Ханука гелт Рождественский рассказ

                Ханука гелт

                Рождественский рассказ

         В этом году Рождество и Ханука совпали, и это облегчило Семёну жизнь: можно было немного сэкономить, объединив два подарка в один. Его большая русско-еврейская семья любила праздники и отмечала всё подряд, не вникая в тонкости, кто там кого родил или кто кому отрезал уши несколько тысяч лет тому назад. Подарки он давно уже делал только внукам. Раньше дарил ещё и детям, и бывшей жене, с которой жил порознь уже много лет, но не рассорился, и все семейные торжества они встречали вместе – всем семейством. Но то было раньше, когда казалось, что времени достаточно, и успеет он и заработать ещё, и погулять, и отложить на старость. Не успел – старость подкралась неожиданно. То есть она и не наступала, просто в какой-то момент он посмотрел на себя в зеркало, оглянулся вокруг и понял, что всё давно случилось, что конверты из социальной службы уже не стоит нераспечатанными выбрасывать в мусор, что он уже состарился и не успел к этому подготовиться. Пенсионных накоплений почти не было – всю жизнь он то работал  на кэш, то занимался каким-то бизнесом и всё планировал, всё собирался начать откладывать, да так и не собрался. Купленные когда-то по совету знакомого брокера акции не стоили ничего, так же как не стоили они ничего и в те времена, когда он их приобрёл, в тайне мечтая стать рантье и жить припеваючи на получаемые дивиденды. Работать он больше не мог: разболевшаяся спина, длинный список мелких болячек и возраст не давали возможности удержаться долго на одном месте – да и не брали уже никуда. Оставалось одно: социальное обеспечение, которое он и оформил, и с тех пор жил от перевода до перевода, экономно, дотошно рассчитывая траты.

       Уже несколько лет он, балансировавший на грани нищеты, тщательно скрывал это от близких: к себе домой их не приглашал, на все семейные посиделки всегда приходил гладко выбритым, добродушно-солидным и тщательно одетым. Он старался надевать на такие встречи немногие, оставшиеся незаношенными вещи из большого, но давно не обновлявшегося гардероба, меняя их так, чтобы казалось, что одет он каждый раз в новое. А новых вещей он не покупал давно – какие уж там «новые джемперочки» – на еду едва хватало. Впрочем, с джемперочками-то все было замечательно: ему их дарили каждый Новый Год и, разорвав красочную обёртку на коробке со своим именем, вытащенную внуками, в числе прочих, из-под сверкающей мишурой ёлки, он обнаруживал там следующий джемпер и каждый раз ему хотелось воскликнуть: А нельзя ли попросить у Санта-Клауса взамен комплект новых трусов?

       Всё было бы ничего, денег почти хватало, если бы не непредвиденные траты и не регулярные праздники. Вот и сейчас, если бы не случайная встреча со старым приятелем; не обмывание этой встречи в брайтоновском ресторанчике и не букет, купленный там же, в безуспешной попытке поухаживать за немолодой дамой за соседним столиком, то хватило бы на всё – подарок внукам он успел купить до похода в ресторан, на который и ушли последние деньги. Пенсия должна была прийти только через неделю, а вот в холодильнике было пусто... совсем пусто.

       Он перебрал в очередной раз в уме все возможности, все известные ему способы выживания в большом городе. Можно было украсть что-то из еды; он очень редко, но делал это: совал в карман, если чувствовал, что никто не схватит за руку, то кусок сыра, то пачку масла, то баночку йогурта. Раньше это легко проходило в больших супермаркетах, но сейчас там понаставили камер, и стало небезопасно. В небольших русских магазинах тоже стали присматривать за покупателями, а стащить что-либо у китайцев было невозможно и не безопасно.

       Можно было ещё собирать банки и пластиковые бутылки из чужих помойных баков для сдачи. Этим вовсю занимались китайцы, но было стыдно, да и чувствовал он, что конкурировать с ними не стоит – кто его знает, что там за правила в этом бизнесе? Связываться с этими сумрачными и явно недобрыми людьми, борясь за территории, за доступ к помойкам – было противно и страшновато. Да и заработок мизерный.

