Играющий мальчик

Река стояла на месте и при этом упрямо текла — точно так же, как Гераклит и обещал. Я сидел на камне у берега, пересчитывал собственные мысли, будто бусы на порвавшейся нити, и вдруг заметил мальчишку. Белесая сорочка, босые ноги, в руках - палка.
Он чертил на воде окружности, и каждая жила лишь миг, пока следующая не занимала её место.
— Знаешь, что ты делаешь? — спросил я.
Мальчик пожал плечами:
— Играю.
— Во что?
— В реку.
Ответ показался слишком простым, и, конечно, именно поэтому - бездонным. Я вспомнил индийских мудрецов, любящих слово «лила»: космическая шалость, крошечная искорка игривости в бесконечной груди Бога. Всё, что здесь происходит — от взрыва звезды до хороводов мотыльков вокруг фонаря — не суровая драма и не скучный урок, а спонтанная детская игра.
Мальчик поднял палку; на её конце была капля, похожая на стеклянный шарик.
— Это ты, — сказал он и стряхнул шарик обратно в реку.
Так я узнал о своей текучести больше, чем из всех метафизических трактатов мира.

Но вот небо перешло на более яркий канал, и сцена сменилась. Мы оказались в заброшенном амфитеатре, где каменные скамьи поросли мхом. Там мальчик превратился в режиссёра, а я — в реквизит.
— Поиграем в прятки, — предложил он. — Ты спрячешься за своим именем, а я попытаюсь тебя найти.
Я выбрал самое длинное — Философ. Сложил вокруг себя стены из цитат, начертил на мраморе стрелки логических выводов. Казалось, ни один луч света сюда не проникнет.
Мальчик закрыл глаза. Когда открыл — его уже не было в зале. Но стены, которые я поднял, начали светиться изнутри, словно их облизал огонь. Линии аргументов стали трескаться, цепочки силлогизмов — растягиваться в безосновательные улыбки. Через пару секунд всё сооружение сложилось, как карточный домик.
Я стоял посреди обугленного имени, а мальчик снова держал меня на кончике палки, как каплю.
— Не успел, — сказал он. — Но ничего. Никто ещё не прятался дольше первого вдоха.
Так я узнал, что наш словесный камуфляж шуршит громче любого признания.

За спиной послышался короткий смех. Обернувшись, я увидел Хейзингу. Нет, не бородатого профессора, а тонкого старика в комбинезоне акробата.
— Получается, ты Homo ludens? — спросил я мальчика, кивая на гостя.
— Ошибка, — ответил он. — Это вы — ludens, а я — ludus. Я не играю в игру, я и есть она.
Хейзинга раскрыл складной зонтик, на куполе которого были нарисованы шахматные поля, футбольные ворота и детские площадки.
— Культура начинается там, где серьёзность уступает место улыбке, — произнес он и подмигнул.
Мальчик поднял пальцы в виде рогатки:
— А Вселенная начинается там, где улыбка забывает, что она улыбка, и делается галактикой.

Мы вернулись к реке. Камни по-прежнему были мокрыми, вода — текучей, я — задумчивым.
— Ты называешь нас игрушками, — сказал я, вспоминая Мехер Бабу. — Но ведь игрушка не чувствует боль.
— Она не чувствует её дольше, чем длится вдох, — ответил мальчик. — Боль — это способ вспомнить, что ты пластилин, который мечтает стать раскалённым стеклом.
— А почему одни игрушки тебе дороги больше других?
Он задумался, ковыряя ногтем трещину в камне:
— Представь ящик с мраморными шариками. Почти все катятся по инерции, перекидываются дощечками обстоятельств. Но иногда один вдруг вспыхнет внутренним ветром, ему захочется катиться против наклона. Я люблю такой блеск. Он напоминает, что внутри неизменного спрятано пламя движения.
Тут я услышал эхом слова Гераклита: «Путь вверх и путь вниз — один и тот же». Шарик мчится вверх, потому что огонь — вверху. Или вниз — потому что огонь и внизу.
— А если шар убегает далеко?
— Я кладу ладонь и устраняю наклон, — ответил мальчик. — Любовь — это изменение угла.

С правого берега подошёл старик, тянущий за собой повозку, полную камней:
— Господин, — начал он дрожащим голосом, — помоги мне с грузом. Я всю жизнь собирал чужие ошибки, хотел построить мост, а они постоянно падают в реку.
Мальчик взял один камень и подбросил. Тот на миг застыл, превращаясь в прозрачный шар, а потом плюхнулся обратно и растворился.
— Вот видишь, — сказал мальчик старику, — ничто не может быть опорой, пока само не станет игрой. Построй из своих ошибок водяную мельницу: пусть крутятся, приносят смех, а не тяжесть.
Старик улыбнулся и пошёл к воде. Его промокшая одежда вдруг стала светлой, будто ткань вернула цвет до покраски.

— Ты говорил о лекарстве от «болезни впечатлённого сознания», — напомнил я. — Выходит, лекарство — это верность Пути. Игра тоже путь?
— Скорее спутник, — ответил мальчик. — Путь не в том, чтобы прийти, а в том, чтобы не потерять дрожь движения. Пока ты чувствуешь игру, река не превратится в стоячее зеркало.
Он поднёс ладонь к воде; поверхность покрылась рябью. Я посмотрел вниз — моё отражение  размножалось концентрическими кругами и вдруг разделилось на множество маленьких фигур. В каждом колебании я был кем-то ещё: камнем, птицей, женщиной, странной буквой, которую пока не изобрели.
— Таково Бесконечное, — сказал мальчик. — Оно прячется в каждом кадре, но ни один кадр не удержит фильм.
— А как же свобода, которую люди ищут «здесь и там»?
— Свободу нельзя найти — можно перестать её терять, — сказал он. — Вы носите её, как ребёнок медвежонка без пуговицы. Стоит отпороть остатки нитки — и медвежонок вновь оживёт.

Солнце скользнуло к горизонту, вытаскивая из воды тонкую дорожку.
— Последний вопрос, — попросил я. — Кто же ты? Божество, ребёнок, метафора?
Он задумался, будто выбирая, что из перечисленного смешнее. Затем покачал головой:
— Я — то место, где играет ничто, и оттого становится всем. Можешь звать меня течением, можешь — смехом, можешь — местоимением «Я». Лишь помни: любое имя я беру на вдох и отдаю на выдох.
И исчез. Просто перестал быть краской на холсте дня.
Я остался один с рекой и чудным ощущением, что мир лёгкий, как брошенный вверх  мраморный шарик. Он подлетит, опишет дугу, вернётся, а я успею присмотреться: не вспыхнет ли внутри него та самая искра, за которой Бесконечное следит внимательней всего.
Если вспыхнет — значит, игра продолжается, а значит, и я ещё не вышел из роли.