Душа не от мира сего в поэзии М. Ю. Лермонтова

           (Статья находится в постоянной доработке).

       Эпиграф:
 
      "Лермонтов это такая бездна, которая будет вам открываться всю жизнь"
     (И.Л. Андронников)

      "Открылась бездна звезд полна;
       Звездам числа нет, бездне дна."

      (М.В. Ломоносов)



                Предисловие


Душа  не от мира сего в поэзии Лермонтова это бессмертная небесная жительница,  не имеющая ничего общего со временной землею, на которую она посылается, чтобы пройти определённые ей свыше испытания.

Эта небесная душа в творчестве Лермонтова, на мой взгляд, является тем ключевым образом, вокруг которого разворачивается великая космическая Мистерия, в которой принимают участие  Небо и земля, ангелы и демоны, месяц и звёзды,  природные явления  и земные создания.  А  освящает её своей любовью сам Бог. 

Эта Мистерия не менее величественная чем «Божественная Комедия» Данте, и «Потеряный рай» Мильтона, несмотря на то, что  она слагается из сравнительно небольшого количества поэм и стихотворений, на первый взгляд не связанных друг с другом.

В этой статье я попытался рассмотреть как эти произведения Лермонтова образуют единое смысловое целое, главным героем которого является прежде всего душа самого Поэта. Это художественое целое в высшей степени прекрасно, драматично и выходит за пределы литературы в духовную реальность.



    1. Душа не от мира сего создана для небесной музыки как её слушательница и божественный инструмент.

В стихотворении «Ангел» божественный  посланник приносит такую душу на землю, а в поэме «Демон» забирает её снова на небеса. Эта душа всю свою земную жизнь помнит о гармонии духовного мира, которой  она блаженно внимала на небе и не нашла на земле. Поэтому она тоскует по сладостным звукам небесных высот, невыносимо томясь в земной юдоли.

В стихотворении «Ангел»  открывается восприятие этой душою Небесного мира как  дивной Музыки, с которой не могут сравниться земные песни.

        По небу полуночи ангел летел
        И тихую песню он пел;
        И месяц, и звезды, и тучи толпой
        Внимали той песне святой.

        Он пел о блаженстве безгрешных духов
        Под кущами райских садов;
        О Боге великом он пел, и хвала
        Его непритворна была.

        Он душу младую в объятиях нес
        Для мира печали и слез,
        И звук его песни в душе молодой
        Остался — без слов, но живой

        И долго на свете томилась она,
        Желанием чудным полна;
        И звуков небес заменить не могли
        Ей скучные песни земли.

В первоначальном  варианте после третьего четверостишия была еще одна строфа, впоследствии исключенная:

        Душа поселилась в творенье земном,
        Но  ч у ж д   был ей   м и р . Об одном
        Она все мечтала, о звуках святых,
        Не помня значения их.

В этой строфе прямо говорится, что молодой  душе  чужд этот мир, или иными словами что она не от мира сего.

  Стихотворение  "воспринимается прежде  всего именно как пение ангела" (И. Эйгес).  Вся восхитительная красота изображенной поэтической картины: ангел, летящий по ночному небу, "и месяц, и звёзды, и тучи"  ни на миг не отвлекают  от самого  пения, которое является основным в содержании художественного целого. Это пение слышится в удивительной мелодичности стихотворения.

"Стихотворение «Ангел» <...> во всей русской поэзии является самым полным и глубоким романтическим выражением любви к музыке, собственно музыкального самосознания" (И. Эйгес C. 515). Как мог не почувствовать этого Белинский?

В поэме «Демон»  в свою очередь  открывается небесный взгляд на такую  душу, как  на живую лютню, струны которой «сотканы»  Богом «из лучшего эфира». 

         «Ее душа была из тех,
         Которых жизнь — одно мгновенье
        Невыносимого мученья,
        Недосягаемых утех:

        Творец из лучшего эфира
        Соткал живые струны их,
        Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

Мы  догадываемся, что Творец создал такие души для то, чтобы, они блаженно звучали  от дыхания Его пречистых  уст подобно струнам эоловой арфы. В последнем четверостишии до нас доносятся чудесные отзвуки этого божественного звучания: "ира-руны-ира-ир"!

Становится понятным, почему такая избранная  душа в стихотворении "Ангел" тосковала по музыке небес: ведь она создана быть инструментом ее, как небесная лютня.

О том, что такие души не от мира сего, лермонтовский ангел говорит  по библейски ясно и красиво:

         «Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

И поэтому  их земная жизнь «одно мгновенье // Невыносимого мученья, // Недосягаемых утех» Мученья от того,  что на земле они лишены той сладости  небесных звуков, которую однажды вкусили и уже не могут забыть.

Итак, стихотворение "Ангел"  это таинственное начало божественной Мистерии, берущей своё начало в Вечности, а сцена из поэмы "Демон", в которой ангел возносит душу на небо, - это конец её, возвращающий нас обратно в Вечность:


       В пространстве синего эфира
       Один из ангелов святых
       Летел на крыльях золотых,
       И душу грешную от мира
       Он нес в объятиях своих.
       И сладкой речью упованья
       Ее сомненья разгонял,
       И след проступка и страданья
       С нее слезами он смывал.
       Издалека уж   з в у к и   р а я
       К ним доносилися —

                <...>

       Но час суда теперь настал —
       И благо божие решенье!
       Дни испытания прошли;
       С одеждой бренною земли
       Оковы зла с нее ниспали.
       Узнай! давно ее мы ждали!

             <...>

       И Ангел строгими очами
       На искусителя взглянул
       И, радостно взмахнув крылами,
       В сиянье неба потонул.

В этих стихах помимо утешительных слов явлена и сила ангельских слёз любви, смывающих с души следы грехов и страданий:

       И сладкой речью упованья
       Ее сомненья разгонял,
       И след проступка и страданья
       С нее слезами он смывал.

В них же наконец доносятся до нас  "звуки рая", по которым душа так тосковала на земле. 

"Вообще рай в поэме определен как мир «райских напевов», «звуков рая» (впервые музыкально-звуковое определение рая дано еще в стихотворении «Черкешенка», 1829). Непосредственно перед словами о «звуках рая» в поэме «Демон» Лермонтов явно вспоминает свое давнее стихотворение «Ангел» и рисует картину полета ангела, с душою в объятиях уже не «для мира», а «от мира». Ангел теперь утешает исстрадавшуюся в жизни душу Тамары" (И. Эйгес, С. 528).

Между двумя этими сценами прихода из  Вечности  и возвращения в Неё разворачивается божественная Мистерия человеческой души на земле, текущая во времени. Лермонтов не придумывает эту мистерию, а как визионер чудным образом приоткрывает завесу над ней, сам удивляясь увиденному. Он это делает с таким трепетом и вдохновеньем, что читателю  передаётся его неземной восторг.


 

    2. Для  чего  приходят души не от мира сего  на землю?

Ради чего приходит такая душа в этот мир? Лермонтовский ангел отвечает:

         «Она страдала и любила —
        И рай открылся для любви!»

Она приходит на эту грешную землю чтобы, страдая на чужбине  от разлуки с небесной отчизной, принести на землю любовь к горним высотам духа, к его божественным напевам! Посвятить нас в дивную красоту и прелесть их.

Так что в стихотворении «Ангел»  и в поэме «Демон»  (какой контраст названий) душа не от мира сего создана для божественной Музыки.

Я думаю, именно такой душой считал себя в часы своих озарений и сам Лермонтов. Никто иной не смог так восторженно передать упоение своей души "звуками небес" как он:

     Что за звуки! неподвижен внемлю
     Сладким звукам я;
     Забываю вечность, небо, землю,
     Самого себя.
     Всемогущий! что за звуки! жадно
     Сердце ловит их,
     Как в пустыне путник безотрадной
     Каплю вод живых!
     И в душе опять они рождают
     Сны веселых лет
     И в одежду жизни одевают
     Все, чего уж нет.
     Принимают образ эти звуки,
     Образ милый мне;
     Мнится, слышу тихий плач разлуки,
     И душа в огне.
     И опять безумно упиваюсь
     Ядом прежних дней
     И опять я в мыслях полагаюсь
     На слова людей.

     («Звуки», 1830—1831)


Казалось бы, слушая эти звуки  он забывает "вечность, небо, землю, самого себя". Но не Бога: "Всемогущий! что за звуки!" Здесь душа в благодарном восторге обращается к Богу. Конечно в стихотворении не говорится, что это "звуки небес", однако то действие, которое они производят на душу поэта, намекают на это. Они воскрешают  "И в одежду жизни одевают Все, чего уж нет." Это божественное действие. Пусть  ещё несовершенная  душа, слушая эти чудесные звуки,  "безумно упивается ядом прежних дней", но при этом она как ребёнок, снова обретает веру в людскую искренность: "И опять я в мыслях полагаюсь // "На слова людей".

А  в  стихотворении «Ангел» струны лермонтовской души,  так чудесно звучат  будто они действительно «сотканны» «из лучшего эфира»! Всё стихотворение  исполнено неземной  музыки... Она смутно улавливается в мелодике этого произведения.  Нужно только   в с л у ш а т ь с я.

Живую мелодию ангельской песни, услышанной в младенчестве, невозможно было передать в музыке, поэтому Лермонтов попытался выразить её в мелодичном звучании  своего стихотворения. «Имеющий уши да слышит...»

Не менее прекрасная, надмирная музыка льётся и в речи ангела, забирающего на небеса душу Тамары. Она льётся как благодатные слёзы.

Как видно из этой сцены, неземная музыка таинственно связана с небесными слезами, которые льются как музыка блаженных душ. Более того Лермонтов в стихотворении "Сосед" (1837), сравнивая музыку, доносящуюся из-за тюремной стены со слезами, а слёзы с музыкой, отождествляет их:

         Кто б ни был ты, печальный мой сосед,
         Люблю тебя, как друга юных лет,
         Тебя, товарищ мой случайный,
         Хотя судьбы коварною игрой
         Навеки мы разлучены с тобой
         Стеной теперь — а после тайной.

