Письмо матери

Если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.
Л. Н. Толстой «Анна Каренина»




Первые письма к тебе я писала белым карандашом на коричневой крафтовой бумаге в детском саду. Бумага была шершавой, а белый карандаш всегда был хорошо наточен, потому что никто его не брал. Кому нужен белый карандаш, который казался таким бесполезным?

Мой любимый – фиолетовый – всегда в ходу, в других руках. Зато белый – свободен. Самый длинный среди всех карандашей, да еще и ярко ложился на такую бумагу, которую, опять же, никто особо не примечал.

Кажется, строчки были одни и те же, изо дня в день. Кривые, вывернутые буквы, наверное, у кого-то подсмотренные:

«Я тебя люблю».

«Я тебя люблю».

«Я тебя люблю».

Эти же слова я говорила тебе, когда ты забирала меня в конце рабочего дня и мы долго ехали домой на автобусе. Я тщетно боролась со сном и засыпала под конец пути, рассказав перед этим тебе все, абсолютно все, каждую мелочь моего, по детским меркам наполненного событиями дня. Поставили ли мне прививку (я пыталась убедить себя, что это – сон, чтобы не испытывать боли), рисовали ли мы снежинки восковыми свечками на бумаге или меня поцеловал мальчик (отец был очень зол, когда ты поделилась с ним этим), все, без утайки. Плохое, хорошее, страшное, радостное…

У меня не было от тебя тайн, потому что я самой себе пообещала – больше никогда не врать, когда, даже будучи маленьким ребенком, ощутила на себе последствия своей лжи, какой бы невинной она не была.

Так странно, но я не помню, что ты отвечала и как реагировала. Помню улыбки твоих коллег, когда они видели нас вместе, похвалу воспитательницы, когда я убирала за всеми игрушки в группе, одобрение первой школьной учительницы за свою скромность и терпеливость… А ты?

Мы смотрели какой-то старый исторический фильм, про мушкетеров, про дам… В общем в таком ключе, интересный для взрослых, но мало ориентированный на ребенка-дошколенка. Но один момент привлек мое внимание. Поцелуй в руку. Мужчина поцеловал руку женщине, рассыпаясь в словах любви и в клятвах… Неважно, для меня было неважно, что именно он тогда говорил, важно, что это выражало любовь.

Тогда… я взяла твою руку и повторила этот жест, оставила сухой и робкий поцелуй на твоей внешней стороне ладони. Тебе это не понравилось. Очень. Я лишь помню, как мне в этот момент стало стыдно, обидно, больно. Я даже не могу вспомнить, накричала или оттолкнула ли ты меня, нет, не получается! Только помню, что тебе было не по себе и ты меня отвергла. Больше я никогда так не делала, даже не вспоминала. Да и некогда было вспоминать, у нас с тобой была общая проблема под названием «твой муж и мой отец».

Нет, ты хорошая мама, все у тебя «нормально» с «материнским инстинктом». Ты подняла меня на руки, когда на нас напала собака – овчарка. Она покусала тебя, но ты меня в обиду не дала, не позволила. Разве не все настоящие мамы повели бы себя так на твоем месте? Просто…

Просто, наверное, во мне любви было чересчур много, а ты… Сама еще была юна, сама еще немного ребенок, кто бы что ни говорил… Ты родила меня в двадцать два года. Двадцать два! Вспоминаю себя в аналогичный возраст и даже представить не могу, чтобы у меня была на тот момент своя семья и ребенок-младенец. Куда там!

Сейчас я думаю, что тебе не хватило родительской любви, будучи поздним, шестым ребенком, в семье уже возрастных людей. Они рано оставили тебя, ну и меня, что уж там… Мне было около десяти, когда они сменили один мир на другой.

Мне стыдно за еще один момент. Умер дедушка. Мы находились в их с бабушкой доме, среди множества других родственников. Я не видела гроб, меня, конечно же, оттеснили подальше, но я чувствовала мурашки от всей этой атмосферы, запахов, людей, разговоров…  Это не страх, а что-то другое. Как будто ты находишься рядом с чем-то опасным, но еще не видишь этого, только ощущаешь на уровне физических чувств. Кожей. Нутром.

Ты попросила у меня юбилейные десятирублевые монетки, две штуки для дедушки. Я кое-как зажала одну монету на глазу на манер пенсне, посмотрев накануне серию «Тома и Джерри». Такой глупый мультяшный трюк – изобразить жадность до денег, подменив обычный глаз на значок доллара… Я хотела хоть как-то тебя рассмешить, но только больше расстроила, а может, даже повергла в ужас. Сейчас, вспоминая это, чувствуя себя не просто глупым, а даже жестоким ребенком, который… даже не знал тогда ритуалов погребения и тонкостей похорон. Монеты на глаза покойникам… Не догадалась.

