Снимая маску Роман. Глава 7

***

— Как твоя рука? — спросил Денис. Он сидел с Кристиной в кабинете и сортировал очередную гору бумаг: регистрации, отчёты, конфискации, доносы, решения суда.

— Зажило. Только шрам остался на память. — Кристина задрала рукав майки и показала плечо. — Кроме как на пляже и в постели никто не увидит.

— Этого террориста уже повесили, — сказал Денис. — Но перед смертью он долго страдал.

— Если бы бог существовал, он бы застрелил меня, правда?

— Наверно, да.

Денис ещё раз задрал её майку и пощупал то, что осталось на месте раны. Кристина придвинулась к нему и положила руку ему на колено.

— Похоже, ты устала от этих бумаг, — сказал Денис.

— Ага. Спина болит. — Кристина засмеялась. — Сделаешь мне массаж?

Денис уселся рядом и начал выполнять её просьбу. Она расслабилась.

— Ну это уже не совсем те места, которые болят…

В дверь постучали. Денис вздохнул и пошёл открывать.

— Всё работаете на благо общества? — спросил Алекс, доставая из сумки одну за другой две бутылки вина. — Давайте немного расслабимся.

Кристина взяла одну из бутылок и начала рассматривать этикетку.

— Сухое, испанское. Дорогое. Где ты такое достал?

— У буржуя одного конфисковали. Денис, выпьем? Я хотел с тобой кое о чём поговорить.

Кристина незамедлительно достала из ящика стола штопор и протянула Алексу.

— О чём? — спросил Денис. — Если ты подкупаешь нас столь хорошим вином, то это что-то неприятное.

Алекс нервно засмеялся.

— Ах, нет. Я просто хочу обсудить политическую обстановку в целом. Правда, я не знаю… — он нерешительно посмотрел на Кристину.

— Она моя секретарша и советник по всем вопросам, — сказал Денис.

— Да нет. Я не это имел в виду, — смутился Алекс. — Нет никаких проблем, если мы обсудим это втроём. Даже наоборот: три головы лучше, чем две.

Кристина тем временем открыла одну из бутылок и начала разливать в стаканы.

— Возьмите стулья и садитесь за этот стол возле окна, чтобы не пролить на бумаги. Какая прекрасная погода.

Они сели за стол и взяли бокалы. Через открытое окно в комнату проникал тёплый воздух и запах цветущих растений. После первого бокала Алекс перешёл к делу.

— Мне не нравится то, что происходит последнюю неделю, — признался он. — Я уже говорил об этом с Даном и теперь решил поговорить с тобой. Слушай. Каждый день кого-то казнят, каждый день — аресты. Вся эта обстановка становится нездоровой, и непонятно, когда станет лучше. Мы должны менять нашу политику.

— Ах, — махнул рукой Денис. — Мы давно всё решили и не отступим. Ты это знаешь. Проколотые должны быть постепенно элиминированы. Шаг за шагом мы приближаемся к этой цели.

— Но у нас проблемы не только с проколотыми, — возразил Алекс. — Активисты уже конфискуют излишки еды у непривитых. Да и не только еду.

— Вот и хорошо, — сказал Денис. — Это и есть социализм. Чем больше они смогут конфисковать, тем лучше. Всё конфискованное будет распределено между теми, кто нуждается. Что против этого можно возразить?

— И ещё эти расправы над религиозными. Ты думаешь, что мы расправились с ними окончательно? Нет. Они притаились, и мы только нажили себе кучу врагов.

— Кучку дерьма, — возразил Денис.

— А всё из-за того, что Анна так непримиримо ненавидит религию. Я пытался говорить с ней об этом, но это бесполезно.

— Пусть не занимаются антиправительственной агитацией и терроризмом — и у них не будет проблем, — сказала Кристина. — Меня недавно ранили, ты знаешь? На чьей ты стороне? На нашей или на стороне террористов?

— Ты говоришь ерунду, товарищ, — резко возразил Алекс. — Меня не интересует мораль. Но давай посмотрим на вещи честно. Например, проколотые. Раньше они преследовали нас, а теперь мы преследуем их. Ничего не изменилось. Мы просто обменялись ролями.

— Ты рассуждаешь несознательно, — заявила Кристина. — Но даже если так — что дальше?

— Они преследовали нас и в итоге очень плохо кончили. Я не хочу, чтобы мы кончили так же.

Денис быстро увидел софизм в этом, на первый взгляд логичном, утверждении и опроверг его.