         Когда зари румяный полусвет
         В окно тюрьмы прощальный свой привет
         Мне умирая посылает
         И, опершись на звучное ружье,
         Наш часовой, про старое житье
         Мечтая, стоя засыпает,

         Тогда, чело склонив к сырой стене,
         Я слушаю — и в мрачной тишине
         Твои напевы раздаются.
         О чем они — не знаю; но тоской
         Исполнены, и звуки чередой,
         Как слезы, тихо льются, льются...

         И лучших лет надежды и любовь
         В груди моей все оживает вновь,
         И мысли далеко несутся,
         И полон ум желаний и страстей,
         И кровь кипит — и слезы из очей,
         Как звуки, друг за другом льются.

Казалось бы это напев печального соседа по камере,  а не ангела, однако  эти зуки чудесным образом воскрешают в груди узника "лучших лет надежды и любовь" и рождают любовь к другу по несчастью, превращая эту песню в райскую. Лирический герой не видит узника. Кто знает, не ангел ли решил тайно поддержать  страдающую душу своим пением из-за глухой "стены", отделяющей нас от иного мира. 

Благодаря изысканному зеркальному сравнению звуки, как слезы, — слезы, как звуки возникает  отождествленный образ звуков-слез. Этот утонченный художественный приём восхитил  Белинского: «Эти унылые, мелодические звуки, льющиеся друг за другом, как слеза за слезой; эти слезы, льющиеся одна за другой, как звук за звуком, — сколько в них таинственного, невыговариваемого, но так ясно понятного сердцу. Здесь поэзия становится музыкой: здесь обстоятельство является, как в опере, только поводом к звукам, намеком на их таинственное значение; здесь от случая жизни отнята вся его материальная внешняя сторона...».

Благодаря этому стихотворению мы понимаем, что песня ангела приносящего душу на землю тоже льётся как блаженные слёзы, а слёзы которыми ангел омывает душу, унося её в рай, льются как эта райская песня.

Эту таинственную связь музыки со слезами Лермантов познал в раннем детстве:  «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать» (Эту заметку касающуюся истории создания его стихотворения "Ангел" или "Песнь ангела" Лермонтов написал в 1830 году.)

"Вся поэзия Лермонтова — воспоминание об этой песне, услышанной в прошлой вечности" (Д.С. Мережковский).

"Мать Лермонтова умерла, когда будущему поэту было даже не три года, а меньше двух с половиной лет. Такая повышенная музыкальная впечатлительность в столь раннем возрасте представляет собой, конечно, существенный и верный признак врожденной и большой музыкальности..." (И. Эйгес С.497.) Музыкальности выходящей за рамки только этого мира.   

Необычайную музыкальность Лермонтов унаследовал также от матери, Марии Юрьевны, котрая "была наделена душою музыкальной", как писали о ней. Лермонтов играл на флейте, фортепиано и скрипке. К своей "Казачьей колыбельной" он написал музыку, которая не дошла до нас. Возможно эта музыка была попыткой вспомнить колыбельную его мамы.


        3. Разочарование небесной души в земном

Как быстро такая душа разочаровывается в земном! Кратковременое земное пребывание, полное недосягаемых желаний и мучительных страстей по сравнению с вечной и блаженной Жизнью на небесах представляется душе призрачным, обманчивым. Поэт  таинственно выражает это в стихотворении "Чаша жизни":   

        Мы пьём из чаши бытия
        С закрытыми очами,
        Златые омочив края
        Своими же слезами.

        Когда же перед смертью с глаз
        Завязка упадает,
        И всё, что обольщало нас,
        С завязкой исчезает —

        Тогда мы видим, что пуста
        Была златая чаша,
        Что в ней напиток был — мечта,
        И что она — не наша!

        ("Чаша жизни", 1831)

Упадающая с глаз души завязка - это плоть. Конечно, далеко не всё, что наполняет чашу временной жизни пустая мечта. Поэт имеет в виду суету. Посвятив всю свою жизнь ей, человек в конце жизни понимает, что ничего не приобрёл "...что она — не наша!" Этой призрачной суетной "мечте", наполняющей чашу жизни пустым содержанием в других произведениях противопоставляется вечная реальность небесного бытия, полная блаженства, которая является истинным достоянием души. Лемонтов призывает смело верить в неё  и на неё надеяться:

         Смело  в е р ь   тому, что вечно,
         Безначально, бесконечно,
         Что прошло и что настанет,
         Обмануло иль обманет.

     ("Смело верь тому, что вечно...", 1832)

         Когда б в покорности незнанья
         Нас жить создатель осудил,
         Неисполнимые желанья
         Он в нашу душу б не вложил,
         Он не позволил бы стремиться
         К тому, что не должно свершиться,
         Он не позволил бы искать
         В себе и в мире совершенства,
         Когда б нам   п о л н о г о    б л а ж е н с т в а
         Не должно   в е ч н о   было знать.

         Но чувство есть у нас святое,
         Н а д е ж д а,   бог грядущих дней, —
         Она в душе, где всё земное,
         Живет наперекор страстей;
         Она залог, что есть поныне
         На небе иль в другой пустыне
         Такое место, где   л ю б о в ь
         Предстанет нам, как   а н г е л   н е ж н ы й,
         И где тоски ее мятежной
         Душа узнать не может вновь.

     ("Когда б в покорности незнанья...", 1931)

В "Стансах",  Лермонтов ещё раз открывает нам, что происходит когда спадает завязка с душевных глаз. В этом стихотворении он очень образно  развивает свою мысль об обманчивости земных страстей:

     Мгновенно пробежав умом
     Всю цепь того, что прежде было,-
     Я не жалею о былом:
     Оно меня не усладило.

     Как настоящее, оно
     Страстями бурными облито
     И вьюгой зла занесено,
     Как снегом крест в степи забытый.

     Ответа на любовь мою
     Напрасно жаждал я душою,
     И если о любви пою -
     Она была моей мечтою.

     Как метеор в вечерней мгле,
     Она очам моим блеснула
     И, бывши все мне на земле,
     Как все земное, обманула.

     ("Стансы", 1831)

Начало последнего четверостишия подстать восторгу влюблённого  автора «Песни песней»,

          Как метеор в вечерней мгле,
          Она очам моим блеснула

(Здесь прекрасный метеор символизирует  и возлюбленную и страстную любовь и временную жизнь.)       

а конец - разочарованию мудрого «Екклесиаста»:

          И, бывши все мне на земле,
           Как все земное, обманула.

Как  будто сам Соломон написал эти четыре бессмертные стиха на все времена.
 
А между этим влюблённым восторгом и вселенским разочарованием -  трагедия всей земной жизни. Эта трагедия заключается в том, что человек,  возлагающий все свои надежды только на земное, непременно потерпит их крушение.    



              4. Чем живёт небесная душа на земле?

Она тоскует в земной обители по небесной родине  как Мцыри в душном монастыре. Подобно ему она знает
 
         «Одну — но пламенную страсть...»

Снова увидеть утраченную небесную отчизну и услышать её песнопения.

Мцыри - это земная тень такой души, неприкаянно скитающейся по земле. А песня золотой рыбки в этой поэме это отзвук чудной мелодии Небес:

    «О милый мой! не утаю,
    Что я тебя люблю,
    Люблю как вольную струю,
    Люблю как жизнь мою…»

 ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Как Мцыри душа поэта в минуты вдохновенных озарений постепенно вспоминает  места своего прежнего небесного пребывания, о которых будет сказано чуть позже. Она готова возвратиться туда даже ценою смерти. Так в посвящении к поэме "Ангел смерти"  Поэт обращается к своей кузине Александре Михайловне Верещагиной:

     Я дни мои влачу, тоскуя
     И в сердце образ твой храня,
     Но об одном тебя прошу я:
     Будь ангел смерти для меня.

     Явись мне в грозный час страданья,
     И поцелуй пусть будет твой
     Залогом близкого свиданья
     В стране любви, в стране другой!

     ("Ангел смерти", 1931, поэту 17 лет)

Так  властно его манит небесная "страна любви"!

Эта тоска по звукам небесных высот отражается не толко в поэме "Мцыри", но и в стихотворении «Еврейская мелодия», посвящённом библейскому  сюжету о царе Сауле, от которого отступил Святой Дух. Душа так же тоскует на земле о небесной мелодии рая, и хочет услышать её снова как царь Саул, который утратив благодать Святого Духа, просит Давида игрой на арфе пробудить в его душе звуки рая:

      Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
      Вот арфа золотая:
      Пускай персты твои, промчавшися по ней,
      Пробудят в струнах звуки рая.
      И если не навек надежды рок унес,
      Они в груди моей проснутся,
      И если есть в очах застывших капля слез, —
      Они растают и прольются.

        («Еврейская мелодия», 1836)




       5. Искушения избранной души в этом мире и их преодоление

У такой великой души и искушения бывают  поистине великими, как мы это видим в поэме «Демон». В лице Демона такая душа имеет серьёзного противника. Обещания которые даёт Демон Тамаре невероято соблазнительны:

        Тебя я, вольный сын эфира,
        Возьму в надзвездные края;
        И будешь ты царицей мира,
        Подруга первая моя;
        Без сожаленья, без участья
        Смотреть на землю станешь ты,
        Где нет ни истинного счастья,
        Ни долговечной красоты,

        Пучину гордого познанья
        Взамен открою я тебе.
        Толпу духов моих служебных
        Я приведу к твоим стопам;
        Прислужниц легких и волшебных
        Тебе, красавица, я дам;
        И для тебя с звезды восточной
        Сорву венец я золотой;
        Возьму с цветов росы полночной;
        Его усыплю той росой;
        Лучом румяного заката
        Твой стан, как лентой, обовью,
        Дыханьем чистым аромата
        Окрестный воздух напою;
        Всечасно дивною игрою
        Твой слух лелеять буду я;
        Чертоги пышные построю
        Из бирюзы и янтаря;
        Я опущусь на дно морское,
        Я полечу за облака,
        Я дам тебе все, все земное —
        Люби меня!..

