Душа не от мира сего в поэзии М. Ю. Лермонтова

    1. Душа не от мира сего создана для небесной музыки как её слушательница и божественный инструмент.

В стихотворении «Ангел» божественный  посланник приносит такую душу на землю, а в поэме «Демон» забирает её снова на небеса. Эта душа всю свою земную жизнь помнит о гармонии духовного мира, которой  она блаженно внимала на небе и не нашла на земле. Поэтому она тоскует по сладостным звукам небесных высот, невыносимо томясь в земной юдоли.

В стихотворении «Ангел»  открывается восприятие этой душою Небесного мира как  дивной Музыки, с которой не могут сравниться земные песни.

        По небу полуночи ангел летел
        И тихую песню он пел;
        И месяц, и звезды, и тучи толпой
        Внимали той песне святой.

        Он пел о блаженстве безгрешных духов
        Под кущами райских садов;
        О Боге великом он пел, и хвала
        Его непритворна была.

        Он душу младую в объятиях нес
        Для мира печали и слез,
        И звук его песни в душе молодой
        Остался — без слов, но живой

        И долго на свете томилась она,
        Желанием чудным полна;
        И звуков небес заменить не могли
        Ей скучные песни земли.

В поэме «Демон»  в свою очередь  открывается небесный взгляд на такую  душу, как  на живую кифару, струны которой «сотканы»  Богом «из лучшего эфира».

         «Ее душа была из тех,
         Которых жизнь — одно мгновенье
        Невыносимого мученья,
        Недосягаемых утех:

        Творец из лучшего эфира
        Соткал живые струны их,
        Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

Мы  догадываемся, что Творец создал такие души для то, чтобы, они блаженно звучали  от дыхания  Его пречистых  уст  подобно струнам эоловой арфы.

Становится понятным, почему такая избранная  душа в стихотворении "Ангел" тосковала по музыке небес: ведь она создана быть инструментом ее, как небесная скрипка Амати.

О том, что такие души не от мира сего, лермонтовский ангел говорит  по библейски ясно и красиво:

         «Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

И поэтому  их земная жизнь «одно мгновенье // Невыносимого мученья, // Недосягаемых утех» Мученья от того,  что на земле они лишены той сладости  небесных звуков, которую однажды вкусили и уже не могут забыть.



    2. Для  чего  приходят души не от мира сего  на землю?

Ради чего же тогда они приходят в этот мир? Лермонтовсий ангел отвечает:

         «Она страдала и любила —
        И рай открылся для любви!»

Она приходила на эту грешную землю чтобы, страдая на чужбине  от разлуки с небесной отчизной, принести на землю любовь к горним высотам духа, к его божествнным напевам!

Так что в стихотворении «Ангел»  и в поэме «Демон»  (какой контраст названий) душа не от мира сего создана для божественной Музыки. Я думаю, именно такой душой считал себя и сам Лермонтов.

Струны его  души,  так чудесно звучат в  стихотворении «Ангел»  будто они «сотканны» «из лучшего эфира»! Всё стихотворение  исполнено неземной  музыки... Она смутно улавливается в мелодике этого произведения.  Нужно только   в с л у ш а т ь с я. Живую мелодию ангельской песни, услышанной в младенчестве, невозможно было передать в музыке, поэтому Лермонтов попытался выразить её в мелодичном звучании  своего стихотворения. «Имеющий уши да слышит...»



       3. Искушения избранной души в этом мире и их преодоление

У такой великой души и искушения бывают  поистине великими, как мы это видим в поэме «Демон». 

Но Лермонтов преодолел их. Это преодоление отразилось в конце поэмы невероятно  ярко именно в тех словах, которые произносит ангел, забирающий душу  небесной избранницы в рай. Будучи творцом поэмы, Лермонтов  отверг  искушение отдать душу Тамары демону, проявив милосердие как Творец.


         4. "Как некий   х е р у в и м"

Читая его чудесные произведения, мы вспоминаем пушкинские стихи:

       «...Как некий   х е р у в и м *,
       Он несколько занес нам песен райских,
       Чтоб, возмутив бескрылое желанье
       В нас, чадах праха, после улететь!»

