Великий Козлятьев

   Юра хорошо запомнил тот предновогодний вечер - ветреный, сырой, с хлюпавшей под ногами снежной кашей. Вечер неуютный, внешне обыденный, содержавший, однако,в своей скользкой оболочке огненное зернышко  грядущего праздника. Кое-где уже вырастали эфемерные букетики скромных салютов и, хлопнув, рассыпались в прах, в ничто, а небо вокруг них становилось еще темнее, еще непрогляднее.Люди в домах и на улицах как могли сопротивлялись этой всепоглощающей тьме. Один шагал бодро, но нетвердо,бесшабашно сдвинув шапку на затылок, и запевал жизнерадостную песню, но вскоре умолкал - то ли от неуверенности, то ли забыв слова. Старушка тащила огромного плюшевого медведя (Юра невольно засмотрелся на него, хотя был уже совсем большим мальчиком, половину третьего класса одолел, и увлекался больше научной фантастикой, а любовь к плюшевым медведям считал слабостью, простительной разве что девчонке детсадовского возраста). Медведь был желто-бурый, ростом почти со старушку. Он сидел внутри целлофановой упаковки, как в собственном домике, надежно огражденный от сырости и грязи.Временами старушка сажала его прямо на дорогу, в раскисшую снежную кашу и, отдохнув немного, несла медведя дальше. Маленькой стайкой, возбужденно о чем-то щебеча, прошелестели мимо старшеклассницы, живущие своей загадочной жизнью.
    Юра прижался лбом к холодному оконному стеклу и начал представлять себя командиром космического корабля, прилетевшего на далекую планету, где снег вечно тает, но никак не может растаять окончательно.Кто знает, что на уме у этих инопланетян? Может быть, они, такие безобидные с виду, уже вынашивают планы межпланетной войны?
    - Будешь прислоняться к окну - заработаешь фронтит, придется долго лечиться.
    Юра не знал, что такое фронтит. Звучало симпатично. Лечиться, правда, не хотелось.  Мама была маленького роста, с короткой стрижкой, с твердым, непреклонным выражением лица. Ее распоряжения отмене не подлежали.  И увильнуть тоже нечего было даже и думать. Юрина мама имела серьезную профессию (она называлась "ЛОР-врач") и сама осматривала Юру, надев на лоб круглое зеркало -рефлектор. В эти минуты Юре казалось, что у мамы не два глаза, как у всех людей, а три, из них один - во лбу, и ни один глазок не спит, как в сказке, что смутно помнилась с каких-то совсем уж  отдаленных младенческих времен. Он со вздохом отошел от окна.
    В сковородке под крышкой тихо томились почти совсем уже готовые котлеты, и сытный котлетный дух наполнял кухню. На столе в хрустальной вазе горкой лежали мандарины. Юра не утерпел, взял один, быстро очистил.
     Свежий дух  мандарина легко восторжествовал над котлетами. Папа оторвался от газеты, сказал:
   - Пахнет мандаринами - скоро Новый Год, - и вновь погрузился в чтение. Мама строго посмотрела на Юру:
    -Положи мандарин на место. Вот сядем за стол - и тогда ешь сколько хочешь.
    -А может, я тогда уже не захочу, - сказал Юра, но мандарин положил.
    И почему, почему всегда нельзя делать то, что хочется, а только то, что надо или принято? А потом, когда становится можно, уже почему-то не хочется...
   В дверь позвонили. Папа пошел открывать.
   - С Новым Годом, - донеслось с порога, - с новым счастьем!