Душа Тамары была не в силах противостоять этим искушениям.

Но Лермонтов преодолевает их  ("Кто близ небес, тот не сражен земным" "1831 июня 11 дня").

Потому что Демон не может дать небесной  душе самого главного: божественной музыки, воспоминанием о которой  живёт она, и для которой "сотканы" её струны. Всё что Демон обещает дать не может и отдалённо сравниться с ней. Великая сила этой божественной музыки такова, что и в самом Демоне она вызывает "Тоску любви, ее волненье" и  покорённый ею он роняет на землю свою огненную слезу.

       И вот средь общего молчанья
       Чингура; стройное бряцанье
       И звуки песни раздались;
       И звуки те лились, лились,
       Как слезы, мерно друг за другом;
       И эта песнь была нежна,
       Как будто для земли она
       Была на небе сложена!
       Не ангел ли с забытым другом
       Вновь повидаться захотел,
       Сюда украдкою слетел
       И о былом ему пропел,
       Чтоб усладить его мученье?..
       Тоску  л ю б в и,   ее  в о л н е н ь е
       Постигнул Демон в первый раз;
       Он хочет в страхе удалиться...
       Его крыло не шевелится!
       И, чудо! из померкших глаз
       Слеза тяжелая катится...
       Поныне возле кельи той
       Насквозь прожженный виден камень
       Слезою жаркою, как пламень,
       Нечеловеческой слезой!..

В этой ключевой сцене Ангел, который в самом начале этой божественной Мистерии принёс на землю молодую душу, является ей снова с небесной песней, подобной той первой. И Демон догадыватся об этом:

       Не ангел ли с забытым другом
       Вновь повидаться захотел,
       Сюда украдкою слетел
       И о былом ему пропел,
       Чтоб усладить его мученье?..

Предчувствие его не обмануло:

       Он входит, смотрит — перед ним
       Посланник рая, херувим,
       Хранитель грешницы прекрасной,
       Стоит с блистающим челом
       И от врага с улыбкой ясной
       Приосенил ее крылом;

                <...>

       Злой дух коварно усмехнулся;
       Зарделся   р е в н о с т и ю   взгляд;
       И вновь в душе его проснулся
       Старинной ненависти яд.

Демон так сильно ревнует Тамару к херувиму ещё и потому, что  он, по своему "любя" её, не может дать ей этой благодатной музыки, которой  живёт её чистая душа, как когда-то ею жил и он сам. Гордость, которой он теперь дышит, рождает холодность, равнодушие, презрение, зависть, ревность, ненависть. Эти струны его внутреннего мира не могут породить звуков небесной гармонии. Они теперь порождают лишь гордые слова злобы, уверенной в своём торжестве?

    «На сердце, полное гордыни,
     Я наложил печать мою;
     Здесь больше нет твоей святыни,
     Здесь я владею и люблю!»

В этих словах Демона несмотря на  красоту тройственого созвучия "мою", "владею" и "люблю", нет  небесной гармонии из-за тяжеловесности слов "гордыни"  "наложил печать мою". Они давят как могильная плита.

Преодоление лермонтовской душой искушения ярче всего отразилось в конце поэмы  именно в тех словах, которые произносит ангел, забирающий душу  небесной избранницы в рай. (Они были приведены выше.) Будучи творцом поэмы, Лермонтов  отверг  искушение отдать душу Тамары демону, проявив к ней милосердие как и его Творец. Ничего нет прекраснее милосердия Небес, прощающего Тамаре её минутную человеческую слабость. Это милосердие Божественой любви побеждает всё. Любое искушение, любой грех. И Лермонтов это  исповедал в своей поэме.

Кроме того душа Поэта подобно Мцыри с ужасом остановилась перед бездной падения злого духа, заглянув в неё:

      Я поднял голову мою...
      Я осмотрелся; не таю:
      Мне стало  с т р а ш н о;   на краю
      Грозящей бездны я лежал,
      Где выл, крутясь, сердитый вал;
      Туда вели ступени скал;
      Но лишь злой дух по ним шагал,
      Когда, низверженный с небес,
      В подземной пропасти исчез.

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Что же противопоставляет она этой бездне в следующей строфе таинственной поэмы? Божий сад, который видит Мцыри на земле:

      Кругом меня цвел божий сад;
      Растений радужный наряд
      Хранил следы небесных слез,
      И кудри виноградных лоз
      Вились, красуясь меж дерев
      Прозрачной зеленью листов;
      И грозды полные на них,
      Серег подобье дорогих,
      Висели пышно, и порой
      К ним птиц летал пугливый рой.
      И снова я к земле припал
      И снова вслушиваться стал
      К волшебным, странным голосам;
      Они шептались по кустам,
      Как будто речь свою вели
      О тайнах неба и земли;
      И все природы голоса
      Сливались тут; не раздался
      В торжественный хваленья час
      Лишь человека гордый глас.
      Все, что я чувствовал тогда,
      Те думы — им уж нет следа;
      Но я б желал их рассказать,
      Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
      В то утро был небесный свод
      Так чист, что   а н г е л а   полет
      Прилежный взор следить бы мог;
      Он так прозрачно был глубок,
      Так полон ровной синевой!
      Я в нем глазами и душой
      Тонул, пока полдневный зной
      Мои мечты не разогнал,
      И жаждой я томиться стал.

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

В природных красотах Кавказа как в раскрытой книге  он "прочитал" страницы посвящённые  аду и  раю и выбрал рай, в котором нет места не только  демонической, но и человеческой гордости поэтому там

      "не раздался
      В торжественный хваленья час
      Лишь человека гордый глас.

Вся земная природа становится для такой души чудным божьим Храмом:

      Я видел горные хребты,
      Причудливые, как мечты,
      Когда в час утренней зари
      Курилися,  к а к   а л т а р и,
      Их выси в небе голубом,
      И облачко за облачком,
      Покинув тайный свой ночлег,
      К востоку направляло бег —
      Как будто белый  к а р а в а н
      Залетных птиц из дальних стран!
      Вдали я видел сквозь туман,
      В снегах, горящих, как алмаз,
      Седой незыблемый Кавказ;
      И было сердцу моему
      Легко, не знаю почему.
      Мне тайный голос говорил,
      Что некогда и я там жил,
      И стало в памяти моей
      Прошедшее ясней, ясней...

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Эта вдохновенная исповедь Мцыри перекликается с восторжеенными стихами Поэта о Кавказе:

     Синие горы Кавказа, приветствую вас!
     вы взлелеяли детство мое;
     вы носили меня на своих одичалых хребтах,
     облаками меня одевали,
     вы к небу меня приучили,
     и я с той поры все мечтаю об вас да о небе.
     П р е с т о л ы   п р и р о д ы,  с которых как дым улетают громовые тучи,
     кто раз лишь на ваших вершинах  Т в о р ц у    п о м о л и л с я,
     тот жизнь презирает,
     хотя в то мгновенье гордился он ею!..

(Речь идёт о презрении ко временной суетной жизни по сравнению с жизнью вечной)

Даже сам воздух гор в своём стихотворении Поэт уподобляет  детской молитве:

         Воздух там чист, как молитва ребенка;

Какие же воспоминанья воскресают в этой небесной душе при созерцании божественного сада природы и горных высот Кавказа, курящихся как алтари?

       И лучших дней воспоминанья
       Пред ним теснилися толпой;
       Тех дней, когда в жилище света
       Блистал он, чистый   х е р у в и м,
       Когда бегущая комета
       Улыбкой ласковой привета
       Любила поменяться с ним,

       Когда сквозь вечные туманы,
       Познанья жадный, он следил
       Кочующие  к а р а в а н ы
       В пространстве брошенных светил;
       Когда он верил и любил,
       Счастливый первенец творенья!
       Не знал ни злобы, ни сомненья,

                <...>
 
        И много, много... и всего
        Припомнить не имел он силы!

Так две поэмы таинственно перекликаются друг с другом как Земля с Небом. ( При этом земное отражается в небесном, а небесное в земном: караваны облаков в караванах светил).

Кто так вдохновенно вспоминает своё небесное существование? Романтизированный Демон, или  душа самого поэта по чудному божественному промыслу оказавшаяся среди первозданных красот Кавказа, напомнивших ей о горнем мире? 

Лермонтов преодолел своё юношеское искушение романтизировать демоническое начало в последней редакции поэмы "Демон", в которой образ падшего ангела  обретает своё истинное  лицо, отталкивающее своей злобностью. Оно  вызывает ужас и отвращение:

          Пред нею снова он стоял,
          Но, боже! — кто б его узнал?
          Каким смотрел он злобным взглядом,
          Как полон был смертельным ядом
          Вражды, не знающей конца, —
          И веяло могильным хладом
          От неподвижного лица.

 А в "Сказке для детей" поэт и сам открыто сказал  о преодолении этого искушения:

        Кипя огнем и силой юных лет,
        Я прежде пел про демона инова:
        То был безумный, страстный, детский бред.

                <...>

        Мой юный ум, бывало, возмущал
        Могучий образ. — Меж иных видений
        Как царь, немой и гордый, он сиял
        Такой волшебно-сладкой красотою,
        Что было страшно.... и душа тоскою
        Сжималася — и этот дикий бред
        Преследовал мой разум много лет...
        Но я, расставшись с прочими мечтами
        И от него отделался — стихами.

         ("Сказке для детей", 1839)

Но поскольку Лермонтов жил поэзией,  то "отделался стихами"  от этого образа он в нелёгкой борьбе. Великие искушения душа Лермонтова преодолела в жестокой борьбе, которая таинственно отразилась в  битве Мцыри с барсом.