Пушкинский Сальери говорит так о Моцарте. Но  к Лермонтову эти слова подходят ещё больше.

В своих "песнях" он как херувим  дарит нам на несколько мгновений свой небесный  слух и  зрение, чтобы  и мы получили возможность заглянуть его чудными очами  в иной, горний мир,  и услышать его неземные  напевы. Он  посвящает  нас в  святая святых: в свои воспоминания:

        И лучших дней воспоминанья
        Пред ним теснилися толпой;
        Тех дней, когда в жилище света
        Блистал он, чистый   х е р у в и м,
        Когда бегущая комета
        Улыбкой ласковой привета
        Любила поменяться с ним,

         <...>
        Когда он верил и любил...


Что делал он в том мире?

         О Боге великом он пел, и хвала
         Его непритворна была.

(Уже само ангельское имя Лермонтова «Михаил» воспевает Бога, потому что оно означает «Кто как Бог?»)

Такого мы не видели и не слышали ни  в "Раю" Данте, ни в "Потерянном рае"   Мильтона, ни в «Фаусте» Гёте! Здесь нечто большее. Кто-то возразит: "Но ведь это, не считая последнего двустишия, - воспоминания лермонтовского демона!" Ничуть. Лермонтов живописует красоту небесного  мира ангельскими, благодатными красками. Он восхищается в отличии от демона  чудным величием божьего творения! Это чувствуется в каждом стихе. Так что, читая  хочется воскликнуть: «Остановись мгновенье, ты прерасно!»

Более того он таинственно открывается в поэме  в образе херувима, защищающего Тамару от Демона:

     Он входит, смотрит — перед ним
     Посланник рая, херувим,
     Хранитель грешницы прекрасной,
     Стоит с блистающим челом
     И от врага с улыбкой ясной
     Приосенил ее крылом;
     И луч божественного света
     Вдруг ослепил нечистый взор,
     И вместо сладкого привета
     Раздался тягостный укор:

     «Дух беспокойный, дух порочный,
     Кто звал тебя во тьме полночной?
     Твоих поклонников здесь нет,
     Зло не дышало здесь поныне;
     К моей любви, к моей святыне
     Не пролагай преступный след...»

Поэтому «мир сей», пронизанный притворной святостью и тайным грехом, не мог его вынести,  и злобно гнал его, завистливо шипя ему вослед как  Сальери:

       «Так улетай же! чем скорей, тем лучше».

А родственные ему души благодарно  отвечали ему песней Тамары:

         «Как парус над бездной морской,
        Как под вечер златая звезда
        Явился мне ангел святой –
        Не забуду его никогда.

        К другой он летел иль ко мне,
        Я б напрасно старалась узнать.
        Быть может то было во сне...
       О! Зачем должен сон исчезать?

        <...>

        Виновата я быть не должна:
        Я горю не любовью земной;
        Чиста как мой ангел она,
        Мысль о нём неразлучна с Тобой!


        Он отблеск величий Твоих
        Ты украсил лицо его Сам.
        Явился он мне лишь на миг,-
        Но за вечность тот миг не отдам»

         («Песня монахини» из поэмы «Демон». Вариант поэмы 1832 года, поэту 18 лет)

Не случайно Лермонтов сравнивает Тамару, а с ней и всякую родственную ему душу не от мира сего тоже с херувимом:

        Глядит, Тамара перед ним
        Мила как первый херувим,
        Как первая звезда творения...


           5. Душа не от мира сего это душа ищущая в себе образ Божий  («Я — или Бог — или никто!»)

Лермонтов  очень рано почувствовал, что душа его  не принадлежит этому миру,  что она «гонимый миром странник», ведь мир завидует таким душам и  преследует  их:
 
         «Нет, я не Байрон, я другой,
        Еще неведомый избранник,
        Как он,   г о н и м ы й    м и р о м     странник,
        Но только с русскою душой.»

«С русскою душой», ищущей Бога,  о которой так глубоко  поведал Ф.М.  Достоевский*.

         «Я раньше начал, кончу ране,
        Мой ум не много совершит;
        В душе моей, как в океане,
        Надежд разбитых груз лежит.
        Кто может, океан угрюмый,
        Твои изведать тайны? Кто
        Толпе мои расскажет думы?
        Я — или Бог — или никто!»

