Ильдико

Давным-давно жил правитель, имя которого стёрлось из хроник. Назовём его Базилевс — это слово и значит «царь», так что мы ничего не потеряем.
Он страдал болезнью, неведомой врачам. Шум мира причинял ему физическую боль. Крики торговцев на площади, лязг оружия за стенами, даже шелест знамён на ветру — всё это казалось ему невыносимой какофонией. Базилевс мечтал о жизни как о шахматной партии, где фигуры движутся беззвучно, а последствия ходов просчитаны на вечность вперёд. Он хотел править, не вставая с кресла. Он хотел, чтобы мир стал послушной диорамой за толстым стеклом.
И тогда к вратам его дворца пришёл странствующий Механик.
Это был высохший человек неопределённых лет, с руками, испачканными не то маслом, не то сажей. Он не кланялся и не просил аудиенции — просто стоял у ворот, пока стража сама не расступилась перед ним, повинуясь какому-то смутному страху.
— Ты ищешь покоя, государь, — сказал он, представ перед троном. — Но покой недостижим на поверхности. Здесь правят случай и страсть. Я же могу показать тебе чудеса геометрии.

Механик построил Башню. Не для того, чтобы смотреть вдаль, — для того, чтобы свернуть пространство в точку.
На вершине он установил странный инструмент, похожий одновременно на астролябию и органный пульт. Бронзовые диски, нити из неизвестного металла, клавиши, при нажатии на которые что-то отзывалось в самом воздухе. Механик называл это Осью Соответствий.
Принцип был древним: всё во вселенной связано невидимыми нитями подобия. Провинция на востоке соответствует определённой струне; тронь её здесь, в башне, — и там, за сотни вёрст, что-то дрогнет, сместится, умрёт. Не нужно посылать легионы, чтобы подавить восстание. Достаточно знать, какую клавишу нажать.
Базилевс был в восторге.
Теперь война превратилась в абстракцию. Он стоял у окна своей башни, глядя на бронзовые фигурки всадников, расставленные на магическом столе. Поворот маленького рычага — и где-то за горизонтом настоящие армии охватывала паника. Он вершил судьбы, не пачкая рук. Он убивал, попивая шербет. Это была дистиллированная власть, очищенная от крови и грязи, — то, о чём мечтают все тираны, но чего достигают лишь единицы.
Реальность стала для него изображением. Он перестал чувствовать запах дыма сожжённых селений и горечь чужих поражений. Он жил в совершенном хрустальном пузыре, где хаос был укрощён механикой.

Но у совершенства есть изъян: оно скучно.
Когда ты полностью контролируешь мир, мир перестаёт тебя занимать. Шахматист, играющий сам с собой, быстро теряет интерес к игре. Базилевс начал тосковать, сам не понимая, чего ему не хватает. В его безопасном, геометрически выверенном раю отсутствовало только одно: жизнь. Та самая хаотичная, болезненная, непредсказуемая жизнь, от которой он так старательно отгородился.
И тогда Ось Соответствий принесла ему подарок.
Среди донесений о подавленных бунтах, среди сигналов об отражённых набегах всевидящий механизм заметил нечто иное. Не угрозу — девушку.
Её нашли в шатре поверженного вождя. Говорили — принцесса варваров, дочь готского князя. Говорили — ведьма. Но Базилевса занимало другое: она пела.
Её привели в башню, чтобы он мог взглянуть на диковинку сверху, через своё безопасное стекло. Но когда она запела, стекло словно растаяло.
Её голос был антитезой всему, что построил Механик. Если башня была теоремой, то песня была иррациональным числом, не сводимым ни к какой дроби. Девушка пела о том, чего нельзя просчитать: о ветре, который не поймать; о любви, которая не подчиняется рычагам; о смерти, которая приходит, не спрашивая разрешения. Её звали Ильдико — «битва», и голос её был битвой, которую Базилевс проиграл, едва услышав первую ноту.
Он почувствовал, как в груди зашевелилось что-то давно забытое. Желание. Не желание обладать — желание быть. Быть рядом, быть внутри, быть частью чего-то, что больше его башни и его власти.
Он захотел эту девушку. Не как трофей — как противоядие. Он хотел запереть её в своей башне и пить её голос, как пьют вино, — чтобы согреться, чтобы забыть, чтобы почувствовать себя живым.

