Александр Кердан

                Александр Кердан       
             /Мамино окно, распахнутое настежь /

  Творческая биография  уральского поэта и писателя Александра Борисовича Кердана богата историческими событиями. Он с Александром Невским «на озере Чудском взламывал лёд». Наблюдал за поединком Пересвета и Челубея на Куликовом поле. Провожал «за Камень» Ермака, добывал с первопроходцами «мягкую рухлядь» в Русской Америке и Калифорнии. Впитал боль поражений и побед в Великую Отечественную. Нелишне пролистать страницы его Афганской и двух Чеченских войн. Упомянуть Специальную военную операцию.
   Не много ли для того, кто наблюдал жизнь из «маминого окна» в  шахтёрском городке, постигал современность курсантом и офицером в трёх военных вузах, преподавателем за вузовской кафедрой,  в командировках с блокнотом от трёх журналов Минобороны РФ, за окнами поездов, которые до сих пор подпитывают его житейское любопытство и создают поэтическую ауру? Ну и, конечно, библиотеки, где встречи с читателями и тоже жизнь, впечатления на уровне жизненного опыта.
   Мне довелось пообщаться с этим талантливым и жутко работоспособным человеком за один день в трех библиотеках Кунгура осенью 2025 года и прояснить для себя опосредованный опыт его творческой подпитки. Оказывается, можно провести много времени в четырёх стенах и, благодаря таланту и воображению, вопреки «запискам на броне», создать завораживающую Вселенную из убедительных событий, красочных интерьеров, увлекательных сюжетов  и полнокровных  персонажей.
    Почему такое разнообразие за «маминым окном», которому поэт посвятил в 2023 одноимённое стихотворение? Там он  «вглядывался в синь небес» и узрел «…Надо мною свод бездонный,  Откуда матушка глядит». О маме ли тут речь? Да, и о ней и о матушке России, о которой пылко и напористо столько высказано поэтом в защиту русского языка, русской истории и культуры, а также интернациональной основы российского бытия. Безусловно, это мироощущение, в котором единство земного и небесного, кровного и общенародного сформировалось в поэзии Кердана намного раньше, до этого стихотворения, звучало постоянно. Вот признание 2015 года: «Будто хлебнул я весеннюю вновь синеву, Что позадорней ядрёного хлебного кваса». Образ маминого окна, распахнутого в большой мир, стал на склоне лет возвращением к истокам, объяснением самому себе, что же выстроило и спрямило творческого путь.
   Наш интерес, наше любопытство в том, как выстроилось это многотемье в творческой судьбе Кердана и к какому, нет, не поэтическому и писательскому, а философскому итогу в преддверии 70-летия он пришёл. Так кто Вы, доктор Кердан?
   Его диссертации на соискание учёных степеней кандидата философских наук и доктора культурологи в расчёт не берётся. Только романы, повести, рассказы, сказки, стихотворения и поэмы, что упакованы в шеститомник, трёхтомник,  почти в 90 изданных книг. Выдержат ли они удар десятилетий, сотканных из новых читательских предпочтений, из вибрирования шкалы меняющихся в наше время человеческих ценностей?
    В наше время открыты шлюзы для пишущих. Преследование самиздата осталось в советском прошлом. Теперь зачастую человек писательской и поэтической направленности конкурирует сам с собой. Не миновала сия чаша и Кердана, несмотря на его связи, активную жизненную позицию и лидерство в Ассоциации писателей Урала, Союзе писателей России и региональном штабе «Культурного фронта России». Два «крайних» поэтических сборника 2025 года «Линия фронта» и «Сторона света» изданы на средства автора тиражом в 200 экземпляров каждый. Таков досадный отзвук самиздата, сужающий круг читателей и обедняющий их потребности. Впрочем, пьедестал популярности Кердана не пошатнулся. В Кунгуре новинки разошлись за один день.   
   К сожалению, современные издательства, в первую очередь столичные, оценивают рукописи не только по содержанию, но и по коммерческому успеху, основанному на книге с продолжением. Вполне понятно, что это требование, например, к «Войне и миру», в виде использования отработанных персонажей, Лев Толстой назвал  бы уделом графомана.