         (1832, поэту около 18 лет)

О чём её тайные думы?  Как видно из последнего стиха, его душа с юности мечтает о том, чтобы обрести  в себе утраченный  образ Божий. На меньшее она не согласна! Всё или ничего!


               6. Отзвуки утраченной небесной гармонии улавливаемые душой на земле

Но на земле его душа  лишь изредка находит  отзвук утраченной небесной гармонии и видит Бога: 

        Когда волнуется желтеющая нива,
        И свежий лес шумит при звуке ветерка,
        И прячется в саду малиновая слива
        Под тенью сладостной зеленого листка;

        Когда, росой обрызганный душистой,
        Румяным вечером иль утра в час златой,
        Из-под куста мне ландыш серебристый
        Приветливо кивает головой;

        Когда студеный ключ играет по оврагу
        И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
        Лепечет мне таинственную сагу
        Про мирный край, откуда мчится он, —

        Тогда смиряется души моей тревога,
        Тогда расходятся морщины на челе, —
        И счастье я могу постигнуть на земле,
        И в небесах я вижу Бога...
         (1837, поэту 23 года)

Только чистая как ангел детская душа, способная отразить в себе  образ Божий, может увидеть в небесах Бога. Ведь  подобное познётся подобным. ( «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»)  Знаменательно, что пишет он это стихотворение находясь в камере под арестом.

Незадолго до своей смерти Поэт  мечтает о прежнем безмятежно райском состоянии своей  души, которое он сравнивает с блаженным сном.

      Я б хотел забыться и заснуть!

      Но не тем холодным сном могилы…
      Я б желал навеки так заснуть,
      Чтоб в груди дремали жизни силы,
      Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

      Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
      Про любовь мне сладкий голос пел,
      Надо мной чтоб вечно зеленея
      Темный дуб склонялся и шумел.

(начало июня 1841, за месяц с небольшим до смерти)

Этот сладкий голос поющий ему во сне о любви, напоминает песнь ангела, который принёс его младую душу в этот мир.  А тёмный  дуб, который склоняясь  шумит над ним,  навевает воспоминание «о блаженстве безгрешных духов   // П о д    к у щ а м и     райских   с а д о в ». Так в  последней лермонтовской мечте смутно улавливается  чудесный отзук той самой первой ангельской песни.  Свидетельство тому начало стихотворения:

         «Выхожу один я на дорогу;
         Сквозь туман кремнистый путь блестит;
         Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
         И звезда с звездою говорит.»

Если в стихотворениии «Когда волнуется желтеющая нива...» поэт в момент душевного умиротворения видит  в небесах Бога, то здеь он слушает Его вместе с пустыней  точнее пустыня его души  внимает своему Творцу.  И  от этого в ней пробуждается давнее желание.


    7. Предвидение избранной душой трагического конца своего земного существования

Поделившись с нами своей сокровенной мечтой,  поэт  в другом стихотворении предсказывает и трагический конец своего земного бытия, который последует вскоре:

         «В полдневный жар в долине Дагестана
        С свинцом в груди лежал недвижим я;
        Глубокая еще дымилась рана,
        По капле кровь точилася моя.»
         (1841)


     8. «Херувимское»*  вИденье и слышанье Бога, оставленное душой не от мира сего на земле

Душа Лермонтова покинула этот мир и вернулась «в жилище света», оставив нам своё  чудесное по истине «херувимское»*  вИденье и слышанье горнего мира как чудесную ветвь из райских садов. Она для всех душ не от мира сего священно как ветвь Иерусалима, которую воспел поэт:

        Поведай: набожной рукою
        Кто в этот край тебя занёс?
        Грустил он часто над тобою?
        Хранишь ты след горючих слёз?

        Иль, божьей рати лучший воин,
        Он был с безоблачным челом,
        Как ты, всегда небес достоин
        Перед людьми и божеством?..

        Заботой тайною хранима
        Перед иконой золотой,
        Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
        Святыни верный часовой!

        Прозрачный сумрак, луч лампады,
        Кивот и крест, символ святой...
        Всё полно мира и отрады
        Вокруг тебя и над тобой.

