Библиомания. Как привлекательно безумие!

Оригинал публикации: Werke von psychisch Kranken in der Nationalgalerie Berlin


Сокращённый перевод

Термин библиомания (греч. Biblion = книга + мания = безумие) означает преувеличенную страсть к книгам, имеющую характер непреодолимого влечения.

     Коллекционирование где-то до 1700 года – это суета сует (Vanitas-Motiv). Иными словами, что-то, скорее, предосудительное. «Корабль дураков» Себастина Бранта (сатирико-дидактическая поэма этого немецкого гуманиста. Первое издание вышло в 1494 году – ред.). Корабль ведут библиофилы. Надпись под изображением у Бранта гласит: «В танце дураков я впереди, так как вокруг меня много книг, которые я не читаю и не понимаю». Непонимание и случайность приводятся в качестве негативной стороны страсти к книгам.

     Коллекционирование (книг – ред.) набирает силу только в 18-м веке. С той поры существует библиофилия. В отличие от прежнего она расценивается как достоинство, потому что-де не беспорядочна и не бессмысленна. С того времени библиоманию, как и страсть к чтению, уже описывают не как порок, а как болезнь, сведения о которой можно найти в медицинской литературе.

   Существуют следующие варианты определений, связанных со словом библиомания:
Библиокласт – читатель, портящий книги (от греч. klastein = ругать): человек, одержимый желанием уничтожать книги.
Библиоклептоман – (от греч. kl;ptein = красть). Навязчивое и импульсивное воровство книг без материальной заинтересованности.
Библиопат – (от греч. pathos = страдания). Человек, которого книги делают больным.
Библиофаг – (от греч. phagein = пожирать). Человек, «пожирающий» или буквально глотающий книги.
Библиофоб – (от греч. phobos = страх). Человек, испытывающий перед книгами страх.
Библиоскоп – (от греч. skopein = рассматривать). Человек, листающий книги, не читая.
Библиотаф – (от греч. taphos = могила.). Человек, навязчиво прячущий свои книги и скрывающий от посторонних («как в могиле»).
Библиофер – (от лат. versus = против.). Человек, использующий книги не по назначению.

     Есть масса вымышленных или правдивых историй о преступниках-коллекционерах (книг – ред.). В 18-19 веках их героями становились зачастую представители духовенства или знати. Первым известным фактом преступной библиомании в Германии был случай, связанный с пастором Иоганном Георгом Тиниусом (Johann Georg Tinius). Он присваивал церковные деньги и совершил несколько покушений на убийство и ограблений в целях финансирования своей страсти. В 1823 году был приговорен к двенадцати годам лишения свободы.

     Примером библиотафа является граф де Линьероль (de Lignerolles, 1816-1893), который с 1848 года (год Февральской революции) будто бы полностью отошёл от общественной жизни и посвятил себя расширению своей коллекции книг, которую хранил в специально отведенной для этого квартире в Париже. Он не делился своими знаниями, отрицал, что является владельцем определенных книг. Масштабы и значение его коллекции стали известными лишь тогда, когда коллекция после его смерти была выставлена на торги.

     Книжный червь. Это разговорная метафора для людей, которые очень много читают (см. «библиофилия»). Иронический термин с середины 18-го столетия, для людей, которые были не согласны с изменениями в средствах массовой коммуникации и в ментальности эпохи.

     Книжная крыса. Термин книжная крыса обозначает в народе людей, которые много и с удовольствием читают. Его синонимы, например, «книжный червь» или «библиофил». Термин существует, начиная с конца 19-го века. Он может иметь несколько негативный оттенок из-за слова «крыса». В результате может возникнуть ассоциация с жадностью, а также с определенным отсутствием критичности, с которой книжная крыса пожирает различную литературу. В 1920-е годы этим словом студенты называли также доцентов, читавших свои лекции по бумажкам.

     Страсть к чтению. Чтение в 18-м веке. В 18-м столетии под избитым определением «страсть к чтению» вели дискуссию о ложной литературе для чтения и опасной литературе. Споры о правильном или неправильном чтении столь же стары, как и само чтение, но своей кульминации они достигли в последней трети 18-го века. Термин «страсть к чтению» (также «жажда чтения») был, однако, новым. Очень ранний пример этого понятия встречается в 1773 году встречается в письмах Рудольфа Генриха Цобеля (Rudolf Heinrich Zobel), посвящённых воспитанию женщин. Позже термин стал неотъемлемой частью сочинений просветительского и антипросветительского содержания. В 1809 голу Иоахим Генрих Кампе (Joachim Heinrich Campe), заметный представитель Просвещения, внёс его, наконец, в свой словарь в виде статьи: «Страсть к чтению, пристрастие, т.е. неумеренное, беспорядочное удовлетворение желания читать, наслаждаться книгами для чтения за счёт других необходимых занятий».