       В запасе оставался ещё один способ заработать немного наличности -  шахматы. Играл он хорошо, и завсегдатаи ближнего садика, зная его, не стали бы играть с ним на деньги, хоть каждый и мнил себя гроссмейстером, но, во-первых, хоть и не часто, но попадались новые игроки, а во-вторых, садик был не один, и это давало ему возможность, если действовать аккуратно, добавлять к пенсии десятку-другую в месяц. Погода была мерзкая, выходить на улицу не хотелось, но он, поминутно кряхтя и ища повод остаться, всё же оделся и пошёл в ближайший садик, посмотреть, кто из знакомых там сейчас играет, и каковы ставки. В кармане потертой, лоснящейся на лацканах от многолетней чистки куртки лежало всё его богатство: пять последних долларов. При удачном стечении обстоятельств, их можно было удвоить, а то и утроить и несколько дней не думать о еде. Позавчерашний снег раскисшей жижей хлюпал под толстыми подошвами сапог, сырой влажный ветер прятался в переулках и между домами, порывисто набрасывался из-за угла, пытался забраться под куртку и быстро отступал. Низкое серое небо не обещало праздника. По дороге он заглянул в банк – проверить, на всякий случай, а вдруг в пенсионной системе произошёл неожиданный сбой, и ему перевели пенсию на неделю раньше. Увы, система работала без ошибок, и денег на счёте не оказалось. Раньше он проверял свой счёт через интернет, не заходя в банк, – у него ещё жив был старенький лаптоп – но интернет пришлось отключить – слишком дорого. Иногда он ухитрялся попользоваться соседским вайфаем, но в последнее время соседи понаставили паролей и тем отрезали его от сети. Выручали интернет-кафе и прочие общественные места, где был бесплатный доступ, но туда надо было ехать – рядом ничего такого не было.

       По дороге он вспомнил ещё об одном способе разжиться съестным и повернул в сторону итальянского района, к католическому храму: в прошлом году там ему перепал перед рождеством небольшой продуктовый набор, изрядно скрасивший праздник. На этот раз он опоздал, блага всевышнего уже были розданы: трёх хлебов и такого же количества рыбок на всех, видимо, не хватило. Возле церкви он прихватил бесплатную газетку – на первой странице Папа Римский угощал Рождественским обедом пятерых бездомных, и поджаристая рождественская индейка даже на нечёткой газетной фотографии выглядела так аппетитно, что Семён сглотнул слюну и поскорее сунул газету в урну. Без особой надежды он заглянул в ближайшую синагогу, но даже намёка на благотворительную раздачу чего бы то ни было не увидел, а спрашивать, не хочет ли кто сотворить Мицву перед Ханукой – не решился. Потом вспомнил про вновь открытую неподалёку православною церквушку и побрёл туда. Перед церковью – низеньким, ярким, пряничным зданием, втиснутым между двумя высокими жилыми домами; полностью перекрыв тротуар, стоял свежевымытый, чёрный, с затемнёнными стёклами Мерседес, а тощенький козлобородый поп в полном рабочем облачении размахивал кадилом над открытым капотом, освящая это, теперь уже, видимо православное, чудо немецкого автопрома. Невысокий, коренастый хозяин стоял рядом, широко расставив ноги, засунув руки в карманы длинного пальто, и одобрительно кивал. Не понятно было, как он это делал – у него практически отсутствовала шея, и круглая бритая голова сидела на широких плечах, как Колобок, с разбегу запрыгнувший на это квадратное тело. Пухлая блондинка в короткой норковой шубке и сапогах выше колен суетилась рядом. Угощать голодных тут явно не собирались. Оставались только садик и шахматы. По дороге он попытался собраться, сконцентрироваться на игре, вспомнить азы, полученные ещё в Ленинградском «Дворце пионеров», в том первом шахматном кружке, куда за руку привела его мама, откуда он дважды с рёвом убегал, проиграв турнир, и которому он был благодарен и обязан всю свою такую странную жизнь. Он передумал и не пошёл в ближний садик, а побрёл подальше, туда, где играли выходцы из Баку, играли сильнее, нравы там были пожёстче, но и ставки были повыше. Идти было далеко, и через каждые десять минут быстрым шагом он делал остановку, чтобы передохнуть. Три остановки – на четвёртой перекур. Он закурил – третья за день – семь оставшихся из десяти выделенных на день сигарет радовали глаз в старом алюминиевом портсигаре с гербом СССР на крышке. Перекур случился возле небольшого пруда, где в полынье, протаявшей среди грязно-жёлтого Нью-Йоркского льда, зимовало несколько уток. Неподвижно замерший на берегу маленький тощий вьетнамец с такой голодной жадностью смотрел на уток, что Семёну захотелось купить ему хот-дог, но денег оставалось только на игру.