   В конце 80-х прошлого столетия во времена бесовщины Горбачёва замполит Кердан, служивший в Перми, взялся за мало разработанную тему – Русскую Америку. / «Я командиром был недолго, Свой замполитский хлеб ценя…»./ И вот итог  творческого десятилетия - исторический роман в двух книгах «Берег  отдалённый». О нём много написано. Роман получил, как говорится в писательской среде, «хорошую критику», то есть одобрение, к которому справедливо присоединилось и читательское сообщество. Удовольствие от прочтения  романа несомненное. В Кунгуре в Центральной городской библиотеке имени К.Т. Хлебникова вы найдёте этот роман  в затёртой, растрепанной корочке, схваченной скотчем.    
    Тема Русской Америки интересна читателям Кунгура. В Российско-американской компании /РАК/, осваивавшей северо-западные острова Америки, трудился  в начале XIX века кунгуряк Кирилл Тимофеевич Хлебников. Историки называют его летописцем Русской Америки.
   Почему Александр Кердан взял эту тему и как её  осваивал, он много раз объяснял. «Когда не можешь в завтра посмотреть, Легко судить о судьбах поколений», - эту жёсткую самооценку, высказанную в начале нового века, он подкорректирует; «…Незабудкою мне бы суметь прорости Рядом с вами, отцы, Рядом с вами, ребята».  К архивным источникам он обратился в 1988 году. В общении с нами писатель по-толстовски чётко определил тему исторического романа: продвижение на восток. Её зарождение отражают строки из стихотворения «Без названия» 1989 года:  «Где даль упирается в дали, Где долго коней запрягали И мчали незнамо куда… Повсюду, на каждом погосте, Лежат сыновей твоих кости…». За рискованную тему Русской Америки брались в давние годы Сергей Марков, Георгий Чиж, Иван Кратт, а  также ушедший от нас 29 сентября 2025 года уроженец Минусинска Александр Бушков.
    Своеобразие выбранной темы предопределило и некоторые новаторские особенности романа, не отделимые от творческой индивидуальности автора, который  учёл приключенческий настрой читателя.
   Но сначала шагнём назад, в преддверие написания романа, и зададимся вопросом: чем для писателя интересен жанр исторического романа? Ответ банален: прикосновением к историческим личностям и игрой воображения, которое даёт уникальную возможность погрузится в историческую эпоху и пережить то, что нереально в собственной жизни. Нужен особый дар автора, исследовательский. Нас интересует проблема, которая в жанре исторического романа решается с относительной лёгкостью – выбор персонажа.
   Не секрет, что читатель тянется и к теме, и сюжету, что обеспечен интригой, завязкой и развязкой. Но всё это не гарантирует повторного читательского интереса. Сюжет – вещь временно прилипчивая. Разгадка его – уже потеря интереса при повторном чтении. Но если перечитывают, значит, у книги счастливая судьба. Что же удерживает читателя, что вызывает его сопереживание? По преимуществу - персонаж. Он – двигатель читательского интереса, источник сопереживания и позитива. Харизма определяет его живучесть. Благодаря его индивидуальности читатель принимает героя книги как родного. Превратить выдумку в Штирлица, Остапа Бендера, Чичикова, Обломова – большая писательская  удача. Она в современной беллетристике, к большому сожалению, редко проглядывает. Жанр исторического романа предлагает готовый персонаж, знакомый, публичный, отмеченный  историками. Что ж мудрить? Бери и пиши. В романе Кердана таких наберётся более десятка.
    Их столько, что «Берег отдалённый» нельзя назвать книгой о  Хлебникове. Но до Кердана  писатели игнорировали кунгуряка. Лишь Сергей Марков посвятил ему очерковые фрагменты без создания художественного образа. И уроженец г. Кунгура, и камергер Резанов, и Крузенштерн со многими морскими офицерами требуют с одной стороны многоплановости интриг и приключений, а с другой – жёсткой авторской чистки исторических сюжетов. Эти трудности Керданом, на наш вкус, успешно преодолены. О себе в тот период он сказал, что изъял «из круга своего былого сумрачные тени и будущего торжество». Депрессия от слома эпох в бытность Горбачева и Ельцина / « Распродали матушку Россию – Раскрутился страшный маховик»/ была преодолена писателем и поэтом путём переосмысления истории страны на примере Русской Америки. 