     До позднего периода 18-го века читали, начиная с мелкопоместного дворянства и кончая средним классом, в основном газеты, календари и религиозную литературу. Чтение религиозных сочинений отличалось повторным прочтением одних и тех же писаний, связанных часто с конкретными праздниками. Их передавали из поколения в поколение; к книгам с их высказываниями, считавшимися вневременными, испытывали обычно определённое уважение. Поэтому чтение было соответственно больше религиозным, чем литературным явлением.

     В то время, как социальное положение дворянства и крестьян оставалось без изменений, в буржуазии произошли серьезные изменения. Появился слой населения, отличавшийся прежде всего своей образованностью. Образование было сначала условием для получения важных должностей, позже оно обрело новую функцию – прежде всего в качестве дифференциации от дворянства и средства социального лифта. Однако для растущей группы интеллектуалов из числа образованной буржуазии не было достаточного количества рабочих мест. Потребовалось много времени и оснований для того, чтобы поставить систему под вопрос. Печатное слово служило при создании нового движения Просвещения более чем когда-либо в качестве средства общения, расширения моральных и интеллектуальных горизонтов и стало как таковое носителем культуры. Для новой буржуазии важным условием для формирования новой читающей публики было наряду с финансовыми возможностями приобретения книг или членства в обществах для чтения также характерное разделение труда между мужчинами и женщинами. Женщина, чья деятельность ограничивалась в основном домашними обязанностями, развивалась в большей мере как потребитель, что включало также чтение. Девушки и женщины, очень сильно ограниченные в своём развитии, могли с помощью литературы, романов переживать фантазии, которых их лишала реальная жизнь. Поэтому случилось так, что громадный подъём получила беллетристика. Для мужчин с учётом их профессионального положения, связанного со внесемейной деятельностью, произошло постепенное отделение труда и отдыха, когда они стали всё больше посвящать времени чтению деловой литературы, например, политических сочинений или газет.

     Образцовое чтение.  Характерным в 18-м веке было образцовое чтение, когда в качестве важной задачи ставились воспитание моральных качеств и обучение. На волне Просвещения и открытия детства как самостоятельного понятия в характеристике сфер жизни, новое значение приобрела педагогика, что привело к появлению новой детской и молодёжной литературы, которая должна была работать в интересах нравственного воспитания. Её называли литературой примеров, так как часто это были остросюжетные рассказы, на которых дети должны были учиться, как надо себя вести или черпать примеры. По этой причине роман к началу 18-го века считался, согласно просветительским идеалам, полностью законным. Книге отводили большое значение в плане воздействия на читателя и воспринимали её как важную составную часть воспитания.

     Однако постепенно менялась не только читающая публика, но и содержание литературы. Важной вехой в этом отношении был опубликованный в 1774 году роман в письмах «Страдания юного Вертера» Иоганна Вольфганга фон Гёте (Johann Wolfgang von Goethe). Это произведение не преследовало каких-либо дидактических целей. Но в обществе господствовало, как сформулировал это сам Гёте, всё ещё «старое предубеждение [...], возникающее из понимания достоинства печатной книги, что она всё же должна иметь дидактическую цель». Но на самом деле многие молодые читатели последовали примеру героя романа, что в результате вызвало волну самоубийств.

     От «интенсивного» к «экстенсивному» чтению. Но произошли огромные изменения не только в содержании, но и в манере чтения. Классический тезис Рольфа Энгельзинга (Rolf Engelsing) состоял в том, что переход от «интенсивного» чтения, господствовавшего с начала и до позднего периода 18-го века, к чтению «экстенсивному» – современные исследования называют «революцией чтения». Этот тезис действительно широко цитируют, но и подвергают резкой критике. «Интенсивное» чтение подразумевает интенсивное и многократное чтение небольшого перечня в основном религиозных книг, как это было принято раньше. Вместо него где-то к концу 18-го века пришёл «экстенсивный» способ чтения, который в результате желания иметь в качестве информации новую и разную литературу и особенно для собственного приятного времяпрепровождения существенно повлияло на отказ от старой привычки чтения. Эти термины выбраны не совсем удачно, потому что именно «экстенсивное» чтение отличалось обычно страстной интенсивностью.

