ничего сложного — воткни в землю с десяток-другой и вуаля! Я и сам мог вполне это сделать. Может, так оно и было.
Понимаю, как Дырявый умудрился покончить с собой, как вообще решился на такое. Стокгольмский синдром, необходимость жертвы, его психоподсадка лишь выполнила свою прямую функцию.
Тоже самое и с Кнутом, доминанта освободила его железы от сдерживающих оков. Накачанный гормонами под завязку, он кромсал собственное тело, не чувствуя боли. Он до последнего сражался с невидимым врагом.
Улыбаюсь: невидимый враг! Каждый из нас был врагом самому себе, каждый из нас боялся собственной сути. Я инфицировал своей доминанту и та обезумела. А логика безумца по своему четка и упорядочена, она ни хорошая ни плохая. Она просто другая.
Краем глаза замечаю движение, будто тень от вздрогнувшей ветки. Страха нет?
Я и есть страх.
Губы шепчут сами собой, звуки складываются в слова:
«Море волнуется раз...»