Это преодоление великого искушения душою Поэта для большинства современников Лермонтова и для последующих поколений читателей осталось незамеченным. Так для Белинского он был прежде всего певцом Демона. Поэтому стихотыворение "Ангел" он считал незрелым.

Многие читатели и исследователи творчества Лермонтова  были введены в заблуждение тем, что изначально образ Демона и Печорина были задуманы Лермонтовым как символические автопортреты самого себя (романтический и реалистический). Лермонтов на ранней стадии творчества  действительно идентифицировал себя с ними.

Однако со временем в ходе твоческого самоосознания они стали играть  самостоятельную роль. Демон стал символом  искушающей душу поэта гордыни, а Печорин символом разрушительной силы  души, не нашедшей своего высокого призвания. И тот и другой стили предупреждением последующим поколениям.

Сам поэт будучи гениальным поэтом, очень талантливым художником  и музыкантом, видел своё высшее предназначение в поэзии и пророческом даре своей души, способной приоткрыть современникам и будущим поколениям завесу над великой Мистерией человеческой души. И хотя  служба в действующей армии казалось бы не давала ему всецело посвятить себя этому призванию, он чудесным образом успел это сделать...   


                6. Свойства небесной души

В борьбе с искушениями и в преодолении их проявляются лучшие свойства лермонтовской души. В стихотворении Лермонтова "Парус" (1832) нам таинственно открываются эти свойства.

Его душа одинока в этом мире как "парус одинокой в тумане моря голубом." Белизна паруса говорит о чистоте души. (Сравние: "Душа бела" в стихотворении "Ребенка милого рожденье...", 1939). 

Она мечтательная, потому что парус это прежде всего символ романтической мечты.

Она трепетно наполняется впечатлениями, страстями или благодатью как парус ветрами и движет человеком как надувшееся "ветрило" лодкой.

Она как и он странница в этом мире:

     Что ищет он в стране далекой?
     Что кинул он в краю родном?

Она предоставлена безжалостным стихиям мира сего и его страстям, которые стремятся её погубить:

       Играют волны, ветер свищет,
       И мачта гнется и скрыпит;

Но это ничуть не пугает её.

И самое главное: она не как все другие души, которые ищут либо земного счастья, либо от него бегут, утратив веру в него как Онегин "Я думал воля и покой замена счастью..." (А.С. Пушкин):

         Увы! - он счастия не ищет
         И не от счастия бежит! -

В своей инаковости эта душа кажется мирскому уму противоречивой и безрассудной, в какой-то степени даже безумной, что видно из последнего четверостишия:

       Под ним струя светлей лазури,
       Над ним луч солнца золотой: -
       А он, мятежный, просит бури,
       Как будто в бурях есть покой!

Однако это "безумие" продиктовано её неудовлетворённостью земным. Она находится в вечном поиске. И море здесь не только образ земных стихий и страстей, но и сфера её поиска. Приземлённый разум не может понять, что её не устраивает на спокойном берегу и что она ищет в "море"! Какой бури она "хочет" и "просит"? Буря для неё это испытание, это борьба, в которой проявляются лучшие свойства души: искренность, мужество, благородство, стойкость, преданость своим идеалам.

Эта душа - максималистка, в своём экстремальном поике она целеустремлённа, настойчива, и безумно храбра. Её мятеж направлен против мира сего с его прагматичной приземлённостью и мелкой расчётливостью, против ханжества, притворства, приспособленчества и лицемерия.

       Восстал он против мнений света 
       Один как прежде...
 
Эта душа-парус находится в поисках  в высшейстепени чудесного, запредельного:

      Моя душа, я помню, с детских лет
      Чудесного искала.


Она сродни ангельской как парус, с которым  сравнивается ангел в раннем варианте поэмы "Демон":

        «Как парус над бездной морской,
        Как под вечер златая звезда
        Явился мне ангел святой –
        Не забуду его никогда.

Каким идеалом  руководствуется его душа, подобная мятежному парусу,  в своём поиске?

         Но чувство есть у нас святое,
         Надежда, бог грядущих дней, —
         Она в душе, где всё земное,
         Живет наперекор страстей;
         Она залог, что есть поныне
         На небе иль в другой пустыне
         Такое место, где  л ю б о в ь
         Предстанет нам, как  а н г е л   н е ж н ы й,
         И где тоски ее мятежной
         Душа узнать не может вновь.


Душа надеется и верит в свой идеал любви, которая в своё время "Предстанет нам, как  а н г е л   н е ж н ы й", потому что она сама  нежна как любовь:


        Так! ты его не любишь..... тайной властью
        Прикована ты вновь
        К душе печальной, незнакомой счастью,
        Но  н е ж н о й   как  л ю б о в ь .

         ("Сентября 28", 1831)

Наконец, душа эта откровенно признаётся в своём самом сильном  чувстве, которое властно владеет ею:

        Я не могу любовь определить,
        Но это страсть сильнейшая!— любить
        Необходимость мне; и я любил
        Всем напряжением душевных сил.

         (1831-го, июня 11 дня)

Драгоценнейшее из всех душевных свойств, - смирение, которое эта пламенно любящая Душа обрела на земле,  таинственно открывается спустя девять лет после написания "Паруса" в стихотворении "Листок" (1841). Дубовому листку, скитающемуся в этом мире, негде приклонить свою главу.

         Дубовый листок оторвался от ветки родимой
         И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
         Засох и увял он от холода, зноя и горя
         И вот, наконец, докатился до Черного моря,

Здесь вновь появляется образ бури, которой душа искала в "Парусе".  И эта буря по промыслу Божию произвела свое суровое, но благотворное действие. Душа обрела смирение. С такой смиренной искренностью о себе не писал ещё ни один поэт.

        ..."Я бедный листочек дубовый,
        До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
       
        Один и без цели по свету ношуся давно я,
        Засох я без тени, увял я без сна и покоя."

Это стихотворение - восхитительная притча о душе, которая пройдя через жестокие испытания, обрела наконец смирение. В чём выражается это смитрение? Прежде всего в её кроткой просьбе,  похожей на мольбу, обращённую к чинаре: "Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных".

Гордый мир (свет) в лице Чинары не принимает её, равнодушно отталкивает.

        У Черного моря чинара стоит молодая;
        С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;
        На ветвях зеленых качаются райские птицы;
        Поют они песни про славу морской царь-девицы,
       
        И странник прижался у корня чинары высокой;
        Приюта на время он молит с тоскою глубокой,
        И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,
        До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
       
        Один и без цели по свету ношуся давно я,
        Засох я без тени, увял я без сна и покоя.
        Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,
        Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».

        «На что мне тебя? — отвечает младая чинара, —
        Ты пылен и желт, — и сынам моим свежим не пара.
        Ты много видал — да к чему мне твои небылицы?
        Мой слух утомили давно уж и райские птицы.
       
        Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!
        Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;
        По небу я ветви раскинула здесь на просторе,
        И корни мои умывает холодное море»

             ("Листок", 1941 Стихотворение написано в год ухода, поэту неполные 27 лет)      

А того кого отвергает гордый мир, принимат смиренный Бог.




     7. Предельная искренность и огромная сила  душевного чувства, находящие своё выражение в творчестве Поэта


Душа Поэта отличается предельной искренностью и огромной силой чувства, которые находят выражение в его поэзии. Этим Лермонтов заметно выделяется в мировой поэзии.

Эта искренность и сила чувства проявляется и в материнской любви, которая   наполняет своей нежностью "Казачью колыбельную песню":

        Спи, младенец мой прекрасный,
        Баюшки-баю.
        Тихо смотрит месяц ясный
        В колыбель твою.
        Стану сказывать я сказки,
        Песенку спою;
        Ты ж дремли, закрывши глазки,
        Баюшки-баю.

        <...>

        Дам тебе я на дорогу
        Образок святой:
        Ты его, моляся Богу,
        Ставь перед собой;
        Да, готовясь в бой опасный,
        Помни мать свою…
        Спи, младенец мой прекрасный,
        Баюшки-баю.

 И  в пламенной готовности души тут же ответить на искренние чувства любящего сердца, оставив даже молитву и поле боя:

        Есть речи – значенье
        Темно иль ничтожно,
        Но им без волненья
        Внимать невозможно.

        Как полны их звуки
        Безумством желанья!
        В них слёзы разлуки,
        В них трепет свиданья.

        Не встретит ответа
        Средь шума мирского
        Из пламя и света
        Рождённое слово;

        Но в храме, средь боя
        И где я ни буду,
        Услышав, его я
        Узнаю повсюду.

        Не кончив молитвы,
        На звук тот отвечу,
        И брошусь из битвы
        Ему я навстречу.

И в страстном потоке клятв влюблённого...

       Клянусь полночною звездой,
      Лучом заката и востока,
      Властитель Персии златой
      И ни единый царь земной
      Не целовал такого ока;

Так восторженно говорит о Тамаре в поэме "Демон" повествователь, а в клятвах, которми затем Поэт наделяет Демона слышится на самом деле любовный восторг его  собственной души. Так страстно в своей любви ни до Лермонтова, ни после него  ещё никто  не клялся:

     Клянусь я первым днем творенья,
     Клянусь его последним днем,
     Клянусь позором преступленья
     И вечной правды торжеством.
     Клянусь паденья горькой мукой,
     Победы краткою мечтой;
     Клянусь свиданием с тобой
     И вновь грозящею разлукой.
     Клянуся сонмищем духов,
     Судьбою братии мне подвластных,
     Мечами ангелов бесстрастных,
     Моих недремлющих врагов;
     Клянуся небом я и адом,
     Земной святыней и тобой,
     Клянусь твоим последним взглядом,
     Твоею первою слезой,
     Незлобных уст твоих дыханьем,
     Волною шелковых кудрей,
     Клянусь блаженством и страданьем,
     Клянусь любовию моей:
     Я отрекся от старой мести,
     Я отрекся от гордых дум;
     Отныне яд коварной лести
     Ничей уж не встревожит ум;
     Хочу я с небом примириться,
     Хочу любить, хочу молиться,
     Хочу я веровать добру.
     Слезой раскаянья сотру
     Я на челе, тебя достойном,
     Следы небесного огня —
     И мир в неведенье спокойном
     Пусть доцветает без меня!