     Книжный рынок. Таким образом читающая публика расширялась в основном за счёт женщин. Гражданское осознание того, что экономически целесообразным может быть ответ на возникающие потребности соответствующим предложением, привело к заметному расширению книжного рынка. Наиболее значительные изменения на книжном рынке в 18-м веке заключались, если судить по запискам Йентцша (Jentzsch), в огромном уменьшении доли религиозной литературы и в большом увеличении количества «изобразительного искусства» в целом и беллетристики, в частности, с точки зрения общего объема выпуска всех наименований, изданных на немецкоязычном пространстве.

     Тем не менее существовали разногласия относительно количества потенциальных читателей в немецкоговорящих странах. Шенда (Schenda) оценивал грамотность населения в 1770 году на уровне 15%, в 1800 году – уже 25%, пока в 1900 году эта цифра не достигла 90%. Однако из этого количества, согласно Гревену (Greven), было менее 100000 человек, которые во второй половине 18-го века действительно регулярно находили время для чтения художественной литературы. Даже если говорить с позиции сегодняшнего дня, развитие было не столь уж серьёзным, как об этом писали. Тем не менее следует отметить, что современники, вероятно, имели в виду прежде всего свой собственный опыт, связанный с их окружением: городскими жителями, которые, однако, составляло лишь 10% от общей численности населения.
                Споры о страсти к чтению
     «С тех пор, что существует мир, не было более удивительных событий, чем беспорядочное чтение романов в Германии и революция во Франции. Эти две крайности пришлись приблизительно на одно время. И нельзя исключать полностью, что романы сделали внутренне несчастными, возможно, не меньше людей, чем столь ужасная французская революция, превращавшая их в несчастных публично».
– Иоганн Георг Хайнцеман (Johann Georg Heinzemann), 1795

     Если верить сообщениям современников, то начиная с 1780 года в центре дискуссий литературной общественности находился вопрос о страсти к чтению, или о жажде чтения, получивших распространение среди значительной части читающей публики. Об этом много рассуждали в газетах, брошюрах и в проповедях. Страсть к чтению была подозрительной не только для государственных и церковных властей, но особенно для прогрессивных просветителей. В то время, как в 40-е и 50-е годы 18-го века легитимность обретал роман, использовавшийся в качестве просветительского средства для распространения морали и полезных знаний, в той же самой среде в последней трети столетия шла одновременно полемика, содержавшая критику активного чтения. Использовалась самая разная аргументация: политическая, педагогическая, диетическая, физиологическая, психологическая, психопатологическая и духовная. Совсем в духе философии Канта представители Просвещения теперь видели недостаток в том, что чтение можно использовать лишь просто для того, чтобы избавиться от скуки. К тому же оно, по их мнению, способствует сохранению несамостоятельности.

     «Читать книгу, чтобы просто убить время, это государственная измена человечеству, так как это унижает средство, предназначенное для достижения более высоких целей».

- Бергк (Bergk): Искусство читать книги

     Согласно Кампе, главное в критике заключается в мотивации чтения, а именно «страстное желание [...] развлекаться с помощью книжек». Кампе, увлечённо и охотно писавший труды, направленные против беспорядочного чтения, отмечал в одном из сочинений, что чрезмерное чтение вызывает равнодушие ко всему другому, что не связано с чтением. Человек пренебрегает работой по дому, меньше внимания уделяет детям и слабеет физически. Это, по его словам, вызывает затем угрозу для семейного мира. Согласно Бенекену (Beneken), использовавший термины диетологии и медицинские понятия, память всё равно, что желудок. Чрезмерное чтение не может быть переварено хорошо, переполненная память тоже приводит к развитию многих болезней, как и переполненный желудок. Однако есть голоса, которые придают новому термину несколько относительный характер, Например, один из рецензентов Всеобщей библиотеки школы и педагогики пишет: «[Не] всё то зависимость, что порой хотят за неё выдавать».

     Пострадавшие. Группами риска считали в основном молодых людей и женщин. Реже мужчин, так как они чаще читали деловую литературу, а не беллетристику, возбуждающую фантазии. В 18-м веке было издано много сочинений педагогического характера не только для воспитания детей, но и женщин. Высказывание Пёккельса (Poeckels) о том, что женщины действительно должны приобщиться в какой-то мере к знаниям, но не в той степени, чтобы эти знания в результате могли «стать бременем для человеческого общества», было показательным для многих других сочинений, в которых центральная роль отводилась правилам чтения. Как отмечалось, возможными последствиями являются запущенность домашнего хозяйства, распад семьи или невнимательное отношение к детям.
«... вы сотворены – о, прими эту почтенную обязанность с благодарной радостью как большую честь! – быть приносящей счастье супругой, научающей матерью и мудрой хранительницей домашнего очага ...».

