Либерализм - идеология для избранных

8 термидора II года Республики. Париж, площадь Революции.

Последние слова, которые толпа разобрала с трудом, были обращены к палачу, суетившемуся с туго затянутой веревкой: «Ты покажешь мою голову народу, она стоит того». Через мгновение лезвие гильотины оборвало жизнь Максимильена Робеспьера, «Неподкупного», главного архитектора революционного террора. Ирония судьбы была горькой и совершенной: вождя, каравшего «врагов свободы», казнили по тому же обвинению — в тирании. Но в этом акте самоуничтожения Революции был сокрыт и другой, более глубокий парадокс. Робеспьер, ярый якобинец, пришел к власти, чтобы спасти идеалы 1789 года — те самые либеральные идеалы свободы, равенства и братства, провозглашенные просвещенной элитой. Его диктатура стала чудовищным, но закономерным ответвлением того самого проекта, который, обещая универсальную свободу, с самого начала боялся своего главного бенефициара — народа.

"На следующий день без суда Робеспьер и его товарищи, живые и мертвые, всего двадцать два человека, были гильотинированы на Гревской площади. 11 термидора, еще через день, также без суда и следствия были казнены еще семьдесят один человек - их обвиняли в том, что они составляли окружение Робеспьера.

Все было завершено. Республика была побеждена. Занавес опустился. Римская трагедия была закончена.

Теперь начиналось новое представление, начиналась новая пьеса - прозаическая, будничная история господства дельцов, спекулянтов, казнокрадов, воров, убийц, проституток, фальшивомонетчиков,. охотников за чужими миллионами, превратившихся в важных сановных господ, возглавивших новое общество и даже пытавшихся преподносить порою какие-то уроки морали…"
Из книги А. Манфреда "Три портрета эпохи Великой Французской Революции".

Эта драма у гильотины — не просто эпизод истории. Это ключ к пониманию сущности либерализма, идеологии, политическая карта современного мира без которой немыслима. Мы привыкли воспринимать её как универсальный «стандарт» свободы и прогресса, но её истоки далеки от этого образа. Классический либерализм — не плод народных чаяний, а интеллектуальный и политический проект узкой элиты. Он пережил свой краткий, кровавый и парадоксальный триумф, заложенный в его ДНК противоречия разорвали его изнутри, и он был вынужден трансформироваться, чтобы выжить. Его история — это путь от салонов философов до глобальной финансовой системы, но сквозь все метаморфозы в нем просвечивает изначальная, элитарная природа.

Рождение идеологии: проект для избранных

Не в тавернах и не на фабричных окраинах зарождалась эта доктрина. Её колыбелью были кабинеты интеллектуальной аристократии Просвещения — Джона Локка, Шарля Монтескьё, Вольтера. Их трактаты, блистательные и отточенные, были написаны на языке абстракций, понятном монархам и образованным вельможам, но не парижскому ремесленнику или лионскому ткачу. Параллельно либерализм стал credo новой денежной аристократии — буржуазии. Для банкиров, судовладельцев и мануфактуристов его лозунги о священной частной собственности, свободе договора и «невидимой руке рынка» были не высокой философией, а идеологическим обоснованием их классовых интересов. Так родился союз: философы дали систему идей, буржуазия — материальную силу и конкретную цель: сокрушить власть земельной аристократии и короны.

Французская революция: триумф, который не смогли удержать

1789 год стал моментом истины. Взяв власть, либеральные революционеры из Учредительного собрания, сами вышедшие из элиты, столкнулись с чудовищной дилеммой. Они свергли абсолютизм, но с ужасом смотрели на проснувшегося санкюлота. Их идеалом была республика собственников, где избирательное право — привилегия имеющих состояние. «Тирания большинства» пугала их куда больше, чем призрак королевской власти.

И здесь обнажилась главная трещина. Либерализм даровал формальное равенство прав, но оказался слеп и беспомощен перед требованием равенства социального. Когда голодные секции Парижа потребовали контроля над ценами на хлеб, либералы увидели в этом кощунственное посягательство на свободный рынок. Их свобода для бедняка означала свободу голодать. Этот разрыв между риторикой и реальностью создал вакуум, в который и шагнули якобинцы во главе с Робеспьером. Диктатура, начавшаяся как «спасение революции», стала её могильщиком, доказав, что «чистый» либерализм, не желающий делиться плодами свободы, нежизнеспособен в расколотом обществе.


Крах чистого эксперимента: призрак у ворот

Почему же золотой век «чистого» либерализма продлился, по историческим меркам, всего около 40 лет — с 1815-го до революций 1848 года? Потому что у его ворот возник новый, неучтенный философами субъект — индустриальный пролетариат. Рабочее движение с его требованиями 8-часового дня и всеобщего избирательного права было живым укором. Ещё страшнее стал идейный вызов социализма, который заявил: равенство перед законом при вопиющем неравенстве в доходах — лицемерие. Либерализм, бывший когда-то революционной силой, сам превратился в консервативный статус-кво, который нужно было защищать.

Метаморфозы: от компромисса к глобальной контрреволюции

Чтобы выжить, либерализму пришлось пойти на пакт с демократией и социальной справедливостью. Так родился социальный либерализм XX века — идеология «Нового курса» Рузвельта и европейского welfare state. Государство-«ночной сторож» натянуло рабочие перчатки и стало строить больницы, школы и системы социальной защиты. Это был великий компромисс, спасший Запад от революций.

Но к 1970-м годам элита, выросшая в этом компромиссе, решила его расторгнуть. Неолиберализм Милтона Фридмана и Маргарет Тэтчер стал контрреволюцией — триумфальным возвращением к «чистоте» первоначальных догм, но уже в масштабах всей планеты. Дерегулирование, приватизация, культ индивидуализма... Парадокс в том, что эта новая, ультра-радикальная форма с риторикой всеобщей свободы обнажила элитарную сущность либерализма с пугающей наглядностью. Её бенефициарами стала глобальная финансовая гиперэлита, в то время как её издержки — прекарный труд, растущее неравенство, эрозия общественной солидарности — легли на плечи большинства. Он создал новый раскол: между космополитичным «гражданином мира» с паспортом инвестора и «оставшимся» на деиндустриализированной окраине, который в ответ голосует за новых популистов.

Заключение

История либерализма — это не прямая дорога к свободе. Это драматическая сага об элитарном проекте, вынужденном постоянно меняться под давлением тех, кого он изначально исключал. Он начинался как оружие буржуазии против аристократии, был дополнен социальными гарантиями под страхом социализма и, наконец, мутировал в неолиберальную глобализацию, породившую собственных могильщиков. Голова Робеспьера, показанная народу, была символом краха одной утопии. Современный кризис либерального порядка — возможно, предвестник краха другой. Понимая эту сложную, противоречивую и отнюдь не универсальную природу либерализма, мы перестаем быть заложниками его риторики и получаем ключ к осмыслению бурного политического ландшафта XXI века.