   Но как бы ни был значим этот успех в  создании романа, он не спасёт текст от уязвимости авторских усилий, от зыбкости читательского интереса. Последующий научный поиск когорты историков обновляет тему, работает на накопление исторического материала. История, как это ни забавно звучит, не стоит на месте, дополняется. Когда талантливый подвижник Кердан завершал работу над книгой на основе материалов Пермского областного архива, добытых почти детективным способом, вышел трёхтомник «Истории Русской Америки» - итог научной деятельности академика Н.Н. Болховитинова. Это издание с использованием архивов двух столиц  - Москвы и Петербурга, региональных и зарубежных источников, включая архивные материалы из Эстонии и США, значительно расширило горизонты исследований, предложило новые сюжеты и обогатило разнообразными разгадками. В начале века нашего вышло шикарная энциклопедия Андрея Гринёва «Кто есть кто в истории Русской Америки» под редакцией того же академика. Пошатнулся ли Кердан?
   Его ставка на известные и малоизвестные исторические личности удалась. Это значит, что писатель заглянул в те архивные закоулки, которые не попали в глобальную панораму историков. 
    Одна из ключевых фигур романа - комендант Нижнекамчатска, командир Камчатского гарнизонного полка Петр Иванович Кошелев, названный автором генерал-губернатором. Романист сказал о «человеке не злом, хотя и посуровевшем в армейской среде». В трёхтомнике под редакцией Болховитинова, к нашей досаде, он не упомянут.
   Кроме него на свет вытащен и вплетён в сюжет разгрома русского поселения на острове Ситха скромный, но реальный  персонаж – русский промышленник Абросим Плотников Он из тех немногих из гарнизона Михайловской крепости, кто спасся при нападении индейцев. Счастливый случай подарил ему жизнь, а автор - любовь аборигенки.
   Главным интриганом из материковой Америки, отъявленным пиратом  романист «назначил» английского шкипера Генри Барбера, которому в энциклопедическом справочнике отведена почти страница. В реальности этот персонаж был не столь кровожаден и, к нашему сочувствию, покончил жизнь самоубийством из-за пропажи документов на продажу судна. Мы ещё с тех  времён злы на иноземных колонизаторов. Вот и один из них попал под горячую руку писателя.
   Каждый раз, перелистывая несколько десятков страниц, мы находим надёжного и расторопного Кирилла Хлебникова. Автор бережно отнёсся к нему и создал очень обаятельный и верный, подтверждённый многими архивными документами образ. Это - «изюминка» романа, выбор этого героя - свидетельство авторского новаторства.
   Отдельное наше наблюдение – о конфликте в романе. Какой же сюжет без контраста в отношениях между людьми? Конфликт лежит на поверхности. Государь-император назначил камергера Николая Резанова командовать двумя кораблями. А на корабле, по морской традиции, хозяин – капитан, он и царь, и Бог, и воинский начальник. Естественно, морские офицеры, вплоть до мата, взбунтовались. Перед отправлением с Камчатки в дальнее плавание конфликт приглушен. Стороны успокоились.
    А мы сделаем небольшое отступление. Безусловно, автор был на стороне офицеров. Потому что затронут глубинный вопрос: об офицерской чести. У поэта Керадана на эту тему много высказано. Вот что в стихотворении «Где же вы, господа офицеры?»: «Офицеры – последний российский оплот, Ваша жертвенность выше карьеры». Стихи посвящены Петру Ивановичу Ткаченко. Нам он помнится по работе в газете «Красная звезда» в конце 80-х прошлого столетия. Полковник Ткаченко интересен тем, что в те годы собрал в сборник стихи и песни офицеров-«афганцев», а в 90-е годы выпустил несколько краеведческих сборников в виде журнала, посвящённого родной казачьей станице. Как читатель он гордился тем, что прочёл всё собрание сочинений - а это 15 томов – Виссариона Белинского. В «Красной звезде» отдел литературы и  искусства, где служил Ткаченко, возглавлял полковник Юрий Беличенко, замечательный поэт, оставивший к тому же удивительный очерк о лермонтовской «Тамани». И ему, собрату по перу, Александр Кердан тоже посвятил одно из стихотворений. Словом, офицерское братство стало основой его прозы и поэзии.