Я мечтала о бессмертии. Еще не осознавая саму смерть. Когда мы все ложились спать вместе в одну кровать, я брала тебя за руку и думала о том, как бы я хотела, чтобы мы с тобой жили вечно, ты и я.

Я боялась смерти. Моим самым частым вопросом к тебе был: «ничего страшного, да?». «Я потрогала кошку, ничего страшного, да? Я съела хлеб не дома, а на улице, ничего страшного, да? На меня попала грязь, ничего страшного, да? Кошка меня лизнула! Ничего страшного, да?»…

«Ничего страшного, да?» – произносилось на вздохе, почти в судорожно-испуганном всхлипе. Еще не слезы, но полная готовность разрыдаться, если моя кодовая фраза не подтвердится каким-нибудь «да» или «все нормально».

А мытье рук? Странный, непродолжительный эпизод с боязнью микробов трансформировавшийся в навязчивое желание помыть руки после соприкосновения с чем-либо. Очередной завуалированный страх, боязнь лишиться жизни, стоит лишь позволить остаться на коже ощущению чего-то грязного, вредоносного.

После детского сада, оказавшись дома, я… подметала пол в комнате. Брала веник и начинала хаотично мести, наводить порядок. Почему? Не знаю, не помню. Так же я вела себя и у бабушки с дедушкой, пока они еще были живы, пока мы приходили к ним в гости. Они садились напротив нас с тобой, вы о чем-то говорили, ну, а я, отсидев минут пять, бралась за веник и начинала мести пол, тем самым, неосознанно, заставляя всех взрослых отвлечься на меня и руководить тем, как нужно правильно подметать, не поднимая пыли…

Еще одним моим частым вопросом был: «я приемная?». Понятия не имею, как он проник в мою голову, как окреп… То ли попытки отца припугнуть меня за непослушание возможностью провести остаток детских лет в казенном учреждении, то ли какая-то моя внутренняя неуверенность, недоверие…

«Перелюбовь» и «недолюбовь» в лице двух взрослых.  Отец душил меня любовью, но задыхалась я без твоей.

Я не помню этот момент разрыва, когда пленка закончилась и резко началась другая, когда все стало хуже. С твоих слов, плохо было всегда, он всегда пил, он всегда был груб и агрессивен. Память ребенка избирательна, фрагментарна. Поэтому я не помню, когда из ранимой плаксы стала защитницей.

Я была контейнером, а ты – блюдом, которое необходимо было сохранить. Это я поняла только сейчас, когда все поутихло и потаенные чувства начали взрываться подобно банкам в подполье. Сначала банка с «особо мерзкий эпизод с сексуальным насилием по отношению к маме, который я держала глубоко в памяти», потом, ни с того ни с сего – «осознание того, что ребенок должен был быть под защитой, а не наоборот», еще закрутка с наклейкой «спасать должна была не я, спасать должны были меня». Последняя разлетелась на осколки, стекло врезалось в стены и застряло.

Я всегда тебя оправдывала, вернее, даже не считала виноватой. Жертва при палаче. Никаких теневых ролей и навешанных шкур. Нет, не может быть.

Было больно и плохо тебе, было больно и плохо мне. Тебе сильнее и хуже, мне полегче. Тебя поливали грязью, били, насиловали, измывались. Я защищала, вставала между тобой и им, внутренне боялась, что физическое насилие может коснуться и меня (он путал наши имена – этого было достаточно для взращивания очередного страха), но внешне – никакой слабины. Слезы? Он доведет до истерики, ему это и нужно, нельзя. Крики? Бесполезно, только сорванный голос, уже проверено. Просто стоять, держать его в поле видимости, напрячь тело, быть готовой оттолкнуть или пнуть. Меня не тронет, пока не тронет, потому что еще любит, извращенно, глубоко, но любит. Может, видит во мне себя, может что-то другое, плевать. Главное, чтобы не коснулся тебя.

Я мечтала, чтобы ты развелась с отцом, и мы жили вдвоем. В какой-нибудь однушке, но только ты и я, в спокойствии и тишине. Ночью можно было бы спать, днем, не боясь, возвращаться со школы, вечером, не отвлекаясь, делать уроки… Не брезговать ходить по полу, не наступив на сплюнутую слюну или лужицу чего похуже. Чтобы жизнь перестала зависеть от одного человека.

А потом появился брат. И я была в ужасе.

Ты позвонила мне и попросила привезти вещи в больницу. В больницу! Я три раза переспрашивала о том, что с тобой случилось, и все эти три раза слово «беременна» пролетели мимо моих ушей. Ну не могла я поверить, не могла! Как это могло быть возможным, как? Как я могла не заметить?

