Время собирать

(основано на реальных событиях)

Телефон зазвонил в дальней комнате, и Максим, отложив вилку, чертыхаясь, полез из-за стола. Пока он – ворча и теряя тапочки – дотопал до кабинета, телефон выдохся, но потом, через короткую паузу, с новой силой заголосил и закурлыкал. «Надо бы рингтон сменить, – мимоходом подумал Максим. – Не рингтон, а какие-то трубы иерихонские...»
Звонила Марьяна Голубева – сегодняшний дежурный врач.
– У человека может быть законный выходной?! – вместо приветствия сварливо осведомился в трубку Максим. – Между прочим, единственный за неделю!
– Максим Олегович, у нас ЧП! – плачущим голосом известила его Голубева. – Пациенты ушли!
– Куда ушли? – опешил Максим.
– В город! В город ушли, Максим Олегович, – затараторила Голубева. – Корней Аркадьевич Симонюка и Гринько на разгрузку забрал, а Симонюк калитку не закрыл. Вот они и ушли. Прямо через раскоп. Там ведь газовщики два пролёта сняли, вот они через этот пролом и ушли...
– Стоп!.. – скомандовал Максим трубке. – Стоп!
Голубева заткнулась.
– А теперь с самого начала, не торопясь и по порядку, – ровным голосом приказал Максим. – Время, место, виновные, последствия.
Голубева откашлялась.
– Около девяти часов, – начала докладывать она, – после завтрака, Симонюк и Гринько вывели свои группы на прогулку – каждый в свою рекреацию. А минут через десять прибежал Корней Аркадьевич и забрал их на разгрузку...
– Что, плафоны привезли? – уточнил Максим.
– Да, Максим Олегович. Плафоны. Шофёр сказал, что у него только полчаса времени. Вот Корней Аркадьевич...
– Так. Ясно, – опять остановил Голубеву Максим. – Дальше.
– Ну вот. Симонюк и Гринько пошли с ним, а Симонюк калитку не закрыл. А когда они вернулись, пациентов уже не было.
– Ясно, – снова сказал Максим. – Сколько человек ушло?
– Так все ушли, – сообщила Голубева. – Семьдесят шесть человек.
– Как семьдесят шесть?! – Максим опустился на стул. – Так что, и женщины тоже?!
– Ну да, Максим Олегович, – снова заторопилась Голубева. – Я ж вам говорю. Симонюк калитку не запер, а они, видать, когда уходили, и женскую рекреацию открыли. Женщины тоже все ушли. В больнице остались только те, кто на прогулку не пошёл... Что мне делать, Максим Олегович?! В полицию звонить?
– В полицию?.. – Максим очнулся. – В какую полицию! Ты что, сдурела?! Не хватало нам ещё полиции! Когда, говоришь, они ушли?
– Минут тридцать-сорок назад. Мне Гринько как доложила, я сразу вам звонить...
– Так... – Максим уже, прижав мобильник плечом, лихорадочно натягивал брюки. – Хватай Гринько, хватай Симонюка и вместе с ними на «буханку» – и в город. Кто там сейчас из санитарок дежурит?
– Крюкова и Гольштейн.
– Крюкову оставляешь в корпусе – пусть держит оборону, а Розу тоже забирай с собой.
– Я поняла. А куда подъезжать-то? Где мы их теперь искать будем?
– К центральной площади подъезжайте. Там они все будут. День города сегодня, где ж им ещё быть? Так что через десять минут встречаемся... Только на саму площадь не суйтесь, за сквером остановитесь. Да вас, собственно, на площадь и не пустят – там перекрыто всё будет. Ясно?
– Ясно, Максим Олегович.
– Да! На проходной предупреди: всех впускать, никого не выпускать! Мало ли, может, кто сам придёт... И это... Корнея Аркадьевича на пролом поставь. Пусть пролом хоть своим телом закрывает. Раз не обеспечил. На то он и завхоз! Поняла?
