Сфинксы

      Староста группы Алексей Шатов собрал ребят у себя на Галерной: как-никак они проучились два с половиной месяца, и пора было познакомиться поближе.
Чёрная копоть в подъезде и скромная обстановка в квартире несколько озадачили однокурсников, но вот включили магнитофон, откупорили вино, и все оживились.
— Хорошо устроился Шатов: мост перешёл и в универе! — сказала Юрлова с завистью, должно быть, вспомнив своё общежитие.
— Сам себе завидую.
— Кстати, этим же путём — через мост — Раскольников ходил в университет, — жуя бутерброд, проговорила Субботина.
— У меня и топор есть! — ляпнул Алексей. 
— Бедная старушка, — хмыкнул Кульминский и многозначительно посмотрел на Соколова, который морщился, отхлебнув из стакана.
Алексей хотел пошутить о старушке, имея в виду Валентину Степановну, их куратора, но запнулся, перехватив испуганный взгляд Никольской. В отличие от других, она сидела как пригвождённая, не проронив ни слова, и поминутно натягивала на свои круглые коленки подол платья. Всякий раз, когда Алексей брался за стакан с вином или за сигарету, Никольская презрительно кривила рот, как будто видела перед собой человека, глубоко погрязшего в пороке.

— Шутки в сторону! — исправляя положение, сказал Алексей и поднял тост. — Коллеги! Други! Выпьем за филологию!
Гости охотно поддержали хозяина, сдвинув со звоном стаканы, и голоса за столом зазвучали с новой силой. Юрлова и Субботина, неглупые провинциалки, завели спор: кто гениальнее — Ахматова или Цветаева.
— Ахматова писала в классическом, пушкинском стиле: коротко, просто, спокойно. А Цветаева? Язык у неё ломкий, с вывертом, почти истеричный.
— И более современный! Поэтому Цветаева всем интересна.
— Просто она стала модной.
— Какой вздор!
Дойдя до последней черты, они вдруг замолчали, точно испугавшись себя.
— Девочки, сколько можно? — капризно сказала Новосёлова и, встряхнув русалочьими волосами, оглянулась на юношей. — Давайте потанцуем.

Выглядела она как и положено столичной особе восемнадцати лет: сапоги на высоком каблуке, джинсы Rifle, пёстрая жилетка, рубашка с длинными уголками воротника.
«Крутые бёдра, острые грудки, — подумал Алексей, скользя хищным взглядом по её фигуре. — А нижнюю губу оттопыривает, как избалованный ребёнок. Именно ребёнок!» — сказал он себе, досадуя на то, что Новосёлова стреляла глазками мимо него. Её целью были Соколов и Кульминский, тоже вчерашние школьники, оба из Питера. Первый — высокий, хорошо сложенный блондин, а другой — жгучий, похожий на испанца брюнет.

Музыка зазвучала громче, но Соколов и Кульминский остались глухи к ней. Перебрасываясь словами, они отправились курить на лестничную площадку.
Девушки танцевали одни. Алексей пригласил Марию Ардову. Она была старше остальных: рассудительная, степенная. Одно время Алексей пытался ухаживать за ней, но она мягко отказала ему, объяснив, что у неё уже есть мужчина; он женат, однако обещает развестись, и она его терпеливо ждёт. Откровенность Марии не удивила Алексея, он привык, что женщины легко доверяли ему свои тайны. Они стали почти друзьями.

— До сих пор не верю, что учусь в университете, — сказал Алексей, ведя её в танце, и вдруг усмехнулся: — Вспомнил один случай. Слушай:
Стою я в толпе перед кабинетом, где принимают экзамен. Открывается дверь, и выходит абитуриент, держась за распухшую щеку. Его обступают: «Сдал?» — «Сдал!» Те, которые сзади, переспрашивают: «Он сдал?» Им отвечают: «Сдал! На четыре с плюсом!»
— Четыре с плюсом? Как в школе? — усомнилась Мария. — Не может быть.
— Вот и я так подумал. Оказалось, у парня — флюс. И тем не менее он сдал на четыре.
— С флюсом?
— Ага.
Они рассмеялись. Мария покосилась на незашторенное окно, из которого была видна кухня в соседнем доме, и сказала:
— И как ты здесь живёшь?
— А в чём дело?
— Думаю, солнце сюда не заглядывает.
— И верно! — Алексей в изумлении остановился. — Никогда не заглядывает. Хм, я не обращал на это внимания. Привык, что солнце отражается в соседнем доме.