   Юра сразу узнал этот голос, высокий и слегка дребезжащий, хотя пришелец изо всех сил старался звучать внушительно. На госте были красная шуба с белой оторочкой, похожая на мамино ватное одеяло, красная шапка и белая борода. В руках он держал приличных размеров мешок.Юра очень хотел бы поверить, что это настоящий Дед Мороз, но - увы! - так глупо обманывать себя для мальчика его возраста и опыта  было уже невозможно. Да, он уже точно знал, что Деда Мороза не существует, что все это выдумки, предназначенные для маленьких детей, и горечь этого открытия не утихла в нем до сих пор. Конечно, он узнал гостя несмотря на его нелепый наряд. Это был дядя Вова Козлятьев, папин пациент. Неизвестно, зачем он взялся обманывать Юру и нарядился новогодним стариком. Краснея от стыда за Козлятьева, за родителей (они старательно и неумело подыгрывали фальшивому Деду) и за свое участие в этом фарсе, Юра принимал подарки и выслушивал новогоднее поздравление. Вежливо благодарил. Очень хотелось сдернуть с этой ухмыляющейся рожи ватную бороду, но он сдержался. Потом гость выскочил за порог и вернулся уже в своем натуральном виде - в пиджачке, при пестром галстуке, с пакетом, откуда нахально высовывался краешек бороды. И сразу сел с папой играть в шахматы. Играл Козлятьев плохо и почти всегда проигрывал папе, отчаянно сопротивляясь, приговаривая тонким голосом : "Это мы еще будем посмотреть, кто кого", - но поражение признавал безропотно, хоть и выражал надежду отыграться. Похоже, папе нравилось демонстрировать дяде Вове свое превосходство, а то, что Козлятьев сопротивлялся, делало это превосходство особенно ощутимым. И все же оставалось еще нечто невысказанное, смутно томившее Юру: как будто папа хотел что-то доказать Козлятьеву раз и навсегда, силился  доказать - и не мог...
    Потом были другие гости, шумные, разгоряченные ожиданием праздника. В прихожей запахло духами. Мама поставила пластинку на проигрыватель, папа шутил, он был в ударе, и мандарины быстро кончились, и котлеты, и рыба, и салаты, и большой торт, и взрослые дяди и тети обращались к Юре ласково, но равнодушно, не интересуясь им, он чувствовал это, они тоже казались инопланетянами, возможно, они тоже втайне вынашивали планы мирового господства, и он укрылся от них в своей комнате и представил, что это борт его межпланетного корабля, и тут в тиши и полумраке комнаты его настиг Козлятьев, и они вместе посмотрели Юрину коллекцию значков, и поговорили о путешествиях (дядя Вова рассказал, как ходил в турпоходы в молодости), и чувствовалось,что ему по-настоящему интересен Юра со своей жизнью и своими значками, и это было хорошо, гораздо лучше, чем фальшивый Дед Мороз, и тут дядя Вова погладил его по голове и сказал дрогнувшим голосом:
   - Береги отца, Юра. Большой души человек твой отец. Большой души.
    И ушел к веселящимся гостям. А Юра лег в постель и думал, как он может беречь папу, ведь папа большой и сильный, гораздо больше и сильнее, чем он, Юра. Но долго думать не смог, уснул. Устал он за день.
   На следующий день они пили чай всей семьей, и мама, помешивая в чашке ложечкой, заметила:
    -Вот ты не любишь Вову Козлятьева, а он, между прочим, машину покупать собирается.
   -С чего ты взяла, что я его не люблю? - откликнулся папа. - И потом: какая связь между моей любовью и его машиной?
   - Не любишь, не любишь. Я же вижу. Просветленным зовешь.
    - А он и есть просветленный.
    - А вот Рита, жена этого, как ты выражаешься, просветленного, одета, между прочим, куда лучше, чем твоя жена.А ведь ты доцент, ведущий хирург. Не стыдно?
   - Упрощай, - папа добродушно посмотрел в мамину сторону. - Не надо завидовать, так легче жить.
    Мама вспыхнула.
   - Кто это, интересно, завидует? И кому это легче жить?Просто это несправедливо, несправедливо! - Хлопнув дверью, она почти побежала в свою комнату. Каблуки ее стучали по старому паркету: цок-цок. Мама даже дома ходила на каблуках.