– Поняла... Максим Олегович, так, наверно, транспорт какой-нибудь ещё понадобится, – предположила Голубева. – всех же в «буханку» не впихнём. Может, в скорую позвонить? Пусть пару машин пришлют...
– Не надо никуда звонить! – отрезал Максим. – Сами справимся, – и, помолчав, добавил: – Есть одна идея... Всё! – рявкнул он в трубку. – Хватай людей и вперёд! – и сразу дал отбой...

На улице было солнечно, но прохладно. С площади доносилась музыка и громкие, но неразборчивые микрофонные голоса.
Максим шагал быстро и размашисто. Прохожих почти не было. «Все на празднике, – отметил про себя Максим, – Шашлыки жуют...»
Он завернул за угол. Музыка и микрофонные голоса сразу сделались громче. Отчётливо потянуло попкорном и шашлычным дымком. Впереди, за кустами и жидкими деревьями скверика замаячили какие-то пёстрые плакаты. На ближайшем из деревьев висела, раскачиваясь, зацепившаяся за верхушку гроздь цветных воздушных шаров. Здесь уже было достаточно многолюдно: горожане – парами и небольшими компаниями – стояли, неторопливо прохаживались, оживлённо и громко – стараясь перекричать музыку – разговаривали. Звенели задорные детские голоса, женский смех.
В начале сквера Максим разглядел человека в коричневой больничной куртке. Человек выглядывал из редких кустов снежноягодника и вытягивая, как черепаха из панциря, шею из воротника не по росту большой пижамы, опасливо всматривался в сторону празднично шумящей площади. Максим подошёл.
– Здравствуйте, Корнеев, – мягко сказал он. – С праздником.
Человек вздрогнул и обернулся.
– А-а... Максим Олегович, – облегчённо произнёс он. – Здравствуйте... С праздником... А с каким?
– А что вы тут, Корнеев? – проигнорировав вопрос, в свою очередь спросил Максим. – Чего на площадь не идёте? Там весело.
Корнеев помялся.
– Я бы пошёл, но... Вы случайно не знаете, там енотов нет?
– Конечно нет! – уверенно заявил Максим. – Там же шумно. А они шум не переносят. Пойдёмте. Я вам гарантирую: там нет ни одного енота.
– Ну раз так... – неуверенно протянул Корнеев. – Оно бы можно...
– Пойдёмте-пойдёмте, – Максим взял Корнеева под руку. – Отсюда ведь ничего толком не разглядишь. А там концерт, конкурсы разные... – они уже шагали через сквер.
– Максим Олегович!..
Максим оглянулся – его нагоняла Голубева.
– Идите, Корнеев, – напутствовал пациента Максим. – Я вас догоню. И не бойтесь – енотов там точно нет!.. Ты что, с ума сошла?! – напустился он на подбежавшую Голубеву. – Почему в халате?! Распугать всех хочешь?! Давай назад к машине и всем скажи – никаких халатов! Поняла?!.. Давай-давай, быстро! И подходите все к сцене. У сцены встречаемся...
Проталкиваясь через площадь, Максим то и дело подмечал своих пациентов. В стационаре обычно замкнутые, предпочитающие одиночество, здесь они как-то тяготели друг к другу, сбивались в небольшие стайки, глядя вокруг себя расширенными тревожными глазами. В больничном были немногие, большинство было одето «по-домашнему»: в мятые спортивные штаны и майки; женщины выделялись в толпе цветастыми ситцевыми халатами...
Вообще, в городе к пациентами местной психоневрологической клиники относились спокойно. Жить они не мешали, на улицах появлялись нечасто – выходили порой, с разрешения врачей, до ближайшего магазина, на рынок или на почту, вели себя тихо, если не сказать робко. Наверное, поэтому и на нынешнее «нашествие» пациентов «психушки» особо внимания никто не обращал. Да и день города всё-таки. Кто его знает, может, и «психов» по такому случаю вывели погулять – музычку послушать, на артистов заезжих поглазеть, мороженку съесть. Тоже ведь люди...
