Рыжий призрак. Часть 1

Холод, белый и безжалостный, окутал землю, выстелив ее пушистым покрывалом. На окраинах зимнего леса, где тени сосен ложились на снег длинными синими пятнами, скиталась одинокая фигура. Это была лисица, худая и голодная, с шерстью, отмеченной инеем, словно сединой. Ее живот сковала пустота, которую нельзя утолить лесной дичью или птицей. Ее душа, изысканная и привередливая, томилась по иной пище — по теплым, живым человеческим чувствам. Но кто пустит в деревню рыжий призрак, на которого еще неделю назад открыли охоту?

Судьба — шутник с жестокими затеями. Еще вчера она была Мартой, нежной, как лепесток розы, опрометчиво распустившейся на снегу. Она не знала о шипах, скрытых под ее собственной кожей, не ведала о жестокой игре, что готовил для нее собственный род. И в один миг жизнь ее переломилась. Теперь она была изгнанником, тенью, что прячется в сизой дымке ледяного леса, спасаясь от тех, чьи улыбки помнила.

Именно здесь, в леденящем душу одиночестве, к ней пришел ответ на вопрос, терзавший ее всю жизнь: почему ее так манили чужие переживания, чужая радость, чужая любовь? Она была кицунэ. Дитя магии и вечного голода, чрево которой мог наполнить лишь нектар человеческих эмоций. Судьба, что обрушилась на нее, казалась неподъемной ношей, ярмом, выкованным из ее собственной сути.

Тем временем деревня, притихшая и белая, утопала в объятиях ночной тишины. Из труб вились дымные пряди, словно души спящих жителей, укрывшихся от стужи и суеверий за крепкими ставнями. Одни трепетали перед ночными демонами, другие, загрубевшие от труда, отмахивались от сказок. В одном из домов у окна сидел маленький мальчик. Его звали Дариан. В руках он сжимал украденную свечу, пламя которой плясало в его больших глазах, отражаясь в темных зрачках, как звезда в колодце. Он читал. Его пальцы, огрубевшие от тяжёлой работы с деревом и железом, с благоговением перелистывали хрупкие страницы. «Не для книг твои руки созданы, — твердили они, — а для плуга и молота». Но душа его жаждала иных сокровищ.

Внезапный стук о ставни, сухой и отрывистый, как щелчок кости, заставил его вздрогнуть. Пламя свечи заплясало в панике. Сердце забилось птицей в груди. Мальчик задул огонь, и тьма разом поглотила комнату. Осторожно, с затаенным дыханием, он приник к холодному стеклу.

Тишина. Лишь биение собственной крови в висках. За окном виден лишь лес, застывший в лунном свете, безмолвный и неподвижный. Но вдруг — черное пятно смолы на белизне снега. На краю подоконника, за стеклом, сидел ворон. Он был неестественно крупным, его перья отливали синевой, словно осколок ночного неба, а глаза — два уголька — были прикованы к мальчику.

Мысли Дариана вдруг затуманились, словно окно покрылось ледяным узором изнутри. В голове зазвучал навязчивый шепот, тихий и убедительный. Рука сама потянулась к засову, движимая не своей волей. Ошибка… Роковая и необратимая.

Щелчок. Окно распахнулось, впустив в комнату леденящее дыхание зимы. И в тот же миг иллюзия рассеялась. Это был не ворон. Это был демон, пустота, облеченная в перья. Дариан почувствовал, как что-то тонкое и незримое начало вытягиваться из него, словно шёлковые нити из кокона. Мечты о дальних странах, что жили в его сердце, стали блекнуть, как выцветшие чернила. Радость от тайного чтения, теплый уголек в душе, стал остывать, покрываясь пеплом. Он пытался крикнуть, но горло сжал невидимый тисками ужас. Он понимал — уже ничего нельзя изменить. Демон пожирал всё светлое, что прятал в себе его детский мир.

Но тьма отступила, разорванная пронзительным, неживым воплем. Черная тварь на подоконнике взметнулась, но было поздно. Рыжий вихрь сорвался с края крыши и впился в него когтями и зубами. Перья взметнулись в воздух, словно искры от костра, и через мгновение всё стихло. На снегу, окрашивая его в багрянец, лежало безжизненное, растерзанное тело ворона.

Теперь в проеме окна, опершись лапами на раму, стояла лисица. Ее грудь тяжело вздымалась, из пасти вырывался пар, похожий на дымок от погасшей свечи. Ее умные миндалевидные глаза, полные тревоги и древней печали, были прикованы к мальчику. Она пыталась понять, сколько света успел выпить демон из его души. К счастью, яд не успел проникнуть глубоко. Марта привыкла защищать то, что было ей дорого, даже ценой собственной сущности. Она была частью этого ужаса, дитя тьмы, но в ее сердце жил закон, тверже стали: никогда не тронуть тех, кого любишь.

Дариан смотрел на зверя с ужасом, но сквозь страх пробивалось смутное, глубокое узнавание. Он хотел закричать, позвать отца, но ноги сами понесли его вперед. Он перелез через оконную раму, и его босые ноги погрузились в снег. Холод обжег кожу огнем, но мальчик почти не чувствовал его. Снег был по колено, глубокий и цепкий, словно сама зима пыталась удержать его.

И тогда он почувствовал нечто тёплое, знакомое присутствие, эхо смеха в саду, шёпот утешения в темноте, прикосновение руки, которая когда-то гладила его по голове. Его сестра. Его Марта.

Слёзы выступили на глазах Дариана, но это были не слезы страха. Он шагнул вперед, протянув руку. Его маленькая, теплая ладонь легла на мордочку лисицы, на холодный, влажный нос и жесткую шерсть.

В тот миг случилось чудо. Под его прикосновением что-то дрогнуло. Ледяная скорлупа, сковывавшая душу Марты, треснула. По ее телу пробежала дрожь, и образ лисицы поплыл, как дымка над озером на рассвете. Рыжая шерсть отступила, уступив место бледной коже, острые уши смягчились, округлились, а в глазах, все таких же умных и печальных, вспыхнул человеческий свет. Перед мальчиком, по-прежнему стоявшего по колено в снегу, была его сестра. Изможденная, босая, в разорванном платье, но — его Марта.

Она не стала прежней до конца. Где-то в глубине, за рёбрами, все еще шевелилась тень, спал зверь, наевшийся ненависти и страха. Она знала — это не конец. Демон внутри был усыплён, но не убит. Он ждал своего часа.

Но глядя в широко распахнутые, полные веры и любви глаза брата, Марта чувствовала, как в ее озябшее сердце возвращается тепло. Оно было хрупким, но настоящим. Она поняла: ее борьба только начинается. Но теперь у нее есть оружие против тьмы — любовь, что способна растопить даже самое холодное чудовище, притаившееся в глубине души. И пока эта любовь жива, в ее мире будет свет.