   -Вот, видал? - папа кивнул на дверь. - Женщины, они все такие. Нервные. И вечно им чего-нибудь хочется. А чего именно, они и сами толком не знают.
    " И кроме свежевымытой сорочки,
      скажу по совести, мне ничего не надо," - процитировал он и потянулся за сигаретой.
    Юра поерзал на стуле и наконец решился.
   - Пап, а почему дядя Вова - просветленный?
    Папа прищурился, выпуская сизоватый дым:
    - Как бы тебе объяснить...Помнишь дядю Петю Воронкова? - Юра подтвердил, что помнит. - Я ведь его тоже оперировал. Они с дядей Вовой в одной палате лежали. Петька очень тяжелый был. Я уж и надеяться перестал, что выкарабкается. Но он старался выжить. Старался и терпел. А терпеть ему, между прочим, было очень нелегко. Но я от него ни единой жалобы не услышал, ни единого стона. А как стало ему чуть полегче - шутить начал, анекдоты рассказывать. Вот за что уважаю мужика, - папа затянулся сигаретой и продолжал:
   - А Вова -тот ныл и стонал без перерыва. Ох, дескать, лучше бы мне умереть, чем такие муки принимать. После пустяковой операции так стонать...А потом прочно вошел в роль страдальца: может, это Верховному Разуму нужно, чтобы он, Козлятьев, страдания принял.Дескать, за нас пострадал, за грешных.С Верховным Разумом на дружеской ноге! С высшим образованием человек! Инженер! Уверял, что видит всех людей насквозь, как под рентгеном. Видно, сдвинулось что-то в голове. Может, наркоз так подействовал.
   - Пап, а почему дядя Вова зарабатывает больше тебя?
   - Не знаю я, сынок. Он сейчас в НИИ перешел. Наверно, там больше платят.
   Ночью Юре приснился странный сон. Будто Козлятьев стоит на трибуне, обтянутой красной тканью . А над головой у него круг, похожий на шлем космонавта, и вдруг дядя Вова как закричит: "Так жить нельзя!" - и рукой на папу показывает.И будто бы Козлятьев - Юрин отец, а чумазые козлятьевские близнецы - его братья....Проснулся Юра в смутной тревоге и сразу же подумал: хорошо, что это был сон.
    Прошло шестнадцать лет.За это время все сильно изменилось: и люди, и окружающая действительность. Юра вырос, окончил медицинский институт. Устроился хирургом-дежурантом в больницу скорой помощи. Очень уставал: много было работы. Ему казалось непостижимым, как отдельные граждане могут к себе относиться: они травились таблетками, обжигали пищевод уксусной эссенцией, получали травмы и огнестрельные ранения..."А мы-то с тобой чем лучше? - в ответ на Юрино недоумение заметил Леша, сокурсник и коллега. - Сидели бы в ведомственной поликлинике, рецептики бы выписывали. Так ведь нет, нам надо, чтобы жизнь медом не казалась!" На это Юре нечего было возразить. Он и не возражал.
    Мама его из медицины ушла, открыла свое дело - магазинчик, где продавались автомобильные запчасти. Дела у нее шли неплохо. Разумеется, теперь у мамы была своя машина, причем довольно дорогая. И много что еще имелось у предприимчивой Юриной мамы. Она неоднократно предлагала сыну стать совладельцем и деловым партнером. Самой ей все труднее становилось управляться с растущим бизнесом, а наемным продавцам мама не очень-то доверяла. Но Юра пока отказывался.
   Козлятьевские близнецы тоже выросли, возмужали. Один из них уехал в Америку преподавать экологию в небольшом провинциальном университете, другой купил десять гектаров земли и основал на них поселение сыроедов-вегетарианцев. Сыроеды не признавали ни мяса, ни рыбы, ни молока, считая их ядовитыми, отрицали городской образ жизни, телевидение и интернет. Пищу употребляли в ее первозданном виде. Наиболее тренированные и фанатичные питались солнечной энергией. Иногда в поселение приезжали сыроеды и вегетарианцы из других областей и устраивали семинары по обмену опытом. Все это было довольно странно и неожиданно.