- Кампе: Отцовский совет

     Резкой критике была подвергнута большая тяга к чтению также среди молодёжи. Бенекен (Beneken) прибегает к аргументации психопатологического характера. Согласно его наблюдениям, молодёжь «потеряна – потеряна без надежды на спасение». Далее он диагностировал «непреодолимую леность, отвращение к любой реальной работе [...], постоянную рассеянность и постоянную растерянность души, которой никогда не постигнуть истину в её полноте, которая никогда не в состоянии твёрдо придерживаться какой-то идеи». Это, по его словам, неизбежные последствия страсти к чтению.

     Во многих заявлениях в рамках дебатов о страсти к чтению проводилась параллель с дискуссией по вопросу, связанным с онанизмом или сексуальной патологией, в которой мастурбация часто определялась как болезнь, способная привести даже к смерти. Педагог Кристиан Готтхильф Зальцман (Christian Gotthilf Salzmann) относил мастурбацию и страсть к чтению к «тайным грехам молодости». Карл Г.Бауэр (Karl G. Bauer) в своём трактате «О средствах придания безвредного направления сексуального влечения» (1787) пришёл к выводу, что «вынужденное положение и отсутствие всяких физических движений при чтении в сочетании со столь насильственной сменой представлений и чувств [...] вялость, слизь, метеоризм и запоры во внутренних органах, одним словом, ипохондрия, которая, как известно, у господ, особенно у женского пола довольно конкретно влияет на половые органы, приводят к застою и порче в крови, возбуждению и снижению нервного напряжения и расслабленности во всём теле». Чтением, которое когда-то считалось редкостью, теперь занимается любой человек, в том числе люди, которые для этого не предназначены. Это приводит к потере контроля над своими сексуальными побуждениями. Рётгер (Roetger) добавляет, что есть достаточно книг, которые можно было бы назвать «литературным борделем». Сочетание природы и чтения, которое произошло больше всего как раз среди молодых интеллектуалов, ведёт к мастурбации. Карл Филипп Мориц (Karl Phillip Moritz, 1756-1793) тоже писал, что он с удовольствием читает на открытом воздухе различных поэтов: «Здесь возбуждаются чувства, которые я не в состоянии описать».

     Терапевтические подходы. Несмотря на многочисленную критику, практически не было серьёзных терапевтических подходов и предложений по поводу решения проблемы. Карл Филипп Мориц (Karl Phillip Moritz) размышляя по этому поводу, говорил, что было бы, если бы читать снова стали меньше, но зато одни и те же книги. Педагог Базедов (Basedow) сформулировал более конкретный подход. Он считает, что необходимо ввести энциклопедию для читателей. За счёт этого можно было бы ограничить разгул чтения среди молодежи, которая стала бы меньше читать нравственно вредные книги, а у родителей или педагогов появился бы принцип, по которому они могли бы делать выбор книг для детей. Однако эта идея не была реализована. Наконец, возможное решение пришло со стороны воспитателей в виде идеального правила: канонизации немецких классиков. Немецкий профессор Карл Моргенштерн (Karl Morgenstern, 1770-1852) советовал своим студентам в своей речи в 1805 году читать помимо литературы, важной для их профессии, только классиков, потому что таким образом они будут работать для достижения цели «формировать у рода человеческого достоинство, энергию и красоту».