"Как много говорит  самый стих о личности его творца, о его характере, о его страсти!" - отмечает И.Л. Андронников.  Эта клятва "исполнена такой завораживающей, такой неотразимой и бурной страсти", - продолжает он. Причём это сильное чувство, захватившее всю душу, обращает её к добру, преображает её.

А какая невыразимая  печаль по утраченной возлюбленной  изливается в его "Утёсе"! Эти чувства настолько сильны в поэте, и настолько его переполняют, что он наделяет ими окружающую его природу, и она  начинает  жить в его стихах всей полнотой этих невероятно сильных чувств:

        Ночевала тучка золотая
        На груди утеса-великана;
        Утром в путь она умчалась рано,
        По лазури весело играя;

        Но остался влажный след в морщине
        Старого утеса. Одиноко
        Он стоит, задумался глубоко,
        И тихонько плачет он в пустыне.

Эти сильные чувства проявляются и в дикой ревности к изменившей возлюбленной и в ненависти к сопернику в стихотворении "Свидание".

И в тайном раскаянии и жалости к женщинам, которым он с такой легкомысленной неосторожностью причинил столько боли и душевных страданий ("Морская царевна")...

Кому ещё было так одиноко, скучно и грусно в этом мире как душе Поэта:

      И скучно и грустно, и некому руку подать
      В минуту душевной невзгоды...


В проявлении своих необыкновенно сильных чувств эта душа полна не только светлых вдохновений, но и трагических противоречий, роковых страстей  и жестоких  ошибок, однако есть Нечто, что помогает ей преодолеть их и найти правильный путь.



                8. Идеал правды, помогающий преодолеть все искушения

Что помогает Лермонтову победить эти  искушения на пути его души в небесную отчизну? Идеал Всемогущего Творца  и Его Божественной Правды, ради которой этот мир  был создан Им. Как божественное "святое вечности зерно" живёт этот идеал в сердце поэта:
 

        Мой дом везде, где есть небесный свод,
        Где только слышны звуки песен,
        Всё, в чем есть искра жизни, в нём живёт,
        Но для поэта он не тесен.

        До самых звезд он кровлей досягает
        И от одной стены к другой
        Далёкий путь, который измеряет
        Жилец не взором, но душой,

        Есть   ч у в с т в о   п р а в д ы   в сердце человека,
        Святое вечности зерно:
        Пространство без границ, теченье века
        Объемлет в краткий миг оно.

        И Всемогущим мой прекрасный дом
        Для чувства этого построен,
        И осужден страдать я долго в нём
        И в нём лишь буду я спокоен.

        (Мой дом,  1830 или 1831, поэту 16 лет)

Чувство правды - это искра Божия в человеке. Именно она делает поэта таким искренним.  Оно не знает временных и пространственных границ. Оно дух истины, пребывающий в человеке.

         Пространство без границ, теченье века
         Объемлет в краткий миг оно.




         9. "Как некий   х е р у в и м"

Читая чудесные творения  лермонтовского гения, мы вспоминаем пушкинские стихи:

       ...Как некий   х е р у в и м *,
       Он несколько занес нам песен райских,
       Чтоб, возмутив бескрылое желанье
       В нас, чадах праха, после улететь!

Пушкинский Сальери говорит так о Моцарте. Но  к Лермонтову эти слова подходят ещё больше.

В своих "песнях" он как херувим  дарит нам на несколько мгновений свой небесный  слух и  зрение, чтобы  и мы получили возможность заглянуть его чудными очами  в иной, горний мир,  и услышать его неземные  напевы. Он  посвящает  нас в  святая святых: в свои воспоминания:

       И лучших дней воспоминанья
       Пред ним теснилися толпой;
       Тех дней, когда в жилище света
       Блистал он, чистый   х е р у в и м,
       Когда бегущая комета
       Улыбкой ласковой привета
       Любила поменяться с ним,
       Когда сквозь вечные туманы,
       Познанья жадный, он следил
       Кочующие караваны
       В пространстве брошенных светил;
       Когда он верил и любил,
       Счастливый первенец творенья!
       Не знал ни злобы, ни сомненья...


Что делал он в том мире?

         О Боге великом он пел, и хвала
         Его непритворна была.

(Уже само ангельское имя Лермонтова «Михаил» воспевает Бога, потому что оно означает «Кто как Бог?»)

Как писал Д.С. Мережковский: "Чувство незапамятной давности, древности — «веков бесплодных ряд унылый» — воспоминание земного прошлого сливается у него с воспоминанием прошлой вечности, таинственные сумерки детства с еще более таинственным всполохом иного бытия, того, что было до рождения".

Такого мы не видели и не слышали ни  в "Раю" Данте, ни в "Потерянном рае"   Мильтона, ни в «Фаусте» Гёте! Здесь нечто большее. Кто-то возразит: "Но ведь это, не считая последнего двустишия, - воспоминания лермонтовского демона!" Ничуть. Лермонтов живописует красоту небесного  мира ангельскими, благодатными красками. Он восхищается в отличии от Демона  чудным величием божьего творения! Это чувствуется в каждом стихе. Так что, читая  хочется воскликнуть: «Остановись мгновенье, ты прерасно!»

Более того его светлая душа тайно отражается  в образе херувима, который как небесный  рыцарь старается защитить Тамару от искушений Демона:

     Он входит, смотрит — перед ним
     Посланник рая, херувим,
     Хранитель грешницы прекрасной,
     Стоит с блистающим челом
     И от врага с улыбкой ясной
     Приосенил ее крылом;
     И луч божественного света
     Вдруг ослепил нечистый взор,
     И вместо сладкого привета
     Раздался тягостный укор:

     «Дух беспокойный, дух порочный,
     Кто звал тебя во тьме полночной?
     Твоих поклонников здесь нет,
     Зло не дышало здесь поныне;
     К моей любви, к моей святыне
     Не пролагай преступный след...»

Поэтому «мир сей», пронизанный притворной святостью и тайным грехом, не мог его вынести, и злобно гнал небесного Поэта, завистливо шипя ему вослед как  Сальери:

       «Так улетай же! чем скорей, тем лучше».

А немногие родственные ему души благодарно  отвечали ему песней Тамары:

         «Как парус над бездной морской,
        Как под вечер златая звезда
        Явился мне ангел святой –
        Не забуду его никогда.

        К другой он летел иль ко мне,
        Я б напрасно старалась узнать.
        Быть может то было во сне...
       О! Зачем должен сон исчезать?

        <...>

        Виновата я быть не должна:
        Я горю не любовью земной;
        Чиста как мой ангел она,
        Мысль о нём неразлучна с Тобой!


        Он отблеск величий Твоих
        Ты украсил лицо его Сам.
        Явился он мне лишь на миг,-
        Но за вечность тот миг не отдам»

         («Песня монахини» из поэмы «Демон». Вариант поэмы 1832 года, поэту 18 лет)

Не случайно Лермонтов сравнивает Тамару, а с ней и каждую родственную ему душу не от мира сего тоже с херувимом:

        Глядит, Тамара перед ним
        Мила как первый  х е р у в и м,
        Как первая звезда творения...


Более того, благословляя родившегося ребёнка, он желает и ему быть в правде твёрдым "как божий херувим":


        Ребенка милого рожденье
        Приветствует мой запоздалый стих.
        Да будет с ним благословенье
        Всех ангелов небесных и земных!

        Да будет он отца достоин,
        Как мать его, прекрасен и любим;
        Да будет дух его спокоен
        И в правде тверд, как  б о ж и й   х е р у в и м !

     ("Ребенка милого рожденье...", 1939)

В этом стихотворении он за два года до своего ухода по-ангельски благословляет   родившегося у Лопухина сына, а в его лице и каждого ребёнка приходящего в этот мир.



           10. Душа не от мира сего это душа ищущая в себе образ Божий  («Я — или Бог — или никто!»)

Лермонтов  очень рано почувствовал, что душа его  не принадлежит этому миру,  что она «гонимый миром странник», ведь мир завидует таким душам и  преследует  их:
 
         Нет, я не Байрон, я другой,
        Еще неведомый избранник,
        Как он,   г о н и м ы й    м и р о м     странник,
        Но только с русскою душой.

«С русскою душой», ищущей Бога,  о которой так глубоко  поведал Ф.М.  Достоевский* и Николай Бердяев.

         Я раньше начал, кончу ране,
        Мой ум не много совершит;
        В душе моей, как в океане,
        Надежд разбитых груз лежит.
        Кто может, океан угрюмый,
        Твои изведать тайны? Кто
        Толпе мои расскажет думы?
        Я — или Бог — или никто!

         (1832, поэту около 18 лет)

О чём её тайные думы?  Как видно из последнего стиха, его душа с юности мечтает о том, чтобы обрести  в себе утраченный  образ Божий. На меньшее она не согласна! Всё или ничего!

-----------

 * "Великое томление, неустанное богоискание заложено в русской душе, и сказалось оно на протяжении целого столетия. Богоискатели отражали наш мятежный, враждебный всякому мещанству дух" (Николай Бердяев).



               11. Отзвуки утраченной небесной гармонии улавливаемые душой на земле

Но на земле его душа  лишь изредка находит  отзвук утраченной небесной гармонии и видит Бога: 

        Когда волнуется желтеющая нива,
        И свежий лес шумит при звуке ветерка,
        И прячется в саду малиновая слива
        Под тенью сладостной зеленого листка;

        Когда, росой обрызганный душистой,
        Румяным вечером иль утра в час златой,
        Из-под куста мне ландыш серебристый
        Приветливо кивает головой;

        Когда студеный ключ играет по оврагу
        И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
        Лепечет мне таинственную сагу
        Про мирный край, откуда мчится он, —

        Тогда смиряется души моей тревога,
        Тогда расходятся морщины на челе, —
        И счастье я могу постигнуть на земле,
        И в небесах я вижу Бога...