       Когда он добрел до нужного садика, солнце, едва угадываемое за плотными серыми облаками, уже перевалило через зенит. Он понаблюдал за игроками, покурив в стороне и истратив ещё одну дозволенную сигарету. Тут были и знакомые: Феликс с Брайтона, Рафик-таксист, Тельман – этих он не опасался, и была ещё парочка неизвестных и он, покуривая в стороне, внимательно посмотрел, как они играют – даже не на ходы, а на реакцию: не хитрят ли, и успокоился – с ними он тоже мог справиться. Играли или «на интерес» или по мелочи – доллар-два. В кармане у него было три купюры по доллару плюс два доллара мелочью, и это его вполне устраивало – с этим можно было начать. Перездоровавшись с теми, кого знал, он ещё минут пятнадцать просто наблюдал за игрой, а потом, когда освободилось место, сел за столик и дважды легко выиграл по доллару у случайных, пожелавших сразиться игроков. Третий – пожилой бакинец, плохо говоривший по-русски, оказался сильным шахматистом, и они с трудом завершили партию вничью. Четвёртую партию – этому же бакинцу – он проиграл и, сделав перерыв, отошёл покурить в сторону. Походив в перекуре между столиками, он заметил нового игрока – молодого, бомжистого вида парня и насторожился. Парень играл на деньги и потихоньку проигрывал-выигрывал, крутился вокруг «при своих», но у Семёна сложилось ощущение, что парень поддаётся – играли по мелочи. Он уже собрался было вступить и рискнуть самому, как горячий Тельман завёлся, предложил парню поднять ставку и сыграть по десятке. Тот согласился – и легко выиграл. Семён мысленно порадовался, что не попался на крючок – парень играл явно сильнее всех, и понятно было, что пришёл на площадку заработать – на выпивку или укол. Прошло ещё два часа, и Семён, сыграв семь партий, оказался счастливым обладателем двадцати пусть мятых, но полновесных американских долларов: две партии он рискнул и сыграл по пятёрке.

       Нервное напряжение требовалось как-то снять, и знакомый ещё с юношеских времён кличь «по рублю» он поддержал. Бутылка дешёвой, но вполне приличной водки, распитая на пятерых с недавними соперниками (делёж «на троих» остался в далёкой и здоровой молодости), уменьшила его состояние на два доллара, но и оставшегося вполне хватит на хлеб, творог и полдюжины яиц, которые требовались, чтобы продержаться до пенсии.

       Сгущались ранние зимние сумерки. Собутыльники разошлись. Не торопясь Семён двинулся в сторону дома, но тут его внимание привлекли звуки музыки. Свернув в ближайшую к выходу аллею, он наткнулся на двух детей лет восьми-девяти: мальчика и девочку – должно быть близнецов – оба очаровательные, худенькие и оба с длинными белыми вьющимися локонами. Открытый скрипичный футляр стоял перед ними; на дне его, на чёрном бархате поблескивали несколько монеток. Мальчик играл на скрипке что-то очень жалостное, а девочка, вытянувшись перед ним, держала у груди ноты. Оба ребёнка были одеты в ужасные лохмотья, лица обоих были грязны и несчастны. Слёзы навернулись на глаза Семёна, и мокрый комок подкатил к горлу, так жалок был вид несчастных детишек в зимнем полумраке унылой аллеи. Не думая, что делает, он подошёл и вывалил в футляр всё, что было в кармане – все оставшиеся восемнадцать долларов, даже мелочь всю выгреб. Скрипач поблагодарил его вежливым кивком и заиграл ещё жалостней. Семён отошёл чуть в сторону и присел на скамейку. Закурил последнюю на сегодня сигарету и заслушался. Душа его, разомлев от музыки, водки на пустой желудок, жалости к несчастным детям и к самому себе, воспарила было ввысь, но далеко не улетела, и на полпути была грубо одёрнута и возвращена в усталое тело громким визгливым голосом:

       – Что происходит? Вы с ума сошли? Что вы тут делаете? Скрипка, чуть ли не Страдивари – а вы её в парк? Вам что, дома упражняться негде? И что это ещё за тряпье на вас? На помойке подобрали? Что у вас за вид? Где вы так перемазались? Выглядите, как бездомные гопники! Няня с ног сбилась – всюду вас ищет! Марш в машину!

       У входа в садик стоял чёрный мерседес, а сердитая пухлая блондинка уже неслась к детям, придерживая разлетающиеся полы норковой шубки. Детишки быстро уложили скрипку в футляр; переглянувшись, незаметно сунули в карман выручку и весело поскакали к машине. Повизгивая от возмущения, мамаша затолкала чад на заднее сидение, хлопнула сердито дверцей, и свежеосвящённая колесница, взвизгнув на прощанье шинами, исчезла за поворотом.

       Семён неподвижно сидел на внезапно ставшей жёсткой и неудобной садовой скамейке и бессильно наблюдал, как два чумазых белокурых ангела улетают прочь в розовую закатную высь, унося на нежных крыльях его завтрак, обед и ужин на ближайшую неделю.