     Параллели к современной критике средств коммуникации. В контексте дискуссии о новых зависимостях, таких как телевидение, игромания и трудоголизм, авторы публикаций на тему массовых коммуникаций часто проводят параллели с феноменом дискуссии о страсти к чтению, в которой разрыв между дискурсом и фактическим воздействием средств коммуникации был достаточно заметным.
Если взглянуть на растущую критику, связанную с инновациями в средствах коммуникации, скажем с кинематографом или телевидением, то можно заметить сходство аргументов. Так, например, кино сначала обвиняли в том, что оно возбуждает излишние фантазии; позже говорили, что оно их уничтожает. Когда в 50-х годах 20-го века во всех слоях общества постепенно нашло распространение телевидение, в среде интеллигенции сформировалось сильное негативное отношение к этому средству коммуникации. Телевидение, говорили, ведет к пассивности и потере чувства реальности. Чтение, наоборот, является активным действием и возбуждает ум. При этом прежде всего говорили о страхе перед оглуплением детей и молодёжи, ростом агрессивности, инертности и утрате чувства реальности. Очевидно, что эти аргументы очень похожи на те, к которым прибегали критики страсти к чтению в 18-м веке. Согласно Шподе (Spode), «любое существенное технологическое изменение в производстве функционалитета [...] – как только наблюдается его социальное распространение – вызывает защитную реакцию со стороны владельцев культурного капитала, которому угрожает это распространение». С другой стороны, общественность существенно повышает значимость уже давно существующих средств массовой коммуникации. Бульварный роман был причислен к «хорошей» молодёжной книге, а киношка к «киноискусству» с высокой культурной ценностью – они пользовались уважением и среди учёных.


                Как привлекательно безумие!

Ингеборг Рутэ (Ingeborg Ruthe)

Сокращённый перевод

Произведения психически больных …

     Сюрреалисты любили их, экспрессионисты ими интересовались, а мы сегодня очарованы свободой и непосредственностью их самовыражения, не соблюдающего никаких табу.

     «Вряд ли существует искусство душевнобольных, как нет искусства желудочных больных или больных артритом», – категорично заявил в конце 1940-х годов французский художник и коллекционер Жан Дюбюффе (Jean Dubuffet), которому приписывают авторство термина «Грубое искусство» («Art Brut»). Под ним понимают произведения искусства так называемых аутсайдеров. Так что можете отнести их – какая удача для всего мира – к рангу искусства!

     В то время, когда где-то в 1920-х годах врач и искусствовед Ганс Принцхорн (Hans Prinzhorn) с кафедры психиатрии Гейдельбергского университета начал собирать произведения пациентов, до признания этих работ искусством было намного дальше, чем от Земли до Луны. Их называли пренебрежительно или сострадательно «искусством сумасшедших». Если душевнобольные рисовали, чертили, лепили, то это было для них всего лишь каким-то занятием.

     Современных психотропных препаратов ещё не существовало; арт-терапия возникла только в середине 20-го века. Психически больных помещали в закрытые учреждения, где они без всякой стимуляции превращались в вегетативные существа. К тому времени принадлежат прежде всего те 120 картин, скульптур и объектов, которые теперь можно видеть в помещениях Коллекции сюрреализма Шарф-Герстенберга – поразительный выбор из вещей собранной Гансом Принцхорном коллекции, на основе которой он опубликовал в 1922 году свою книгу «Творчество душевнобольных». Вскоре она стала художественной библией парижских сюрреалистов во главе с Максом Эрнстом (Max Ernst). Он и его друзья сразу поняли художественную ценность картин из области психиатрии, они были вдохновлены миром загадочных, фантастических, не поддающихся какой-либо теории лейтмотивов.

     Авторами 6000 картин, скульптур, текстильных вещей, собранных в единственном в своём роде в мире сборнике, являются обитатели психиатрических больниц периода 1890-1945 годов. Собирателем был доктор Ганс Принцхорн (1886-1933). В 1963 году коллекцию Принхорна, оклеветанную нацистами как вырожденческую, вновь обнаружил швейцарец Харальд Зееман (Harald Szeemann).

     Сюрреалисты принимали безумие даже в качестве одного из своих идеалов. В 1924 году выразитель их взглядов Андре Бретон (Andr; Breton) в «Первом манифесте сюрреализма» воздал хвалу всепобеждающей силе безумия. В 1928 году он написал на основе встречи с женщиной-шизофреником «Надей» роман. Дали (Dal;) придумал использовать «параноидально-критический метод», феномен бреда, в качестве средства «иррационального познания». С психическими «корневыми зонами» творящего имели дело также символист позднего периода Альфред Кубин (Alfred Kubin) и такие экспрессионисты, как Кирхнер (Kirchner), Кандинский (Kandinsky) и Клее (Klee). Их магически привлекало психотическое.

     Обитатель ограниченной и слишком мало знающей психиатрии в определённой степени таинственен, угнетающ, он сбивает с толку. В художественных произведениях читаются сексуальные фантазии, фантазии насилия, фобии, страхи, безумные представления. И трогательные наивные видения красивого, безумно красочного, но светлого мира. И все, что видишь на бумаге, на ткани или на дереве, откровенно извлечено на свет из глубины, из самого нутра. Без корысти, но, однако, тоже в страдании.