         ("Когда волнуется желтеющая нива...", 1837, поэту 23 года)

Только чистая как ангел детская душа, способная отразить в себе  образ Божий, может увидеть в небесах Бога. Ведь  подобное познётся подобным. ( «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»)  Знаменательно, что пишет он это стихотворение находясь в камере под арестом.

Его по-детски чистая душа видит не только Бога в небесах, но и Его ангелов на земле, и делится с нами этим чудесным вИдением. Вот ещё одно из самых трогательных:

       Уж за горой дремучею
       Погас вечерний луч,
       Едва струей гремучею
       Сверкает жаркий ключ;
       Сады благоуханием
       Наполнились живым,
       Тифлис объят молчанием,
       В ущельи мгла и дым.
       Летают сны-мучители
       Над грешными людьми,
       И ангелы-хранители
       Беседуют с детьми.

       ("Свиданье", 1841 за несколько месяцев до смерти поэта)

Это чудесное видение и слышанье является отблеском прежнего небесного восприятия его души, которым  поэт наделяет  своих героев:   

       Я часто ангелов видал
       И громким песням их внимал,
       Когда в багряных облаках
       Они, качаясь на крылах,
       Все вместе славили Творца,
       И не было хвалам конца.

            ("Азраил", 1831, поэту 17 лет)

Вот ещё один такой отблеск этого видения в поэме "Мцыри", где послушник, альтер эго Лермонтова  являет нам земную тень души, ищущей своего Небесного отечества.

       В то утро был небесный свод
       Так чист, что ангела полет
       Прилежный взор следить бы мог;
       Он так прозрачно был глубок,
       Так полон ровной синевой!
       Я в нем глазами и душой
       Тонул, пока полдневный зной
       Мои мечты не разогнал,
       И жаждой я томиться стал.

         ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)


Незадолго до своей смерти Поэт  мечтает о прежнем безмятежно райском состоянии своей  души, которое он сравнивает с блаженным сном.

      Я б хотел забыться и заснуть!

      Но не тем холодным сном могилы…
      Я б желал навеки так заснуть,
      Чтоб в груди дремали жизни силы,
      Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

      Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
      Про любовь мне сладкий голос пел,
      Надо мной чтоб вечно зеленея
      Темный дуб склонялся и шумел.

(начало июня 1841, за месяц с небольшим до смерти)

Этот сладкий голос поющий ему во сне о любви, напоминает песнь ангела, который принёс его младую душу в этот мир.  А тёмный  дуб, который склоняясь  шумит над ним,  навевает воспоминание «о блаженстве безгрешных духов   // П о д    к у щ а м и     райских   с а д о в ». Так в  последней лермонтовской мечте смутно улавливается  чудесный отзук той самой первой ангельской песни.  Свидетельство тому начало стихотворения:

         «Выхожу один я на дорогу;
         Сквозь туман кремнистый путь блестит;
         Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
         И звезда с звездою говорит.»

Если в стихотворениии «Когда волнуется желтеющая нива...» поэт в момент душевного умиротворения видит  в небесах Бога, то здесь он слушает Его вместе с пустыней  точнее пустыня его души  внимает своему Творцу.  И от этого в ней пробуждается давнее желание.


       12. Неодолимая тяга к небесному

Лермонтов имел с ранней юности неодолимую тягу к небесному, которую он очень ярко выразил в своём стихотворении "Небо и звёзды":

         Чисто вечернее небо,
         Ясны далёкие звёзды,
         Ясны, как счастье ребёнка;
         О! для чего мне нельзя и подумать:
         Звёзды, вы ясны, как счастье моё!
 
         Чем ты несчастлив?-
         Скажут мне люди.
         Тем я несчастлив,
         Добрые люди, что звёзды и небо-
         Звёзды и небо!- а я человек!...
         
         Люди друг к другу
         Зависть питают,
         Я же, напротив,
         Только завидую звёздам прекрасным,
         Только их место занять бы желал.

         («Небо и звезды», 1831, поэту 17 лет)
 
Я не знаю ни одного другого поэта, в котором было бы такое сильное желание стать  небесной звездой, «ясной как счастье ребёнка». Звёзды у поэта живые и очень похожи на ангелов, более того они находятся в радостном общении с ними. Говоря о том, что звёзды ясны как счастье его, он выказывает свою непосредственную детскую сущность, ведь  "Ясны далёкие звёзды <...> как счастье ребёнка".



    13. Предвидение избранной душой трагического будущего России.

Душе не от мира сего свойственно заглядывать в будущее. Это ярче всего выразилось в лермонтовском стихотворении  "Предсказание":

 
        Настанет год, России черный год,
        Когда царей корона упадет;
        Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
        И пища многих будет смерть и кровь;
        Когда детей, когда невинных жен
        Низвергнутый не защитит закон;
        Когда чума от смрадных, мертвых тел
        Начнет бродить среди печальных сел,
        Чтобы платком из хижин вызывать,
        И станет глад сей бедный край терзать;
        И зарево окрасит волны рек:
        В тот день явится мощный человек,
        И ты его узнаешь — и поймешь,
        Зачем в руке его булатный нож:
        И горе для тебя! — твой плач, твой стон
        Ему тогда покажется смешон;
        И будет все ужасно, мрачно в нем,
        Как плащ его с возвышенным челом.

        ("Предсказание" 1830, поэту 16 лет)

Такая душа имеет на земле судьбу близкую судьбе пророка. Непонимание людей, их презрение и преследование сопутствует ей. Это очень выразитльно показано в стихотворении Лермонтова  "Пророк":


        С тех пор как вечный судия
        Мне дал всеведенье пророка,
        В очах людей читаю я
        Страницы злобы и порока.

        Провозглашать я стал любви
        И правды чистые ученья —
        В меня все ближние мои
        Бросали бешено каменья.

        Посыпал пеплом я главу,
        Из городов бежал я нищий,
        И вот в пустыне я живу,
        Как птицы, даром божьей пищи.

        Завет предвечного храня,
        Мне тварь покорна там земная.
        И звезды слушают меня,
        Лучами радостно играя.

        Когда же через шумный град
        Я пробираюсь торопливо,
        То старцы детям говорят
        С улыбкою самолюбивой:

        «Смотрите: вот пример для вас!
        Он горд был, не ужился с нами:
        Глупец, хотел уверить нас,
        Что бог гласит его устами!

        Смотрите ж, дети, на него:
        Как он угрюм, и худ, и бледен!
        Смотрите, как он наг и беден,
        Как презирают все его!»

         ("Пророк", 1841, незадолго до  трагического ухода, поэту неполные 28 лет)

В этом стихотворении душа снова вспоминает своё жилище света, и радостно поёт:

        И звезды слушают меня,
        Лучами радостно играя.
 

А людям как грозный ангел она напоминает о суде Божием и о Страшном суде:

         Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
         Есть грозный суд: он ждет;
         Он не доступен звону злата,
         И мысли и дела он знает наперед.

             ("Смерть поэта", 1837)



       Когда последняя труба
       Разрежет звуком синий свод;
       Когда откроются гроба
       И прах свой прежний вид возьмет;
       Когда появятся весы
       И их подымет судия…
       Не встанут у тебя власы?
       Не задрожит рука твоя?..

    ("30 июля. (Париж)",  1830)



    14. Предвидение избранной душой трагического конца своего земного существования

Поделившись с нами своей сокровенной мечтой в стихотворении «Выхожу один я на дорогу",  поэт  в другом стихотворении, написанном в этом же году, предсказывает и трагический конец своего земного бытия, который последует вскоре:

         «В полдневный жар в долине Дагестана
        С свинцом в груди лежал недвижим я;
        Глубокая еще дымилась рана,
        По капле кровь точилася моя.»

         ("Сон", 1841, незадолго до трагического ухода, поэту неполные 27 лет)
Это одно из самых печальных стихотворений в мировой поэзии.

 

     15. «Херувимское»*  вИденье и слышанье Бога, оставленное душой не от мира сего на земле

Душа Лермонтова покинула этот мир и вернулась «в жилище света», оставив нам своё  чудесное поистине «херувимское»*  вИденье и слышанье горнего мира как чудесную ветвь из райских садов. Она для всех душ не от мира сего священно как ветвь Иерусалима, которую воспел поэт:

        Поведай: набожной рукою
        Кто в этот край тебя занёс?
        Грустил он часто над тобою?
        Хранишь ты след горючих слёз?

        Иль, божьей рати лучший воин,
        Он был с безоблачным челом,
        Как ты, всегда небес достоин
        Перед людьми и божеством?..

        Заботой тайною хранима
        Перед иконой золотой,
        Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
        Святыни верный часовой!

        Прозрачный сумрак, луч лампады,
        Кивот и крест, символ святой...
        Всё полно мира и отрады
        Вокруг тебя и над тобой.

        ("Ветка Палестины" 1837)

Лермонтов  в этом мире был странник и воин и в этом стихотворении он открыл перед нами два своих идеала: глубоко набожного  странника (паломника в Святую землю) и Божьего рыцаря, которыми восхищалась его душа на земле.
Райская ветвь, которую он принёс на землю как странник, воин и поэт хранит след его горячих слёз и черты его небесного достоинства.


       16. Молитвенное общение душ не от мира сего

И мы «Иже херувимы* тайно образующе, и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе»» («Таинственно образуя  херувимов и воспевая Животворящей Троице Трисвятую песнь»), молимся о душе этого таинственного странника!
А он молится о нас. «Бог же не есть Бог мёртвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк 20:38).

Об искренности и пламеннности его молитв можно судить по той молитве, которую он написал сидя под арестом в одиночной камере. В ней он обращается  к Царице Небесной, которая "честнее херувимов и славнее серафимов":

              Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
              Пред твоим образом, ярким сиянием,
              Не о спасении, не перед битвою,
              Не с благодарностью иль покаянием,

              Не за свою молю душу пустынную,
              За душу странника в свете безродного, —
              Но я вручить хочу деву невинную
              Теплой заступнице мира холодного.