— Они кончили плохо только потому, что мы приняли меры по отношению к ним. Если бы мы ничего не сделали и всё им простили, они и дальше считали бы, что дискриминация непривитых была правильным делом. Понимаешь? Мы сами являемся причиной того, что они плохо кончили. Но разве мы сами можем стать причиной того, что плохо кончили мы? Разумеется, нет. Ты видишь мир как результат некой абстрактной закономерности и справедливости, согласно которой угнетателей в итоге ждёт заслуженная кара. Но ничего этого не существует. Они кончили плохо не потому, что причинили нам зло, а потому, что оказались слабыми людьми с душами рабов. Они безропотно прокололись, когда им это приказало предыдущее правительство, и так же безропотно идут в подвалы и носят маски, когда это приказываем мы.

Кристина с восхищением выслушала речь Дениса, затем долила вина в стакан и добавила:

— Да и что вообще они могут нам сделать? Они подавлены и разобщены. По ночам они ещё пишут на стенах домов «смерть непривитым», но на большее их не хватает.

— Ну, в основном это пишут не они, а наш актив, — поправил её Денис.

— Чтобы разжечь ненависть к проколотым?

— Конечно.

— Ещё лучше! Проколотые даже на это не способны. Почему тогда мы так медленно проводим их элиминацию?

— Они нужны нам как рабочая сила, а их дети — как проститутки и мальчики для удовольствия в арабских борделях, — объяснил Денис.

Алекс на секунду задумался, затем достал из кармана пачку сигарет и предложил Денису и Кристине. Они закурили.

— И всё-таки побуду ещё немного адвокатом дьявола. Вот я и думаю: почему бы нам не изменить политику и не начать минимизировать риск восстания? Почему бы вместо социализма для непривитых не начать строить социализм для всех?

— Ты сошёл с ума, — возмущённо сказала Кристина. — Ты предлагаешь сделать проколотых равноправными членами общества? Я правильно поняла?

Алекс кивнул.

— Если мы начнём это делать, нас разорвёт на части наш собственный актив, — заметил Денис. — Они ещё больше нас верят, что проколотые — не люди. Мы не можем развернуть политику на сто восемьдесят градусов. После этого нас уничтожат и наступит анархия.

— Твоё предложение не элиминирует риски, а добавляет новых, — подытожила Кристина. — За такие идеи любого другого уже кинули бы в подвал.

Наступило напряжённое молчание. Алекс поставил на стол вторую бутылку вина, но Кристина не спешила её открывать. Алекс протянул ей штопор.

— Я понимаю силу ваших аргументов. И я говорю всё это не для того, чтобы подрывать нашу идеологию и боевой настрой, а чтобы мы были ко всему готовы.

— Мы справимся, — сказал Денис.

Кристина кивнула и снова начала разливать вино по бокалам.

***

В ту ночь Денис остался ночевать у Кристины. Между ним и Лаурой окончательно выросла стена, и он уже не пытался её преодолеть. Ему даже не было интересно выяснять, когда и из-за чего эта стена возникла. Пару дней назад он ещё раз внимательно перечитал рассказы Лауры, которые скачал на смартфон. Очень глупая и плоская писанина — обычный лево-толерантный шлак. Как странно, что раньше он пытался увидеть в ней что-то глубокое.

Кристине было всего девятнадцать, она была моложе Дениса на пять лет. В постели она обладала той замечательной смесью наигранной стеснительности и бесстыдства, которая выдавала происхождение из хорошей семьи.

Политически Кристина поддерживала ужесточения против проколотых и репрессии против религиозных сектантов. В других вопросах она была либеральнее и иногда отпускала шуточки по поводу бесконечных конфискаций «излишков» у богатых, при которых активисты разворовывали больше, чем перераспределяли. Тогда Денис недовольно смотрел на неё, и Кристина, виновато опустив глаза, возвращалась на рельсы официальной идеологии и соглашалась, что перераспределение необходимо. А воровство — ну и что с того? Воровство и коррупция — неизбежные спутники перераспределения, одно без другого невозможно, как роды без боли и пьянка без похмелья. Решив перераспределять, мы должны быть готовы и воровать, — говорила в таких случаях Кристина.

Ещё у неё было какое-то странное, почти физиологическое отвращение к детям. Дети в их обществе считались ненужной обузой. Беременеть и рожать для девушки из руководства или обычной активистки было совершенно немыслимо. Даже обычные непривитые девушки в большинстве всеми силами старались не забеременеть. Но у Кристины это было именно физиологическое. Однажды к ним на улице подошёл ребёнок непривитых родителей — милый чистый мальчик лет пяти — и показал свою игрушку. Денис потрепал мальчика по волосам, а Кристина отшатнулась и отошла на пару шагов, будто к ней приблизилась крупная злая собака. Мальчик подошёл к ней, протягивая игрушку. Кристина с каменным лицом прикоснулась к ней и кисло сказала, чтобы он шёл к родителям. Денис взял мальчика за руку и отвёл подальше.