Рядом со сценой было тесно и оглушительно громко – рявкали, надрываясь, огромные ящики звуковых колонок. Проходя мимо одной, Максим всем телом ощутил плотные, осязаемые толчки воздуха от чёрного рупора динамика. Вдоль высокой, по грудь, сцены, на которой дробно грохотали каблуки и мелькали широкие красные лампасы, он пробрался на её задворки. Здесь тоже было не протолкнуться от ожидающих своего выхода артистов: рябило в глазах от ярких костюмов, каких-то аксельбантов, цветных перьев, мишуры. Отчётливо пахло потом и дешёвым вином.
Рядом с лесенкой на сцену Максим увидел Зою – зама директора местного дома культуры, бессменного ведущего всех городских и районных мероприятий. Зоя листала распечатку сценария, густо испещрённую рукописными вставками и пометками.
– Привет работникам культуры! – подойдя, приобнял Максим Зою за жаркую талию. – Зоя Михайловна, вы сегодня неотразимы! Впрочем, как всегда.
– О! – обрадовалась Зоя. – Горбунов! Привет! Выпить хочешь?
Она была действительно хороша: в облегающем голубом платье с искрой, пышногрудая, черноглазая и чернобровая, раскрасневшаяся от ответственности и сладкого вина.
– Не сейчас, Зоечка, – покачал головой Максим и, наклонившись к её озолочённому крупной серьгой уху, признался: – ЧП у меня. Психи сбежали.
Знойные Зоины глаза широко раскрылись.
– Иди ты! И много?
Максим кивнул.
– Много. Почти все.
– Зоя Михайловна! Зоя Михайловна! – затеребили Зою какие-то жутко раскрашенные голоногие пигалицы. – Они закончили!
По лесенке сыпались потные разгорячённые казаки в бурках и гармошечных сапогах.
– Подожди! Я сейчас! Объявлю и вернусь!
Зоя, раздвигая, как ледокол торосы, грудью мелкотелых казаков, ринулась на сцену. За ней в кильватер пристроились голоногие пигалицы.
– А ща... вальный.. самль... – разнесли окрест искажённый Зоин голос динамики. – ...самемуча!.. ажет за-жи-гательный... анский танец! ...ас-са!.. добль!
Грянули струнные басы. По лесенке, колыхая всеми своими прелестями, скатилась Зоя.
– Ну! Когда?! Как?! Рассказывай! – сходу затеребила она его.
– Зоечка, некогда рассказывать! – умоляюще сложил руки Максим. – Спасать психов надо! И город спасать надо! А то ведь, знаешь, психи они такие – они тихие-тихие, а потом ка-ак!.. Выручай, Зоенька! На тебя одну уповаю!
– А я что?! – опешила Зоя. – Я их тебе как поймаю?!
– Да не надо тебе их ловить, – успокоил её Максим. – Ты мне только немножко помоги, а я уже дальше сам.
– Как помочь?
– Ты можешь минут на пять остановить концерт? Паузу сделать.
– Зачем?
– За надом! Я ж тебе говорю: психов мне надо ловить. Не могу ж я их собирать в этом грохоте!
Зоя нахмурилась.
– Но у меня начальство тут. Рыборенко только-только отошёл, пива попить.
– Ну придумай что-нибудь! – Максим просительно заглянул ей в глаза. – Ну ты же гений импровизации!
Зоино лицо внезапно просветлело.
– Окей! Знаю! Я просто антракт немного сдвину. У нас антракт на аниматоров запланирован. Игры там, всё такое...
– Зоинька! Золотце! – восторженно затряс головой Максим. – Век благодарен буду! Просто лбом в тапочки! Давай, солнце моё! Действуй! Я тебе сигнал дам, когда начинать. С меня мартини!
– Само собой, – улыбнулась ему вдогон Зоя...
Максим собрал свою малочисленную команду у самой сцены, посредине между рявкающими динамиками.