   В конфликте Резанова и Крузенштерна есть некая недосказанность автора. «История Русской Америки» предлагает нам более расширенную версию офицерского «бунта». Морские офицеры возмутились нещадной эксплуатацией местного населения. Российско-американская компания, которую представлял Резанов, гнала на работы всех камчадалов и алеутов, в том числе женщин, детей, стариков, инвалидов без руки. Эта ситуация опровергает заверения некоторых историков, что колонизационная политика России учитывала интересы и традиции малых народов. Впрочем, честь патриотов в романе не ущемлена.         
   Может показаться, что расстановка «шахматных фигур» на северо-западных островах Америки в нашем обыденном сознании бедна. Кто там, в романе, кроме русских? Алеуты, креолы, индейцы да «бостонцы», то есть американцы. В действительности дальние острова собрали многих. Обозначить их – непростая художественная задача. Писатель нашел удачный ход, насытил роман разнообразной лексикой: английской, французской, немецкой, польской, испанской, португальской грузинской, украинской, индейской /два языка/. Наберётся  не менее 15 языков, к которым причастны персонажи романа.
    Вынуждены пояснить, что поэтические строки Кердана 2025 года «Слову, как партизану, Пора уходить в леса – От злого косноязычья, От иностранных фраз…»  к его роману никакого отношения не имеют. В стихотворении  «Полощут мозги с экрана» другая тема: «…славный, русский, Подлинно наш язык!». Отражена  озабоченность поэта нашей российской увлечённостью англицизмами. 
    Художник, как известно, мыслит образами. При обрисовке характеров, насыщении обстановкой, при вводе сюжетных линий, диалогов, каким бы ты мастером ни был, ущербность недосказанности остаётся. Автора так и подмывает заявить о собственной позиции, сказать прямым текстом. Этим грешат графоманы, люди далёкие от художественности прозы. Лобовую «публицистику» они вплетают в текст, в так и не освоенный ими литературный жанр. Чаще всего ранее они не высказались публично, не имели дело с журналистикой, публицистикой, газетными жанрами. И хочется бесталанным, амбициозным, упёртым заявить о себе, о жизненной позиции, а также покрасоваться, добиться публичности, особенно на склоне лет. Они находят возможность дорваться до запретного плода в так называемой прозе, в самиздате.
    Такую «охоточку»  ораторства Александр Кердан сбил в начале творческого пути. Кто сомневается, поинтересуйтесь сборником его прозы и публицистики «Суд офицерской чести» 1991 года издания. Но загляните в его исторический роман, где автор  не отверг трибуну. Вы выделите не менее трёх глав, в начале которых – рассуждения автора на животрепещущие, актуальные темы: о жизни, любви,  совести, чиновничестве. В глубинах других глав отыщется немало рассуждений о поэзии, влюблённости, влиянии бумаг, документов на человеческие судьбы.
    Почему бы нет, если без многословия, афористично, красочно и главное – предваряя развитие сюжета? «Добро» на такой авторский прием нам дал Лев Толстой в «Войне и мире», предваряя появление на русской земле наполеоновых войск  и закольцовывая этот экскурс в историю «дубиной народной войны».
   «Простить» назойливость гражданской позиции автора, отошедшего  от явных художественных приёмов, на наш вкус, можно и в том случае, если публицистическая тема в художественном произведении  раскрыта не только красочно и аргументировано, но и многопланово, почти до исчерпания. Этим, кстати, отличается экранизированная, дебютная книга Сергея Минаева «Дуxless. Повесть о ненастоящем человеке». Давайте проигнорируем изощрённый мат автора, забудем примитивный до простоватости сюжет повести с подставой одного предпринимателя другим и исключим сцены посещения кабаков и ночных клубов. Тогда запомнятся очень толковые размышления о современности, по существу несколько ярких многостраничных социологических срезов нашего общества и объяснения тех социальных явлений,  от которых мы все страдаем.
   Так что Александр Борисович уместился где-то между этими авторами, первым и вторым. Он задаёт общезначимые, «вечные» вопросы и, размышляя, подсказывая, ищет на них ответы вместе с героями романа. Хорошо поставленный вопрос, по Достоевскому, / «Кто я, тварь дрожащая или право имеющий?» / может круто изменить жизнь. Несомненно, стоит задуматься над вопросами, предложенными в «Береге отдалённом» философом Керданом. О жизни, например: «Для чего дана эта жизнь? Для того только, чтобы, полюбовавшись короткое мгновение белым светом, исчезнуть в  вечной тьме, не ведая, что  оставляем за плечами… Есть ли смысл во всех деяниях человеческих, сменяющих друг друга тревогах, печалях и радостях, когда никому не избежать грядущей разлуки со всем тем, что так дорого живому?». А вот другая тревога романиста, кандидата философских наук: «О, недремлющая совесть, наш вечный и несговорчивый судья! Сколько в общем-то добрых и не подлых людей довела ты, бессонная, до полного самоотречения и даже наложения на себя рук…».