Танец кончился. Отдав партнёрше поклон, Алексей вышел на лестничную площадку, где давно уже торчали Кульминский и Соколов.
— Я считаю, что даже весьма несовершенный и посредственный человек способен на любой возвышенный поступок, — говорил Соколов, цитируя чьи-то слова. Кульминский, облокотившись о перила, слушал его и глядел вниз, в пролёт.
— Заметь, он сказал это почти четыреста лет назад, задолго до Достоевского, — Кульминский повернулся и осёкся, увидев перед собой старосту.
— О чём разговор? — спросил Алексей.
— О Монтене.
Алексей смутился. О Монтене он слышал впервые. Его замешательство было замечено. Вчерашние школьники многозначительно переглянулись.
— Алексей, ты хороший староста, — вкрадчиво заговорил Кульминский, — но можно ведь, наверное, не всех отмечать и не всегда. В конце концов, не все же предметы главные…
— Ты про историю КПСС? Посещение обязательно. Иначе мы окончательно профукаем социализм. Знаете, о чём кубинцы меня спрашивают? «Почему русские говорят нам в магазине: «Не покупайте это — оно советское». Почему, если советское, то плохое? Где ваш патриотизм?» 
Знатоки Монтеня оторопели и напряглись, как будто имели дело с фанатиком или сумасшедшим.
— Мы живём, под собою не чуя страны…
— Маль-чи-ки! — нараспев произнесла Мария Ардова, высовываясь из дверей. — Мы скучаем.

Группа воссоединилась. Прикончив вино, все скакали под магнитофон, пока не постучала соседка снизу: ей нужно было выспаться перед ночной сменой. Веселье прервалось. Всем стало грустно.
— А давайте пойдём к сфинксам! — игриво предложила Новосёлова. — Будем загадывать желания.
Её поддержала Ардова, быстро смекнувшая, что от сфинксов до метро, до «Василеостровской», рукой подать:
— Пойдёмте! Непременно пойдёмте! Надо три раза обойти сфинксов, и тогда сбудется. Это так романтично!
И к Неве направились все, кроме Никольской, которая жила на Дворцовой площади.
Было неожиданно морозно. Сильный резкий ветер хлестал по щекам, выбивая слезу, леденя пальцы. Даже фонари по обе стороны моста пускали иглы холодного света. Молодёжь убежала вперёд и кричала уже на том берегу, а Алексей с Марией всё шли по мосту.

— Я с Салехарда люблю ветер, — самозабвенно сказал Алексей, заметив, что Мария дыханием греет свои кулаки. — Когда ветер, забываю обо всём. Такой восторг на душе! Хочется сделать что-то героическое. Оглядываюсь вокруг: не горит ли где? Не тонет ли кто?
Он и впрямь огляделся, посмотрел через перила на Неву. Тёмные волны дробили свет фонарей, как будто рубили огненных змей.
— Если б я стал поэтом, я бы взял псевдоним: Салех Ардов. И все думали бы, что мы — муж и жена.
— Брат и сестра, — поправила его Мария твёрдым, трезвым голосом.
Мимо них проезжали редкие автомобили, и колёса хрустели, как будто давили сухари. Мост кончился.
— Идите к нам. Где вы пропали? — кричали ребята, окружив сфинксов.
Алексей увидел на пути гранитный спуск к Неве, весело бросил Марии:
— Я скоро! Хочу попробовать: холодна ли водичка. — И стал сбегать по ступеням.
А нижние ступени уже обледенели от волн. Алексей поскользнулся, вскрикнул и, взмахнув руками, полетел в реку. Все ахнули: конец старосте! Однако Алексей не утонул. Было мелко, он стоял на дне по пояс в воде и, поворачиваясь к ребятам, вскидывал руки, как чемпион на пьедестале почёта.

— Пьяный дурак, — шептала Мария, протягивая к нему ладони.
Мокрый по грудь, Алексей поднялся на набережную. Хмель вылетел из головы. Мария хотела проводить Алексея домой, но тот решительно отказался от её помощи и быстрым шагом пошёл по мосту. Ребята кричали ему вдогонку, он не оборачивался. Мокрая одежда мешала идти. Мышцы сводило от холода. Алексей поднял глаза. Обгоняя его, по небу неслись гривастые тучи — табун за табуном. Он снова опустил голову. Казалось, мост никогда не кончится, но вот уже заблестела брусчатка на площади, один поворот на Галерную, другой — под арку. Брюки, скованные морозом, превратились в латы, и последние метры Алексей шёл на прямых негнущихся ногах. Стуча зубами, он ввалился в квартиру и стал сдирать с себя заледеневшие доспехи — совсем как в детстве, в Салехарде.
— Ну, что, поэт Салех Ардов? — услышал он внутренний голос. — Схлопотал воспаление лёгких?