              Окружи счастием душу достойную,
              Дай ей сопутников, полных внимания,
              Молодость светлую, старость покойную,
              Сердцу незлобному мир упования.

              Срок ли приблизится часу прощальному
              В утро ли шумное, в ночь ли безгласную —
              Ты восприять пошли к ложу печальному
              Лучшего ангела душу прекрасную.

              («Молитва», февраль 1837)

Об исцеляющей силе молитвы, возвращающей нас в  первозданное состояние, Лермонтов по-детски  просто сказал в стихотворении «Молитва»:

      «В минуту жизни трудную
      Теснится ль в сердце грусть,
      Одну молитву чудную
      Твержу я наизусть.

      Есть сила благодатная
      В созвучьи слов живых,
      И дышит непонятная,
      Святая прелесть в них.

      С души как бремя скатится,
      Сомненье далеко —»

Так  же как в стихотворении «Ангел» мы не слышим слов этой молитвы, она остаётся для нас такой же  неразгаданной  Тайной  как и  песня ангела. И так же как там явно слышится песня здесь явно слышится молитва. Во втором и четвёртом стихе улавливается сквозь словеную ткань произносимое в молитве имя "Исус". В ней как и в песне царит та же вера, искренность, простота и гармония, но при этом к ним добавляются и благодатные слёзы.

      «И верится, и плачется,
      И так легко, легко…»
       (1839)

В этих благодатных по детски ясных слезах, льющихся как небесная песня ангела, человек возврвщается  к своей  первозданной чистоте.


                Заключение

Так поэзия Михаила Лермонтова таинственно открывает нам, что душа человеческая создана  не для мира сего, а для «жилища света», для «звуков сладких <небесных> и молитв». Что на пути к своему небесному предназначению её ожидают многие испытания, преодолеть которые ей помогает детская простота, вера, надежда, чистота, искренность и любовь.  Поэтому нужно как зеницу ока  хранить в себе внутреннего младенца, своего сердечного херувима, с которым  «бегущая комета»  «спешит поменяться улыбкой ласковой привета».  Иначе человека может постичь участь «печального Демона, духа изгнанья», не сохранившего в себе первозданной детской простоты и непосредственности.

Что бывает с великой душой, забывшей о своём высоком предназначении,  Лермонтов гениально показал в психологическом романе "Герой нашего времени". Вот её исповедь:

"Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне  н а з н а ч е н и е   в ы с о к о е,  потому что я чувствую  в  д у ш е   м о е й   силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки   п ы л   б л а г о р о д н ы х   с т р е м л е н и й  — лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние!"

Как в юношеском стихотворении Лермонтова:

        Тогда мы видим, что пуста
        Была златая чаша,
        Что в ней напиток был — мечта,
        И что она — не наша!

        ("Чаша жизни", 1831)


С горькой иронией Лермонтов пишет в предисловии к роману с большой буквы "Герой Нашего Времени". Показывая тем самым что на самом деле это антигерой. Главная мысль романа выкристаллизовывается в дневнике Печорина: Не утратьте подобно Герою Нашего Времени в погоне за "приманками страстей пустых и неблагодарных"  "лучший свет жизни" - "пыл   благородных  стремлений". 


Лермонтов в своём романе показывает насколько разрушительной такая душа может быть для окружающих и для самой себя даже если она не желает никому зла. Это один из первых реалистических героев, в котором смутно проявляются черты ницшеанского типа личности в их негативном действии. Этот роман по сути своей антиницшеанский. В нём пророческое предвидение антихристианского духа будущего времени. А в поэмах и стихах Лермонтова раскрывается борьба с ним и преодоление душою этого демона  будущего.

Беспощадный самоанализ печоринской души и история его жизни является пророческим предупреждением для всякой души. А великая божественная Мистерия, отрывающаяся в поэзии  Лермонтова, служит живым напоминаним о небесном предназначении её!

Итак, отличительное свойство поэзии Лермонтова заключается в том, что его романтизм одухотворён божественным идеалом, воспетым по-детски искренно и вдохновенно. Этот Идеал побеждает в поэзии Лермонтова все остальные ложные идеалы. 


                Эпилог

Многие произведения Лермонтова не сохранились,  а есть и такие, которые  приписываются М. Ю. Лермонтову, но его авторство доподлинно не установлено. Одним из таких призведений является стихотворение «Христос Воскресе!» Оно было впервые опубликовано 13 апреля 1840 года  в «Литературной газете» под заглавием «Христос Воскресе!» и с  подписью «Л.» В архиве  Е. П. Ростопчиной сохранилась также копия этого стихотворения  с указанием под текстом: «Лермонтов»

        Христос Воскресе!

        Таинственно в безмолвии ночном
        Священной меди звуки раздаются –
        О! эти звуки прямо в душу льются
        И говорят с душой о неземном.

        Христианин, проснись хоть на мгновенье
        От суеты земного бытия –
        Спеши во храм, пусть в сладком умиленье
        Затеплится мольбой душа твоя.

        Но за порог таинственного храма
        Без теплой веры в сердце не входи –
        И не сжигай святого фимиама,
        Когда нет жертвы в пламенной груди.

        Нам на земле один путеводитель –
        Святая вера; яркою звездой
        Ее зажег над миром Искупитель –
        И озарил к спасенью путь земной.

        Иди по нем с надеждой и любовью,
        Не уклоняясь тяжкого креста;
        Он освящен мучением и кровью
        За грешный мир страдавшего Христа.

        Кто без слезы святого умиленья,
        Без трепета, с холодною душой
        Коснется тайн священных искупленья,
        Запечатленных кровию святой;

        Кто в этот день живых воспоминаний
        В душе своей восторга не найдет,
        Не заглушит в груди земных страданий,
        Руки врага с улыбкой не сожмет, –

        Тот с печатью отверженья
        На бледнеющем челе –
        Недостоин искупленья
        В небесах и на земле!

        Минувшее открылось предо мною.
        Его проник могучий взор души –
        И вот оно картиною живою
        Рисуется в тиши.

        В страшный миг часа девятого
        Вижу я среди креста
        Иудеями распятого
        Искупителя Христа –

        Все чело облито кровию
        От тернового венца.
        Взор сиял святой любовию,
        Божеством – черты лица.

        Вижу знаменье ужасное –
        Завес в храме раздрался...
        Потемнело солнце ясное –
        Потемнели небеса.

        Вижу тьму, весь мир объявшую.
        Слышу страшный треск громов –
        Грудь земли затрепетавшую
        И восставших из гробов!

        И в трепете, страхом невольным объятый,
        Коварный Израиль, внимая громам.
        Воскликнул: воистину нами распятый
        Был вечный сын Бога, обещанный нам!

        Но все ж не утихла в нем мощная злоба...
        Вот снято пречистое тело с креста
        И в гробе сокрыто – и на ночь вкруг гроба
        Поставлена стража врагами Христа.

        Вновь покрыл мрак землю хладную,
        Стража третью ночь не спит
        И с надеждою отрадною
        Гроб безсмертного хранит.

        Вот и полночь приближается.
        Вдруг глубокий мрак исчез –
        Ярче солнца озаряется
        Гроб сиянием небес.

        И Спаситель наш Божественный
        Весь в лучах над ним восстал –
        Славой Божией торжественной
        И безсмертьем он сиял.

        И в этот миг раздался хор нетленных,
        Хор светлых ангелов с небес –
        Он возгласил над миром искупленным:
        Христос Воскрес! Христос Воскрес!

        Оледеневшая от страха,
        Внимая голосу небес.
        Упала стража – и средь праха,
        Воскликнула: воистину Воскрес!

        Так совершилась тайна искупленья –
        И гордый враг небес низвержен в прах,
        И снова для преступного творенья
        Доступна жизнь – и вечность в небесах.

        <1840>

Это стихотворение звучит для нас как приветствие  и напутствие Михаила Лермонтова из иного мира. В нём так же выражено ангельское видение и слышание Божией Славы.


---------

                Примечания

  Разъяснение  некоторых понятий, упоминающихся в статье.

* Херувимы наряду с серафимами являются самыми близкими к Богу ангелами. Они образуют второй ангельский чин после серафимов. Херувимы «многоочитые»  то есть исполеннные очей. В Ветхом Завете о Боге часто говорится как о — «Сидящем на херувимах».  После изгнания первых людей из Эдема, путь в него заградил херувим с  огенным  мечом. А над Скинией были изваяны два крылатые херувима.

* В Херувимской песне, исполняемой на литургии,  Святая Церковь призывает нас таинственно уподобившись херувимам и отрешившись от всего земного,  воздать хвалу Творцу. Она звучит словно  песня ангелов и напоминает нам о небесной гармонии, которая царит на небесах (Песнь лермонтовского ангела связана с ней по смыслу.)

* «“Мир сей” - это система ценностей и отношений, основанных на отвержении или игнорировании Бога. Это мир, в котором люди живут чем угодно, кроме любви Божией. Мир, в котором они ставят себе ложные цели и руководствуются ложными ценностями. Святой Апостол Иоанн характеризует мир сей так: “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего” (1Иоан.2:15,16). Мир сосредоточен на поисках удовольствия (похоть плоти), обладания вещами и богатствами (похоть очей) и социального статуса, престижа (гордость житейская).»  (Сергей Худиев)

В своей первосвященнической молитве Отцу Иисус Христос дважды говорит о своих учениках и последователях  «мир возненавидел их, потому что они не от мира, как и Я не от мира»  (Ин. 17: 14) «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ин. 17: 16).

* Это стихотворение противостоит другому, написанному, по видиму ранее,в котором несмотря на праздник Лермонтов не мог преодолеть печаль.