   Работает ли эта категория морали в начале писательского пути? Например, при выборе Керданом, шагнувшем когда-то в своём возрасте за тридцать, темы Русской Америки. Он, судя по стихотворным строкам 1996 года, заглянул «В край, где отраженье небосвода Кажется реальнее, чем вера». Тогда наш витязь в погонах старшего офицера стоял на перепутье, обозревая три пути прозаика: фэнтези, история и современность. Осилит ли его жизненный опыт в этом возрасте большую прозу в виде исторического романа? Конечно, это не бесовский жанр фэнтези, когда безответственно выдумываешь, что хочешь, не соотнося сюжеты, действия, обстановку, персонажей с реальностью, историческими фактами и наукой. Воображение писателя-историка заключено в более жесткие рамки. Но материал повествования почти подготовлен другими, вне зависимости от жизненного опыта пишущего. В какой-то мере это - тоже приход на готовенькое для  реализации творческой раскованности, только в другом ракурсе. Разница усилий творческого воображения Фэнтезира и Историка в том, что у последнего ответственность за выдумку, произнесённое слово выше, путь самореализации труднее. Этот путь надо выстрадать. Но, по обывательский оценке, он и легче, чем, например, у создателя современной, реалистичной прозы, где опыт повседневности, зависимость от не отлежавшегося, не затасканного коллегами по цеху жизненного материала. По существу, с некоторыми оговорками, этот опыт - единственная опора в творчестве.
   Так что основной вопрос на заре творчества в том, как, осознав своё предназначение в жизни, распорядиться писательским даром и реализовать уникальную возможность – рассказать о том времени, в котором живешь. Никто другой, кроме тебя, об этом времени не расскажет. Ты держатель акций. Тебе решать, в какое дело /с учётом возрастания трудностей/ вложить талант: в фэнтези, историю или реализм.
   Эти сомнения и подозрения одного из читателей, высказанные Кердану,  его заметно всколыхнули. Он считает себя и летописцем современности тоже. Писатель назвал с десяток книг своей «современной прозы», среди них – «Последний  чекист»,  «Царь горы» и другие. Писатель-историк, привлёкший внимание читателей Кунгура темой Хдебникова, уверен в своем предназначении - быть в ответе за день сегодняшний. 
   Правда, чтобы не лукавить, Кердан признался, что день сегодняшний чаще всего оперативно отражается в стихах, особенно в поездках, у вагонного окна. Видимо, писатель Александр Кердан, вопреки широчайшей творческой продуктивности,  больше поэт, чем писатель.
   Что такое поэзия, к которой мы переходим, по Кердану? Вот отрывок из его романа: «Ох, мечты, мечты! В чём ваша сладость? Это поэтическое томление  знакомо каждому, кто влюблён. Или просто в эту пору каждый становится настоящим пиитом? Расцвечивает в себе милый образ, путая вымысел и реальность, ищет и находит чудо в обыденном, новым смыслом озаряет суетное до монотонности течение человеческого бытия…».
   Кто видел дорожные черновики стихотворений Кердана с плотной горизонталью строк и назойливыми вертикалями дополнений, тот сравнил бы их с густым грозовым облаком без небесных просветов. Такова дань заоконному любопытству, вагонному настрою поэта / «под перестук колёс и лёгкий скрип пера»/, его возвращению с очередной, назначенной самому себе командировки ради встреч с читателем. Под перестук колёс хорошо пишутся стихи.
   Их много. О любви и дружбе, женщине и семье, офицерской юности и кодексе чести, городах и странах, пейзажах и памятниках  Стихи разные. Это созвездье миров и переживаний. В некоторых классические персонажи, вроде старика и старухи, золотой рыбки и деда Щукаря, наполнились новым содержанием. Отдельные строки, заимствованные, например, у писателя-фронтовика Виктора Астафьева, у поэтов-фронтовиков Николая Домовитова, Венедикта Станцева, у советских поэтов Андрея Вознесенского. Феликса Чуева, Владимира Кострова,  обрели новую форму и оригинальное звучание. В них - наше время на подъёме, изломе и обновлении. В них спрессованы в сопереживания и в рифму ритмы и краски эпох, история  страны и судьба ушедшего человека, исповеди и плачи. 
