Последний эпатаж

Бежать от стада -  священное право всякого, кто счел себя мыслящим. Но одиночество невыносимо, и потому беглецы выстраивают новый загон собственных условностей. Плетень этого загона предпочли из терновника, дабы и кололся, и кровью подпитывался, и зримо напоминал о том что красота обязана причинять неудобство, своим создателям - особенно.
В этом самом загоне общества декадентов обреталась одна мадемуазель, единственная кто источала настоящий упадок пока остальные боялись испачкать перчатки настоящей грязью души. Звались "декадентами" по ярлычку наклеенному извне, по недомыслию или от скуки, находясь в немыслимо сложной борьбе с собой.

Однажды, тоскуя за бокалом шампанского, она подняла глаза к потолку увитому искусственной паутиной из чёрного кружева, и произнесла, взвывая не то к Богам, или всё же дьяволу;
- О всевышние силы, не лишайте меня зрения, не лишайте меня конечностей, не лишайте меня ума, не лишайте меня рассудка! Последнее я и сама умело теряю! Ибо в тисках здравомыслия мир тесен и предсказуем, а в безумии - он безграничен.
Именно тогда, после этой молитвы наоборот она нашла свою последнюю интригу в банальности смерти. Подлинное самоуничтожение стало её финальным и единственным эпатажем.
Она выбрала метод, что являлся весьма нестандартным. Это были спиртовые духи.
Ибо если вся жизнь свелась к вдыханию ароматов тлена, то сам финал должен был быть выпит до капли.
И подействовала она с торжественной медлительностью; взяла хрустальный бокал, оставшийся от шампанского, влила в него духи. Жидкость была обманчиво-манящей, янтарностью напоминая старый коньяк. А затем поднесла хрусталь к губам, и, сделала глоток, горечь была невыносимой, цветочные абсолюты скрипели на зубах, но она продолжила неторопливо пить, одновременно давясь и смакуя. Закончив "трапезу" она двумя легкими движениями промокнула подбородок собственной перчаткой, оставляя влагу на губах. Ее рука вмиг оказалась протянутой к комоду, она достала свою позолоченную зажигалку, и чиркнув,  поднесла огонь к лицу.
В затемненной комнате искрился огонь, что цвел по её коже цветком оттенками синего, оранжевого,и  сверкающей сердцевиной желтого, лепестками которого были её влажная от крови плоть. Помада на лице плавилась, ресницы темнели и скручивались, дым застилал её взгляд, а приближающийся к глазницам огонь горячо сушил глазные яблоки, а боль наступила всесокрушающими искрами.
Она пала с обоженной кожей лица, соприкоснувшись костями, теперь уже бестолку держащих форму тушки, с полом, попутно задев локтем кофейный столик с вазой иссушенных роз. Та опрокинулась вслед за девушкой, встретив поверхность пола треснула, и лужа растеклась под телом, затушивая огонь.

А в соседней комнате кто-то из её "общества" томно пожаловался на запах гари, испортивший аромат пачули и дорогого абсента.