Но тут в игру вступил Механик.
— Стой, — сказал он, преграждая путь сухой рукой. — Мы договаривались о защите твоих границ, не о доставлении утех. Эта дева — не часть твоего царства. Она принадлежит иному порядку. А иной порядок — мой.
Базилевс побагровел.
— Я царь. Всё в этих стенах принадлежит мне.
— Царь чего? — Механик усмехнулся. — Ты давно уже не царь, государь. Ты — оператор. Ты сидишь у пульта, который построил я, и нажимаешь клавиши, значение которых определяю я. Твоя власть — моя власть, отданная тебе напрокат. Хочешь забрать её обратно — попробуй спуститься вниз и править по старинке, мечом и словом.
— Тогда я возьму её силой.
— Силой? — Механик рассмеялся. — Какой силой? Позовёшь стражу? Стража подчиняется тому же механизму, что и всё остальное. Один поворот вот этого диска — и они уснут. Два поворота — и они забудут, кто ты такой.
Базилевс замер. Впервые он понял, в какую ловушку попал. Его башня, его безопасность, его власть — всё это было арендованным. И арендодатель стоял перед ним, сухой и спокойный, как чертёж.
— Чего ты хочешь? — спросил царь тихо.
— Ничего из того, что у тебя есть. — Механик отступил к стене и ударил посохом о пол.
Камень разверзся.
Там, в глубине, под фундаментом башни, открылся проход. Из него пахнуло не сыростью подземелья — ароматом жасмина и ночных цветов. Оттуда сочился свет, которого не знало солнце: ровный, золотистый, неподвижный.
— Там, — сказал Механик, указывая вниз, — лежит Сад, у которого много имён. Ирем Многоколонный. Обитель Блаженных. Место, где время остановилось. Нет ни войн, ни старости, ни болезней. Музыка звучит вечно. Эта дева сойдёт туда — она оттуда родом, хотя сама не знает этого. Я сойду за ней. Если хочешь — иди с нами. Но знай: назад дороги нет. Трон, армии, пульт — всё останется здесь, наверху.

Базилевс колебался одно мгновение.
Сверху, из окна, доносились далёкие звуки труб — начиналось новое восстание, которое нужно было давить поворотом рычага. Снизу лилась песня Ильдико, обещая то, чего не мог дать ни один механизм.
Он выбрал песню.
Он шагнул в провал. Механик последовал за ним. Девушка даже не обернулась — она просто продолжала петь, спускаясь по невидимым ступеням.
Камень сомкнулся над их головами.

Легенда гласит, что они не погибли.
Где-то глубоко под землёй — под скалами Альгамбры, или под песками Мемфиса, или под фундаментами городов, которые ещё не построены, — существует этот зал. Там сидит Механик, дремлющий над своими чертежами. Там танцует Ильдико с лютней в руках. Там возлежит на подушках Базилевс, вслушиваясь в её голос.
Они не стареют. Они не болеют. Они не ссорятся и не скучают.
Им кажется, что они живут.
Но иногда — очень редко — случайный путник, заночевавший в развалинах старой крепости, просыпается среди ночи от странного звука. Он прикладывает ухо к земле и слышит.
Это не музыка. Это метроном. Ровный, механический стук, отмеряющий время, которое никуда не движется.
А песня? Песня всё ещё звучит — сладкая, томная, бесконечная. Но если вслушаться, в ней нет дыхания. Нет пауз между строками. Нет той микроскопической неровности, которая отличает живой голос от мёртвого.
Это запись.
Совершенная, вечная, неизменная запись.
И Базилевс слушает её, и улыбается, и не знает, что давно уже умер.
А может, и знает.
Просто ему всё равно.