    Мало того, что издано сборниками и томами. Они свёрстаны в тематические сборники, в том числе и в военные. Это понятно. Три десятилетия отданы военной службе. Вопрос в другом. Каково пишется о войне человеку, который ни разу не взглянул на врага через перекрёстье прицела, чтобы нажать на спусковой крючок? А ведь со страниц поэтических сборников Александра Кердана доносятся отзвуки победной Великой Отечественной. Афгана, Чечни, Югославии, «ридной неньки» Украины. «Смотрю на них И чувствую вину, Как будто я Придумал ту войну», - таков взгляд на эту тему у поэта с 1989 года.
   Можно предположить, что нас при первом прочтении ожидают правильные, патриотические стихи, в которых  идеологически выверенная мысль, проверенные и утвержденные поколениями чувства, а также родная рифма: «солдаты-автоматы», «ветераны-раны»,  «пламя-знамя».   
    А что делает Кердан? Он отдаёт стихотворные строчки раненному солдату / «Монолог раненного солдата» /,  добровольцу  / «Монолог добровольца» /, «батяне тысячи солдат» / «Командир»/,  священнослужителю / «Батюшка фронтовой» /,  погибшему бойцу / «Победитель» /, родственнику-фронтовику / «На смерть дяди Пети» /. Таково творческое переосмысление  темы войны. Для её раскрытия выбраны такая форма и такое содержание, которые работают на доверие автору и на читательское сопереживание. Уход от рифмованной публицистики и растворение в судьбах современников. «Почему я об этом пишу? – вопрос заложен в поэтическую строку 1990 года. – Потому что не в силах Вернуться С той войны, на которой Не буду убит никогда». Но его творческий настрой таков, что он, как обозначено в 2010-м, входит в поэтический образ и возвращается к читателю другим человеком, например, старшиной: «В только что захваченной траншее Старшина раздал боезапас».
    Из всего этого многостраничья, которое достойно более объёмного, многостраничного литературоведческого сопровождения, выделим два момента как итог и новый старт поэта в раскрытии его творческого потенциала.
   То есть поговорим о «позднем» Кердане. О том, что выловлено нового, необычного  в стихотворных текстах уральского поэта нами и обещано в самом начале нашего разговора для итогового, заключительного обозрения творчества и реализации - будем надеяться - далеко ещё не исчерпанного потенциала Александра Кердана.
   Итак, год назад до нашего знакомства, в 2024-м, у Кердана промелькнуло: «Нам досталась эпоха жестокая», «осталось только уповать на память». Это сигнал выхода на очередную тему, перехода на новый уровень творческого долголетия. Что ожидать? Посмотрите, как плотно встали в конце последнего сборника три стихотворения. В каждом для вызревания новой темы обозначены свои ростки. В первом под названием  «Невский»:  «Поехал Александр в Каракорум, Явив в веках державный зрелый ум». Во втором – «Наказ князя Ярослава сыну Александру: « - Будь сильным, сын, но паче мудрым будь…  …А мудрость истинный укажет путь».  В третьем – «Во Владимире» /город Владимир – опочивальня князя Александра Невского/: «Лететь над землёй этой славною, Незримо её охранять».  Разгадка этих поэтических созвездий проста. По признанию Кердана, он работает над новым историческим романом – об Александре Невском. Среди первооткрывателей этой темы в беллетристике  - Василий0 Ян / роман «Юность полководца»/ и Сергей Мосияш /роман «Александр Невский»/. Потягаться с ними будет нелегко. На такие усилия авторы кладут и годы, и десятилетия, и жизнь. Александр Кердан окунулся в новую жизнь.
   Второе наше наблюдении под занавес разговора о литературном наследии  уральца касается его итогового выхода на философскую категорию Вечности  /«в вечный мрак»/ в художественном обрамлении.