        ("Ветка Палестины" 1837)



       9.Молитвенное общение душ не от мира сего

И мы «Иже херувимы* тайно образующе, и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе»» («Таинственно образуя  херувимов и воспевая Животворящей Троице Трисвятую песнь»), молимся о душе этого таинственного странника!
А он молится о нас. «Бог же не есть Бог мёртвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк 20:38).

Об искренности и пламеннности его молитв можно судить по той молитве, которую он написал сидя под арестом в одиночной камере. В ней он обращается  к Царице Небесной, которая "честнее херувимов и славнее серафимов":

              Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
              Пред твоим образом, ярким сиянием,
              Не о спасении, не перед битвою,
              Не с благодарностью иль покаянием,

              Не за свою молю душу пустынную,
              За душу странника в свете безродного, —
              Но я вручить хочу деву невинную
              Теплой заступнице мира холодного.

              Окружи счастием душу достойную,
              Дай ей сопутников, полных внимания,
              Молодость светлую, старость покойную,
              Сердцу незлобному мир упования.

              Срок ли приблизится часу прощальному
              В утро ли шумное, в ночь ли безгласную —
              Ты восприять пошли к ложу печальному
              Лучшего ангела душу прекрасную.

              («Молитва», февраль 1837)

Об исцеляющей силе молитвы, возвращающей нас в  первозданное состояние, Лермонтов по-детски  просто сказал в стихотворении «Молитва»:

      «В минуту жизни трудную
      Теснится ль в сердце грусть,
      Одну молитву чудную
      Твержу я наизусть.

      Есть сила благодатная
      В созвучьи слов живых,
      И дышит непонятная,
      Святая прелесть в них.

      С души как бремя скатится,
      Сомненье далеко —»

Так  же как в стихотворении «Ангел» мы не слышим слов этой молитвы, она остаётся для нас такой же  неразгаданной  Тайной  как и  песня ангела.  В ней как и в песне царит та же вера, искренность, простота и гармония, но при этом к ним добавляются и благодатные слёзы.

      «И верится, и плачется,
      И так легко, легко…»
       (1839)

В этих благодатных по детски ясных слезах человек возврвщается  к своей  первозданной чистоте.


                Заключение

Так поэзия Михаила Лермонтова таинственно открывает нам, что душа человеческая создана  не для мира сего, а для «жилища света», для «звуков сладких <небесных> и молитв». Что на пути к своему небесному предназначению её ожидают многие испытания, преодолеть которые ей помогает детская простота, вера, надежда, чистота, искренность и любовь.  Поэтому нужно как зеницу ока  хранить в себе внутреннего младенца, своего сердечного херувима, с которым  «бегущая комета»  «спешит поменяться улыбкой ласковой привета».  Иначе человека может постичь участь «печального Демона, духа изгнанья», не сохранившего в себе первозданной детской простоты.


                Дополнение

Многие произведения Лермонтова не сохранились,  а есть и такие, которые  приписываются М. Ю. Лермонтову, но его авторство доподлинно не установлено. Одним из таких призведений является стихотворение «Христос Воскресе!» Оно было впервые опубликовано 13 апреля 1840 года  в «Литературной газете» под заглавием «Христос Воскресе!» и с  подписью «Л.»

        Христос Воскресе!

        Таинственно в безмолвии ночном
        Священной меди звуки раздаются –
        О! эти звуки прямо в душу льются
        И говорят с душой о неземном.

        Христианин, проснись хоть на мгновенье
        От суеты земного бытия –
        Спеши во храм, пусть в сладком умиленье
        Затеплится мольбой душа твоя.

        Но за порог таинственного храма
        Без теплой веры в сердце не входи –
        И не сжигай святого фимиама,
        Когда нет жертвы в пламенной груди.

        Нам на земле один путеводитель –
        Святая вера; яркою звездой
        Ее зажег над миром Искупитель –
        И озарил к спасенью путь земной.

        Иди по нем с надеждой и любовью,
        Не уклоняясь тяжкого креста;
        Он освящен мучением и кровью
        За грешный мир страдавшего Христа.