– Паровозик! – проорал он обступившим его сотрудникам. – Детский сад! Друг за друга! За мной – змейкой по площади!.. И не молчим! Чух-чухаем! Короче, собираем своих! Ясно?!
Голубева сразу «въехала», заулыбалась, запрыгала, захлопала в ладоши. Остальные смотрели недоверчиво. Мордатый Симонюк криво ухмылялся. Максим показал ему кулак.
– А с тобой я ещё разберусь! Ты у меня поухмыляешься!.. – он дал отмашку Зое и, повернувшись, подставил Симонюку спину. – Цепляйся! Ну!
Музыка смолкла. Зоя страстно дохнула в микрофон.
– А сейчас, дорогие земляки и гости нашего города! Объявляется небольшой антракт, во время которого вы можете поиграть с нашими замечательными аниматорами... Веселись, народ!! Праздник идёт!!
– Ну, за мной! – обернувшись, крикнул Максим и, достав из кармана прихваченный из дома футбольный свисток, двинулся по площади, дудя налево и направо, ощущая у себя на пояснице цепкие руки Симонюка.
– Голос, Симонюк! – на секунду вынув изо рта свисток, крикнул Максим через плечо фельдшеру. – Не слышу паровоза!
– Чух-чух-чух!.. Чух-чух-чух!.. – глухо отозвался Симонюк.
– Громче! – заорал Максим. – Громче, Симонюк!.. Гольштейн! Гринько! Не слышу! Громче!
– Чух-чух-чух!.. Чух-чух-чух!.. – дружно отозвалась его команда.
– Ещё громче!.. Хорошо! Веселей, паровозик! – и он снова задудел в свисток, вертя головой налево и направо...
Первым к «паровозу» прицепился Корнеев. Потом – сразу две пациентки из женского отделения; они лежали в стационаре недавно, Максим не успел запомнить их фамилии. А дальше дело пошло споро – «паровозик» стал стремительно прирастать «вагонами».
Когда количество «вагонов» перевалило за десять, Максим перецепил с головы в хвост всех, кроме замыкавшей «локомотивную группу» Гринько.
– Двигай через площадь! – приказал ей Макс. – А когда я отцеплю от вас хвост, шуруй дальше, не останавливаясь, прямиком к стационару. Главное, не останавливайся! Ни в коем случае не останавливайся! Поняла?!
Гринько закивала. Она улыбалась. Похоже, игра ей нравилась.
Когда к «локомотивной группе» пристроилось десятка полтора новых «вагонов», Максим отцепил «паровозик», ведомый Гринько, и снова перецепил «локомотивную группу» в хвост, оставив впереди «состава» пыхтящую почище любого паровоза одышливую Розу Гольштейн.
На площади царило оживление. Три группы аниматоров в разных её концах вовсю забавляли народ, а между ними споро сновал весёлый «паровозик», собирая по всей площади всё новых и новых своих пассажиров. Периодически от него отделялся очередной длинный «состав» и, топоча и задорно чух-чухая, скрывался за кустами и деревьями чахлого скверика...

Максим как раз заканчивал переодеваться, когда в кабинет, постучавшись, быстро вошла Голикова.
– Ой, Максим Олегович, извините!
– Ничего-ничего, – откликнулся Максим, вешая насквозь мокрую рубашку на спинку стула и поспешно натягивая халат. – Я уже... Ну что, посчитала? Все?
Вид у Голиковой был какой-то озадаченный и даже слегка растерянный.
– Вы знаете, Максим Олегович... – неуверенно начала она.
– Марьяна, ну что ты мямлишь?! – раздражился не успевший ещё остыть Максим. – Учу тебя, учу!.. Я спрашиваю, пациентов посчитала? Все?
Голикова приблизилась. Глаза у неё были круглые.
– Вы знаете, Максим Олегович, – тихо, по-заговорщицки, сказала она. – Там... там больше, чем все. Там трое лишних...