   Больше всех изменился дядя Вова Козлятьев. Дар, обретенный после операции, распирал его и настоятельно просился наружу. Поначалу дядя Вова не знал, как ему применить свой дар в обыденной жизни. Но вскоре сообразил. Он прочел множество книг, целые горы книг разнообразного содержания - от сомнительной брошюрки  "Как обнаружить у себя ауру" до многотомного труда немецкого психиатра "Природа галлюцинаций"; среди прочитанного были религиозные и медицинские источники , наспех проглоченные и кое-как переваренные прожорливым дядей Вовой, а также воспоминания знаменитых индийских йогов, труды Блаватской и Штайнера; попадались и отпечатанные на машинке рассуждения доморощенных специалистов о чакрах, пране и различных способах оздоровления. Козлятьев не просто поглощал литературу - прочитанное он отважно испытывал на себе.Он ходил босиком по снегу и обливался ледяной водой; раскрывал все свои чакры как мог и жадно впитывал жизненную энергию; молился и постился;занимался самовнушением по Куэ; утомлял себя физическими упражнениями и дышал каким-то особенным образом, со свистом выпуская воздух через нос, как кипящий на плите чайник.В результате всех этих занятий жизненные силы Козлятьева непомерно возросли. Лицо, худое и унылое прежде, стало округлым и благостным. Приобретенной энергией и знаниями Козлятьев щедро делился с окружающими.Даже с теми, кто не желал слушать его поучения. Например, с Юриным папой. Папа беззлобно вышучивал дядю Вову и предлагал: "Давай лучше в шахматы сыграем". Козлятьев не обижался. Он начал иногда выигрывать у Юриного папы: может быть, оттого, что натренировал свои способности упорным чтением и упражнениями, а   может, оттого, что Юрин папа все чаще погружался во время игры в глубокое раздумье , похоже, не имевшее отношения к шахматному поединку. Стоит отметить, что долгожданные победы не слишком радовали дядю Вову. Не встретив понимания у папы, Козлятьев пытался воздействовать через Юру.
   - Вот такой мужик твой папаня, Юрка, - дядя Вова поднимал большой палец, - вот такой мужик!Только чакры у него забиты, я же вижу.Ты бы поговорил с ним, тебя он послушает. Надо очищать чакры, не то дело кончится плохо. Я бы мог его спасти, пока не поздно.
   -Эх, дядя Вова, - Юра безнадежно махал рукой. - Разве вы не знаете, что папа слушает только самого себя, да и то не всегда? Чакры! Да он на смех меня поднимет. Хоть бы курить бросил, все польза была бы.Сколько раз его просил, а вы сами видите - дымит как паровоз.
    Это было правдой, той жалкой правдой, которой всю жизнь пробавляются многие из нас. Меняться Юрин папа не собирался. Его вполне устраивал нездоровый образ жизни. В ответ на Юрины просьбы он неизменно изрекал : "Упрощай!" - и на этом закрывал тему.
    В общем, в следующий раз Юра встретил Козлятьева на папиных похоронах. К этому времени Юра уже успел стать одним из ведущих хирургов в своей больнице, а Козлятьев приобрел репутацию главного городского авторитета в области ясновидения.Выглядел дядя Вова весьма респектабельно. Его сопровождала новая жена, Юрина ровесница, взиравшая на мужа с благоговением. Козлятьев возложил на могилу роскошный венок, отер пот со лба  белым платочком и громким драматическим шепотом сообщил Юре:
   - Я мог его спасти, но он не захотел.
   И тут Юра заплакал - безудержно, по-детски, навзрыд. Наверно, сказалась накопившаяся усталость от частых ночных дежурств.