Я привезла наспех собранные вещи в приемный покой и разрыдалась, только увидев тебя. Испугалась, что с тобой что-то не так, что ты больна, а ты… оказалась беременной. В мои четырнадцать у меня появился брат.

У меня никогда не возникало мысли сбежать, спасти себя одну. Никогда. Как я могла оставить тебя одну с ним? А когда появился брат? Невозможно. Вместе и до конца. Мне казалось, что только я могу ему противостоять, что только мы с ним на равных.
 
С течением времени, к моим поздним подростковым годам стало… менее напряженнее. Болезнь отца, маленький ребенок в доме… Жизнь продолжалась, я как-то сумела «заморозить» свою чувствительность. Бывали, конечно, мои срывы – моя истерика и попытка высказать отцу все, что я о нем думаю. Ты… кажется тогда сказала, что он все равно ничего не поймет. Стояла в недоумении поодаль, пока я кричала на него сквозь слезы. Самое странное то, что наутро он попытался погладить меня по голове, пока я спала. Он, даже не в своем уме, ощущал, что в чем-то провинился, хотел хоть так… Но я не помню, попыталась ли ты успокоить меня тогда. Попыталась? Давай притворимся, что ты хотя бы меня обняла после всего этого, ладно?
 
После того, как он в тот вечер опустошил бутылку водки, а маленький брат залил телевизор водой, после того как отец выключил весь свет в доме и ждал твоего возвращения с работы, чтобы настигнуть в темноте и ударить тебя в приступе ревности. Я успела выбежать из комнаты, успела, пока он с трудом встал с дивана, наперерез ему. Включила свет, отперла дверь и прикрыла тебя собой, крикнув на него, когда он замахнулся в твою сторону и… улыбнулся. Он ведь всегда так скалился, когда совершал гадость. Всеми зубами.

До поры до времени я была самым разумным ядрышком в этой вселенной безумия. Была и перестала. Нужно мимикрировать, чтобы хоть как-то выжить, ну, или поддаться. Проиграть, чтобы выиграть. Пожертвовать весомую фигуру, чтобы впоследствии поставить мат.

Я не обижалась на тебя, не злилась, не переставала любить. Моей целью была твоя сохранность. Сейчас мне кажется, что это и был мой замысел – спасти тебя ценой себя. Из меня вышел неплохой контейнер, правда? Да, по ходу эксплуатации он покрылся царапинами, местами пожелтел, но с задачей справился. Правда ведь, да?..
 
Ты любишь меня на расстоянии. Чем дальше от тебя, тем больше. Лет в двадцать я почувствовала, что ты… волнуешься за меня? Мой телефон был на беззвучном, я задержалась с подругой в книжном магазине, находясь на учебе в другом городе. Десяток пропущенных, куча сообщений и твой заплаканный голос в трубке заставил меня удивиться и успокаивать тебя. Не помню, чтобы ты обнимала меня не по праздникам или ласково называла. Но твой голос тогда заставил меня на какое-то время ощутить взаимность.

Любовь к тебе долгое время была той зацепкой, что держала меня здесь. Не твоя любовь, а к тебе. Я помню, ты как-то сказала, что ты – «такой человек»: отстраненный, холодный. Я расстраивалась. Я злилась, но не на тебя, а на себя, за то, что такая слабая и зависимая, за то, что не могу быть такой же как ты, за то, что мне больно, что я вообще могу что-то с тебя спрашивать!

Когда отец перестал присутствовать в нашей жизни и у тебя появился мужчина, я ощутила… предательство. Словно ты выбрала его, а не меня, не нас с братом. Я долго и нудно объясняла себе, что так и должно быть, что ты – женщина, что ты имеешь право на счастье и любовь мужчины и к мужчине (пусть он мне и не нравился, настораживал, но это – твой выбор). Мне было двадцать, уже взрослая, должна понимать. Почему-то получалось с трудом, тяжело свыкалась с тем, что ты… можешь быть счастливой и без меня, можешь жить и без моей защиты. А… я? Зачем тогда нужна была я?..

Помнишь, как воспитательница тихо жаловалась тебе, что я приношу куклу из дома, но не играю с ней, оставляя в шкафчике? Я случайно увидела из-за створки двери ваш разговор. Настало время раскрывать дверцы и доставать всех потаенных кукол.
 
Я начинаю видеть, что мое детство было… Разбитыми цветными стеклышками. Красивые, но острые и бесполезные. Осколки вазы, в которую больше не поставить цветов. Надо бы их выкинуть, но я попробую сложить витраж. Тогда, в школе искусств не получилось с витражом из цветной бумаги, а сейчас, исцарапав пальцы в кровь, должно получиться хоть что-то. Кривое, несуразное, но мое.

Мне должно хватить сил на эту слабость.