Этим утром Кристина проснулась раньше и уже пила на кухне кофе, когда он встал. Денис сходил в душ, а потом присоединился к ней.

— Нам надо больше отдыхать и меньше работать, — сказал Денис, наливая себе кофе. — Что за чёрт? Работаем только мы, активисты и проколотые. Практически все остальные целыми днями валяют дурака и занимаются разве что торговлей на чёрных рынках.

— Для этого мы и установили власть — чтобы были свобода и равенство, — напомнила ему Кристина. — Ты ведь не хочешь снова поработить народ, как это было при предшественниках? Если мы начнём это делать, нас снесут. При нашей системе они имеют бесконечность свободного времени для саморазвития и духовности. Что может быть лучше?

Денис не нашёл возражений. На прощание он поцеловал Кристину и потискал её за попу. Впрочем, в течение дня они всё равно должны были встретиться.

***

Вечером Денис пошёл посмотреть на казнь Йонаса. Когда он пришёл, там уже были Анна, Даниэль, Лаура, Линда и Юлиан. Кристина не пришла — возможно, чтобы не подвергать себя неприятным воспоминаниям. В этот раз охрана была надёжной, и активисты держали зрителей на достаточном расстоянии.

После того как сектантов разгромили, Йонас уже не представлял никакой силы и не нужен был живым. Прелюдия к его казни не была публичной. Несколько активистов затащили его в обгоревшее здание церкви. Денис и остальные пошли за ними.

— Что они будут с ним делать? — спросила Линда у Даниэля.

Даниэль засмеялся.

— А как ты думаешь?

— Неужели это? — охнула Линда, глядя, как активисты снимают с Йонаса штаны.

— Батюшка должен познать перед смертью удовольствия содомии, — сказала Анна, подходя к ним.

— Это должно быть ужасно для человека религиозного, — сказала Линда.

— Однако совсем не страшно для атеиста или атеистки. Правда? — спросил её Даниэль.

— Это от многого зависит, — пожала плечами Линда.

Тем временем активисты справились со штанами и трусами Йонаса, и один из них — мужчина лет сорока — расстегнул ширинку и приспустил штаны. Тактично повернувшись спиной к начальству, он начал стимулировать свой половой орган. Двое других активистов прижали Йонаса к полу, ещё двое держали его ноги и ягодицы широко раздвинутыми. Наконец первый справился с протестами своего либидо, смазал анус святого отца и, навалившись сверху, начал его пенетрировать. Йонас терпел, не издав ни единого звука, зато активист понемногу начал сопеть и рычать, явно получая удовольствие.

— А почему девочка не стонет? — спросила Анна.

— Тошнотворное зрелище, — сказал Даниэль. — Пожалуй, я выйду.

Линда вышла за ним следом. Анна подошла поближе, чтобы разглядеть лицо Йонаса.

— Тебе нравится, сучка? — спросила она.

Йонас не ответил. Тем временем активист издал громкий стон и достиг кризиса. Он встал с Йонаса и поспешно надел штаны. Двое других надели штаны на Йонаса и поставили его на ноги.

— Я тебе обещала ведь. Помнишь? — спросила Анна.

— Я помню, — монотонно ответил Йонас.

— И что? Ты попадёшь в рай или уже нет? Как думаешь?

Йонас тяжело дышал и с презрением смотрел на Анну.

— Девочка. Я знаю, за что терплю всё это и умираю. А за что будешь умирать ты?

Анна с раздражением посмотрела на Йонаса.

— Какие идиотские у тебя вопросы, старый дурак. — Анна достала пистолет и с размаху врезала Йонасу по губам. В этот раз Йонас заорал от боли. Из его рта посыпались зубы и потекла кровь.

Когда Йонаса привели на казнь, он уже был полностью свободен от оков своей веры.

Охрана держала толпу зевак на приличном расстоянии от места казни. Небо было пасмурным, и казалось, что в любую секунду начнётся дождь. Йонаса привязали верёвками к огромному кресту. Перед казнью Анна подошла к нему, чтобы поговорить в последний раз.

— Ты признаёшь, что мы победили и твой бог тебе не помог? — спросила она.

Йонас кивнул.

— Твои сторонники обезврежены, и более двадцати из них уже казнены, — продолжила Анна. — Они больше не представляют угрозы, а значит, и ты нам больше не нужен. Прошамкай своё последнее слово, беззубый, и мы закончим.

Но Йонас лишь помотал головой. Охрана облила его бензином, и Анна подожгла зажигалкой его штаны. С ужасными воплями Йонас сгорел за минуту, но очевидцы потом рассказывали, что его тело ещё горело почти полчаса, прежде чем окончательно потухло.