Число Зверя

Он проснулся от боли. Не острой, а тлеющей, глухой, разлитой по всем суставам. Так болит старое дерево, так ноет земля перед обвалом. Это тело напоминало о себе. Оно делало это всё чаще.

Пётр сел на край кровати, провёл ладонью по груди, ощущая под кожей рёбра — клетку, в которой что-то стучало, качало кровь, тянуло воздух. Тело. Подарок от зверя. Не от какого-то конкретного, а от всей непрерывной цепи рычащих, бегущих, совокупляющихся тварей, что тянулась из тёплого болота времён. Всё было здесь: инстинкт сжаться в клубок от опасности, мгновенная ярость, накатывающая в висках, тупое, сладострастное желание тепла, сытости, покоя. Это было честно. Тело не лгало. Его боль, его голод, его усталость были чисты и неоспоримы. Оно было машиной для выживания, отточенной за миллионы лет. Зверь первый, явный.

Он вышел на улицу, в город — бетонное стойбище. И здесь началось другое.

Взгляд, мельком брошенный на него начальником в лифте, вызвал внутри мелкую, жгучую дрожь. Угроза статусу. Коллега, не включившая его в общий чат, — тихий укол в бок, холодок изоляции. Страх остракизма. Вечером он листал ленту соцсетей, и зависть, зелёная и едкая, поднималась в горле к горькому привкусу, глядя на успехи других. Соперничество за ресурсы. А желание вписаться в разговор, блеснуть нужной цитатой, быть принятым, одобренным — разве это не древний, отточенный ритуал, танц перед вожаком, только вожак стал абстрактным «обществом»?

Он вдруг увидел это с пугающей ясностью. Вся его «душа» — этот калейдоскоп обид, амбиций, привязанностей, тщеславия, жажды любви — была не чем иным, как сложным социальным инструментом. Той же самой машиной выживания, только приспособленной не к лесу, а к племени. Чувство вины — внутренний кнут, чтобы он не нарушал правила стаи. Стыд — маркер, помечающий поведение, которое может привести к изгнанию. Даже его любовь к близким, эта мучительная нежность и готовность отдать всё — разве не была она расширенной программой заботы о носителях схожих генов, о своей малой стае?

Зверь второй, скрытый. Социальный зверь. Он жил не в мышцах и костях, а в нейронных сетях, вышитых опытом поколений. Он строил из человека личность, как паук ткёт паутину из собственных внутренностей. Паутина была прочной, красивой, в ней запутывались лучи смысла, и человек называл её «своим Я», «своей душой».

Пётр остановился у витрины, глядя на своё отражение. Глаза, унаследованные от какой-то полуобезьяны. Мозг, в котором древний страх темноты соседствовал с новейшим страхом провалить проект. Сердце, сжимающееся от одиночества — самой страшной для социального животного угрозы.

Религии твердили: тело — темница, душа — божественная искра, томящаяся в ней. Ложь утешительная и страшная в своей неполноте.

Нет. Не темница и не искра.

Тело — это зверь биологический, получивший форму в борьбе с миром. Душа — это зверь социальный, отлившийся в вечной возне с себе подобными. Одно формировала слепая природа. Другое — слепой же, но неумолимый «образ жизни» в этой природе, жизнь в толпе, в иерархии, в вечном напряжении между «я» и «мы».

Они не враги. Они — единый механизм. Дикое, древнее, невероятно эффективное и безумно уязвимое создание. Всё его «возвышенное» — лишь сложная надстройка над «низменным». Вся его духовность — утончённая форма того же стадного инстинкта, поиск «высшего племени», «небесного вожака».

Пётр вздохнул. В груди что-то отпустило. Падала последняя иллюзия — иллюзия о своей божественной исключительности. Не было разрыва, не было войны между плотью и духом. Была лишь глубокая, изначальная, животная целостность.

Он повернулся и пошёл по улице, чувствуем тяжесть своих шагов, биение сердца, шелест мыслей-инстинктов в голове. Боль в суставах больше не раздражала. Она была просто данью, которую он платил миллионам лет эволюции. Тоска в душе — платой за то, что он был животным, рождённым жить среди других животных.

Он не чувствовал себя униженным. Напротив. В этой правде была какая-то дикая, первозданная свобода. Свобода от необходимости быть «выше». Свобода просто быть тем, кто он есть.

Он посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды — холодные, безразличные, не божественные.

И тихо, про себя, произнёс вывод, к которому пришёл не умом, а каждой клеткой этого двойного, единого существа:

— И ты есть Зверь.

#sertrack