     Христос Воскресе

     Умолкнул стон, и цепи сокрушились
     Святою кровию Христа,
     И ветви мира распустились
     На древе честнаго Креста.
     Христос воскрес! Природа вся ликует
     И славит Господа чудес,
     Невольно радостью волнует
     Святая песнь — Христос Воскрес!
     Христос воскрес! в восторге повторяет
     Богач с убогим наравне,
     И все друг друга обнимают,
     Лишь грустно мне — лишь грустно мне.
     Лишь я угрюм в час общего веселья:
     Кого люблю, тех нет со мной,
     И светлый праздник Воскресенья
     Я встретил с грустною слезой.

     <1829–1830 ?; 1840–1841 ?>

Поэтому, испытав это на своём опыте поэт пишет:

       Кто в этот день живых воспоминаний
        В душе своей восторга не найдет,
        Не заглушит в груди земных страданий,
        Руки врага с улыбкой не сожмет, –

        Тот с печатью отверженья
        На бледнеющем челе –
        Недостоин искупленья
        В небесах и на земле!


               Цитируемая литература

И. Эйгес  "Музыка в жизни и твочестве Лермонтова  (Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве Лермонтова // М. Ю. Лермонтов / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.: Изд-во АН СССР, 1948. — Кн. II.















                Черновой материал

(Я попытался в этом небольшом этюде увидеть и услышать в  поэзии Лермонтова самые светлые и возвышенные образы и звуки связанные на мой взгляд с ключевым для поэта образом души не от мира сего.)   

неикренности,  фарисейства


исполнить свою таинственную миссию


которое душа не от мира сего приобретает в испытаниях

Её не устраивает мёртвый штиль.

Душа сама собою стеснена,
Жизнь ненавистна, но и смерть страшна,
Находишь корень мук в себе самом,
И небо обвинить нельзя ни в чем.



Небесная душа одержима желанием поделиться своими высокими и сильными чувствами с другими, разделить их с ними любой ценой и поэзия для неё только средство, через которое она стремится это сделать:

        Холодной буквой трудно объяснить
        Боренье дум. Нет звуков у людей
        Довольно сильных, чтоб изобразить
        Желание  б л а ж е н с т в а.  Пыл страстей
        В о з в ы ш е н н ы х   я чувствую, но слов
        Не нахожу и в этот миг готов
        Пожертвовать собой, чтоб как-нибудь
        Хоть тень их перелить в другую грудь.
      (1831-го, июня 11 дня)


 В своей божественной Мистерии Поэт напоминает  душе  нового поколения то, о чём она забыла. Он является Памятью этой души.

В своей божественной Мистерии Поэт напоминает о том, о чём забыла душа нового поколения.



 Иль ты не знаешь, что такое
      Людей минутная любовь?
      Волненье крови молодое, —
      Но дни бегут и стынет кровь!
      Кто устоит против разлуки,
      Соблазна новой красоты,
      Против усталости и скуки
      И своенравия мечты?

Это разочарование в  земной любви, желаниях и страстях приводит  поэта почти на грань скептицизма и холодного отчаяния:   


     И скучно и грустно, и некому руку подать
     В минуту душевной невзгоды...
     Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
     А годы проходят — все лучшие годы!
     Любить... но кого же?.. на время — не стоит труда,
     А вечно любить невозможно.
     В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
     И радость, и муки, и все там ничтожно...
     Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
     Исчезнет при слове рассудка;
     И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —
     Такая пустая и глупая шутка...

     ("И скучно и грустно", 1840)


Преодолевая эти искушения в жестокой борьбе подобной битве Мцыри с барсом, душа Лермонтова мужала и укреплялась.



Какое искренное выражение по-детски чистой и робкой любви, такое востоженно радостное и печальное одновременно, открывается в стихотворении  "А. О. Смирновой":

      Без вас хочу сказать вам много,
      При вас я слушать вас хочу,
      Но молча вы глядите строго,
      И я в смущении молчу.
      Стесняем радостию детской,
      Нет, не впишу я ничего
      В альбоме жизни вашей светской —
      Ни даже имя своего.
      Мое вранье так неискусно,
      Что им тревожить вас грешно...
      Всё это было бы смешно,
      Когда бы не было так грустно…

            (А. О. Смирновой, 1840)



Христос Воскресе

Умолкнул стон, и цепи сокрушились
Святою кровию Христа,
И ветви мира распустились
На древе честнаго Креста.
Христос воскрес! Природа вся ликует
И славит Господа чудес,
Невольно радостью волнует
Святая песнь — Христос Воскрес!
Христос воскрес! в восторге повторяет
Богач с убогим наравне,
И все друг друга обнимают,
Лишь грустно мне — лишь грустно мне.
Лишь я угрюм в час общего веселья:
Кого люблю, тех нет со мной,
И светлый праздник Воскресенья
Я встретил с грустною слезой.

<1829–1830 ?; 1840–1841 ?>



Это искушение  гордыней, о которой Демон позже говорит херувиму, пытающемуся защитить Тамару:

     «На сердце, полное гордыни,
     Я наложил печать мою;
     Здесь больше нет твоей святыни,
     Здесь я владею и люблю!»
 
То есть он вначале наполнил сердце её гордыней, а потом наложил печать свою.


Даже под дулом пистолета эта душа не вспоминает о Небесном, хотя в какой-то момент, пожалев свою очередную жертву говорит: "Я вам советую перед смертью помолиться Богу."

Символичным в этом отношении на мой взляд является отношение Печорина к музыке: "...Музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении." Это полная противоположность трепетному отношения к музыке души не от мира сего.





Что за звуки! неподвижен внемлю
Сладким звукам я;
Забываю вечность, небо, землю,
Самого себя.
Всемогущий! что за звуки! жадно
Сердце ловит их,
Как в пустыне путник безотрадной
Каплю вод живых!
И в душе опять они рождают
Сны веселых лет
И в одежду жизни одевают
Все, чего уж нет.
Принимают образ эти звуки,
Образ милый мне;
Мнится, слышу тихий плач разлуки,
И душа в огне.
И опять безумно упиваюсь
Ядом прежних дней
И опять я в мыслях полагаюсь
На слова людей.

(«Звуки», 1830—1831)




Тогда, чело склонив к сырой стене,
Я слушаю — и в мрачной тишине
Твои напевы раздаются.
О чем они? не знаю — но тоской
Исполнены — и звуки чередой,
Как слезы, тихо льются, льются.
 
И лучших лет надежды и любовь
В груди моей всё оживает вновь,
И мысли далеко несутся,
И полон ум желаний и страстей,
И кровь кипит — и слезы из очей,
Как звуки, друг за другом льются.

«Сосед» («Кто б ни был ты, печальный мой сосед»)


Душа тоскует о небесной мелодии рая как Саул, утративший благодать Святого Духа и просящий Давида сыграть ему на арфе :

Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез, —
Они растают и прольются.

Пусть будет песнь твоя дика. — Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал — теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный.

(«Еврейская мелодия», 1836 )





«Литвинка» (1830) литвинка Клара

Безмолвная подруга лучших дней,
Расстроенная лютня перед ней;
И, по струне оборванной скользя,
Блестит зари последняя струя. —


Она схватила лютню, и струна
Звенит, звенит... и вдруг пробуждена
Восторгом и надеждою, в ответ
Запела дева!..... этой песни нет
Нигде. — Она мгновенна лишь была,
И в чьей груди родилась — умерла.
И понял, кто внимал! — Не мудрено:
Понятье о небесном нам дано,
Но слишком для земли нас создал Бог,
Чтоб кто-нибудь её запомнить мог.

(«Литвинка», 1830)


2. Песня монахини>

Незримый ангел пел мне раз
Про мир иной; с того мгновенья
Спокойствие бежит от глаз.
Усну ли – сна желанный час
Тревожат чудные виденья.
Как запах милого цветка
Весть подает об нем порою,
Так знаю я, когда тоска
Покинет грудь мою слегка,
Что ангел счастия со мною.
Я одного его люблю,
Зато любовью бесконечной;
Услышит песню он мою,
В каком бы ни был он краю, –
Нежней меня его любить
Не станет женщина другая;
Но должен мне творец простить;
Любовь к нему не может быть
Преступна, как любовь земная.



Чудесные воспоминания об ангельском пении у Лермонтова глубоко переплетены с колыбельной, которую ему пела мать раннем детстве. Так небесное отражается в земном, а земное в небесном

Хотя я судьбой на заре моих дней,
О южные горы, отторгнут от вас,
Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз:
Как сладкую песню отчизны моей,
Люблю я Кавказ.

Вариант: «Как сладкую песню родимой моей».

В младенческих летах я мать потерял,
Но мнилось, что в розовый вечера час
Та степь повторяла мне памятный глас.
За это люблю я вершины тех скал,
Люблю я Кавказ.   


же 1830 г. «Булевар» (отрывок). Противопоставляя естественную красоту женского лица ухищрениям модных красавиц, Лермонтов в восьмой октаве стихотворения говорит, что одно впечатление естественной красоты женского лица у него неизгладимо,

Как некий сон младенческих ночей
Или как песня матери моей.

О пении своей матери Лермонтов, вероятно, вспоминал и тогда, когда в поэме «Измаил-бей» (1832) говорил устами Зары (Селима) о песне:

Она печальна; — но другой
Я не слыхал в стране родной. —
Ее певала мать родная
Над колыбелию моей,
Ты, слушая, забудешь муки,
И на глаза навеют звуки
Все сновиденья детских дней!


В нём предчувствие рождающегося в европейском обществе ницшеанства как  проявление крайней степени эгоизма в его трагическом воздействии на человеческую душу. 





        Но там, где Терек протекает,
        Черкешенку я увидал,
        Взор девы сердце приковал, —
        И мысль невольно улетает
        Бродить средь милых дальных скал…

        Так дух раскаяния,  з в у к и
        Послышав  р а й с к и е,  летит
        Узреть ещё небесный вид;
        Так стон любви, страстей и муки
        До гроба в памяти звучит.