Сад забытых обещаний

Вода помнит. Я этому научилась поздно, слишком поздно — когда уже некому было рассказать. Фонтан в центре старого сада, где я провела семнадцать лет своей жизни, бил из мраморного лотоса, и его журчание было единственным голосом в доме. Тётя Агата говорила мало и строго; говорила о мужчинах как о диких зверях, говорила о любви как о болезни, говорила о времени как о враге. А вода — вода журчала о чём-то своём, непостижимом, и я слушала её, сидя на краю бассейна и распуская волосы по плечам.
Когда он появился, я поначалу не поняла, что это и есть конец. Начало чего-то — да, это я почувствовала сразу, в провале сердца, в остановке дыхания. Но конец? Как можно знать о конце, когда всё только начинается?
Он проник в сад за птицей. По крайней мере, так он сказал. Сокол королевской охоты будто бы сел на старую башню над нашим владением, и ему нужно было — совершенно необходимо — пройти через мои ворота. Я пустила его. Тётя запрещала мне открывать двери незнакомцам, особенно молодым людям в расшитых камзолах, но разве может девушка, которая всю жизнь читала о рыцарях и мавританских принцах, не пустить на порог того, кто воплощает её книжные фантазии?
Я сейчас думаю об этом моменте — о повороте ключа в замке — и понимаю, что там, в этом движении руки, был выбор. Был ли? Или мы называем выбором то, что уже предрешено памятью воды, звёздами, старыми легендами, которые рассказывают нам в детстве? Тётя говорила, что в нашем роду были трагедии. Я не слушала. Молодость глуха к трагедиям, молодость — это бесконечная вера в собственную исключительность.
Он вошёл в сад, и я помню, как солнечный свет скользнул по его плечу. Это был золотой свет поздней весны, когда воздух пахнет апельсиновым цветом и весь мир кажется пронизанным какой-то священной истомой. Он говорил легко и весело, смеялся, смотрел на меня с любопытством и нежностью.
«Я видел вас раньше», — сказал он, хотя это было невозможно. Я никогда не выходила из сада.
Может быть, он имел в виду сон. Может быть, люди действительно видят друг друга в снах до встречи, и это объясняет то мгновенное узнавание, которое вспыхивает между незнакомцами. Или, может быть, это была просто красивая ложь, первая в длинной цепи лжи, которая опутает меня, как плющ опутывает статую.
Но в тот день ложь казалась правдой. Всё казалось правдой.
Он приходил потом ещё. Тайно, на рассвете или в сумерках, перелезая через стену в том месте, где старые камни осыпались и образовали что-то вроде лестницы. Приносил цветы — не купленные, а сорванные в чужих садах, и это делало их особенно ценными, потому что в них был элемент риска, кражи, дерзости. Мы говорили обо всём и ни о чём. Он рассказывал о дворе, о королеве, о балах и интригах, и его слова пробуждали во мне желание той жизни, которой я никогда не касалась. А я рассказывала ему о своих книгах, о том, как вода в фонтане меняет звук в зависимости от времени суток, о призраках, которые, по слухам, бродят в старой башне.
«Призраки», — повторил он задумчиво и посмотрел на меня странным взглядом.
Я тогда не поняла. Мне было семнадцать, и я не знала ещё, что такое предательство — не большое, эффектное, театральное предательство с криками и слезами, а маленькое, тихое предательство, которое случается, когда человек просто выбирает удобство вместо риска, покой вместо страсти, забвение вместо памяти.
Он исчез внезапно. Королевский двор покинул город, и он уехал вместе со всеми, даже не попрощавшись. Я ждала его на рассвете — в наш час — но он не пришёл. Я ждала на следующий день, и на следующий, пока тётя не заметила мою бледность и не стала пичкать меня травяными отварами от «нервов».
Месяцы шли. Осень пришла и ушла, зима прошла, вернулась весна — но не он. Я начала понимать, что вся наша история была для него лёгким мимолётным увлечением, одним из многих. Для меня же она была всем. Но разве влюблённые когда-нибудь любят одинаково? Разве не в этом вся трагедия человеческих отношений — что один всегда любит больше, и этот «больше» превращается в пропасть?
Я заболела. Тётя говорила, что я чахну, но это было неправильно. Чахнут от отсутствия жизни, а я — я горела от избытка чувства, которому некуда было деться. Любовь, которую некому отдать, становится ядом. Она отравляет всё: еду, сон, воздух, свет. Даже сад, который был моим раем, превратился в тюрьму, потому что каждое дерево, каждая скамейка напоминали о нём.
Однажды ночью, когда луна была полной и белой, как безумие, я пришла к фонтану. Вода струилась, как всегда, монотонно журча, и я вдруг поняла, что хочу утонуть в этом звуке. Раствориться, стать частью этого журчания, освободиться от тяжести любовных переживаний.
Я стояла у фонтана до рассвета. Когда взошло солнце, оно осветило сад, и я увидела, что всё покрыто росой. Каждая травинка, каждый цветок были украшены крошечными каплями, которые сверкали, как драгоценности.

Он вернулся. Но не потому что любил. Он появился на пороге моего сада через год, такой же красивый, такой же лёгкий, с такой же улыбкой на губах. Он начал говорить, объяснять, извиняться — его отец был против, обстоятельства сложились, он не мог, он не имел права, но теперь всё изменилось.
Я слушала и чувствовала что-то странное. Я смотрела на него и не узнавала. Это был тот же человек, но он больше не был для меня единственным, необходимым, спасительным. Он был просто человеком — со своими слабостями, со своим страхом, со своей обыкновенностью.
«Ты слишком поздно», — сказала я наконец.
Он удивился. Он привык, что его ждут, что ему прощают, что к нему возвращаются. «Но я люблю тебя», — сказал он, и эти слова, которые год назад заставили бы меня плакать от счастья, теперь звучали пусто, как эхо в пустом зале.
«Может быть», — сказала я. «Но я больше не люблю тебя. Или, вернее, я когда-то любила тебя, того, который был только в моём воображении. А настоящего тебя я никогда не знала».
Он ушёл, обиженный, растерянный. Мне было его даже немного жаль, но, как ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.