        Кто без слезы святого умиленья,
        Без трепета, с холодною душой
        Коснется тайн священных искупленья,
        Запечатленных кровию святой;

        Кто в этот день живых воспоминаний
        В душе своей восторга не найдет,
        Не заглушит в груди земных страданий,
        Руки врага с улыбкой не сожмет, –

        Тот с печатью отверженья
        На бледнеющем челе –
        Недостоин искупленья
        В небесах и на земле!

        Минувшее открылось предо мною.
        Его проник могучий взор души –
        И вот оно картиною живою
        Рисуется в тиши.

        В страшный миг часа девятого
        Вижу я среди креста
        Иудеями распятого
        Искупителя Христа –

        Все чело облито кровию
        От тернового венца.
        Взор сиял святой любовию,
        Божеством – черты лица.

        Вижу знаменье ужасное –
        Завес в храме раздрался...
        Потемнело солнце ясное –
        Потемнели небеса.

        Вижу тьму, весь мир объявшую.
        Слышу страшный треск громов –
        Грудь земли затрепетавшую
        И восставших из гробов!

        И в трепете, страхом невольным объятый,
        Коварный Израиль, внимая громам.
        Воскликнул: воистину нами распятый
        Был вечный сын Бога, обещанный нам!

        Но все ж не утихла в нем мощная злоба...
        Вот снято пречистое тело с креста
        И в гробе сокрыто – и на ночь вкруг гроба
        Поставлена стража врагами Христа.

        Вновь покрыл мрак землю хладную,
        Стража третью ночь не спит
        И с надеждою отрадною
        Гроб безсмертного хранит.

        Вот и полночь приближается.
        Вдруг глубокий мрак исчез –
        Ярче солнца озаряется
        Гроб сиянием небес.

        И Спаситель наш Божественный
        Весь в лучах над ним восстал –
        Славой Божией торжественной
        И безсмертьем он сиял.

        И в этот миг раздался хор нетленных,
        Хор светлых ангелов с небес –
        Он возгласил над миром искупленным:
        Христос Воскрес! Христос Воскрес!

        Оледеневшая от страха,
        Внимая голосу небес.
        Упала стража – и средь праха,
        Воскликнула: воистину Воскрес!

        Так совершилась тайна искупленья –
        И гордый враг небес низвержен в прах,
        И снова для преступного творенья
        Доступна жизнь – и вечность в небесах.

        <1840>

Это стихотворение звучит для нас как приветствие  и напутствие Михаила Лермонтова из иного мира. В нём так же выражено ангельское видение и слышание Божией Славы.

Я попытался в этом небольшом этюде увидеть и услышать в  поэзии Лермонтова самые светлые и возвышенные образы и звуки связанные на мой взгляд с ключевым для поэта образом души не от мира сего.   

---------

                Примечания

  Разъяснение  некоторых понятий, упоминающихся в статье.

* Херувимы наряду с серафимами являются самыми близкими к Богу ангелами. Они образуют второй ангельский чин после серафимов. Херувимы «многоочитые»  то есть исполеннные очей. В Ветхом Завете о Боге часто говорится как о — «Сидящем на херувимах».  После изгнания первых людей из Эдема, путь в него заградил херувим с  огенным  мечом. А над Скинией были изваяны два крылатые херувима.

* В Херувимской песне, исполняемой на литургии,  Святая Церковь призывает нас таинственно уподобившись херувимам и отрешившись от всего земного,  воздать хвалу Творцу. Она звучит словно  песня ангелов и напоминает нам о небесной гармонии, которая царит на небесах (Песнь лермонтовского ангела связана с ней по смыслу. )

* «“Мир сей” - это система ценностей и отношений, основанных на отвержении или игнорировании Бога. Это мир, в котором люди живут чем угодно, кроме любви Божией. Мир, в котором они ставят себе ложные цели и руководствуются ложными ценностями. Святой Апостол Иоанн характеризует мир сей так: “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего” (1Иоан.2:15,16). Мир сосредоточен на поисках удовольствия (похоть плоти), обладания вещами и богатствами (похоть очей) и социального статуса, престижа (гордость житейская).»  (Сергей Худиев)

В своей первосвященнической молитве Отцу Иисус Христос дважды говорит о своих учениках и последователях  «мир возненавидел их, потому что они не от мира, как и Я не от мира»  (Ин. 17: 14) «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ин. 17: 16).