   Вспоминается досадливое замечание советского поэта Егора Исаева, автора поэм «Даль памяти» и «Суд памяти», на встрече со студентами МГУ почти полстолетия назад в новом здании истфака, прозванном «стекляшкой». Поэт обвинил коллег в отсутствии глобального, космического взгляда на жизнь. Участники встречи ему возразили. Есть в их стихах и прозе строки о космосе, о Вселенной.
   Припоминаются также в этой связи рассуждения революционного демократа 38-летнего Александра Герцена о возможном метеоритном уничтожении жизни на Земле. Тогда по его словам, ждать возрождения динозавров и развития биологических существ по уже пройденной цепочке. А что делать сейчас нам, подверженным вселенским катастрофам? «Жить настоящим», - посоветовал он. 
   О чём это? О том, что рано или на склоне лет мыслящее существо приходит к «вечным» темам, вопросам, которые должны объяснить ему суть его жизни, земного движении. Возникает необходимость соотнести итог бытия с памятью, вечностью и уверенностью, что переход в другое состояние и пространство будет безболезненным и закономерным.
   На практике эта философия бытия выглядит проще. Люди, слабые духом, надломленные невзгодами и, может быть, интеллектуально неспособные самостоятельно выработать убеждения или по другим причинам, уверенно обращаются к религиозным постулатам, готовому «знанию». У других путь к Богу сложнее. Они вглядываются в небесную высь более пытливо. Интересуются космическим пространством, Вселенной, которая живёт по законам, не совпадающим с земными. Там, в этом холодном мраке и пугающем свете  - жуткий хаос, непредсказуемость загадочной жизни с участием каменистых и прочих глыб, роением гигантских туманностей из пыли и кислот, с электрическим, магнитным, плазменным и квантовым безобразием. Всё это живёт вопреки нашему пониманию, для чего-то существует, чему-то подчиняется. Живому существу там не место. Но человек, исходя из земного опыта, мерит на свой аршин. Доискиваясь до призрачной истины, а в действительности - пытается успокоить себя по-кердановски: « Этот взор, беспристрастный и твёрдый, как лёд. Что в обугленном сердце не может растаять».
    Интеллектуалы поступают по-разному. Одни разумно, как Герцен. Другие – с недопониманием. Русский писатель и художник Алексей Ремизов, умерший в год, когда родился Александр Кердан, верил, что будет жить вечно. Он считал, что его многообразный, огромный, неповторимый мир, созданный в его душе, не подвержен смерти.
   Поэты, привыкшие отчищаться строкой, сливают туда многое или избранное из того, чем их одолевает хаос чувств, потрошит смятение мыслей, озадачивают догадки и поддерживает прозрение.
    Начиналось в юности со стихов о любви, дружбе, моральных императивах: «Пусть пророчат ветра, как слепые витии, Что смогу позабыть дорогое лицо... Офицерский роман – до конца – и с Россией, Даже если и не со счастливым концом» /1999 г./.  Неизменное осталось: «Храню в душе запасы доброты. Своим врагам прощение лелею… И каждый миг, пока со мною ты, Я ни солгать, ни сподличать не смею» /2025 г./. Давние темы всё также звучны на склоне лет: «Успеть бы правду выдохнул хнуть, И, согрешив, покаяться, И встать опять на твёрдый путь, С самим собой не лаяться…» /2025 г./. Но всё настойчивее занимает строку Вечность: «Как дороги душе такие дни, Когда мгновенья Вечности сродни, И ты их полноценно проживаешь, Как будто Вечности самой внимаешь И понимаешь: сущее – тщета, Когда зовёт и манит высота Прислушаться к пульсации Вселенной» /2024 г./. Новые стихотворные строки Кердана свидетельствуют о том, что у поэтического осмысления философского понятия «Вечность» глубокие корни в прошлом. Они в памяти поколений. Вечность как завет матери и всех, кто един с историей страны  и его судьбой.
   Поэтому вот он, этот уверенный, нынешний шаг Александра Кердана в мрак Вселенной, в космический хаос и в нашу жизнь:: «И будет мир вокруг радушен, И вдохновенен, как полёт, И счёт любви проснётся в душах, Когда благая весть придёт» /2005 г./.
   Его проза и поэзия уверенно держат удар десятилетий, впитывают метеоритные потоки наших перемен. В 2025 году погоны и книги Александра Кердана, как созвездия судьбы, соединились в его статусе действительного члена Академии военных наук.