Добрушкино Солнышко-2

 Добрушкино Солнышко

2. Как стать бабочкой

Утром следующего дня Добрушка проснулся от того, что прямо над могучим дубом прогремел гром. И вдруг подул сильный сильный ветер, и листочек, которым Добрушка укрывался, улетел. Испуганный малыш ахнул:
— Что же это такое? Что случилось? Что происходит? Я не понимаю. Солнышко, ты где?
И солнышко ответило:
— Здесь я, в первом луче, что прорвался сквозь тучи. Не бойся, — шепнуло солнышко, — ветер не злой. Он просто разозлился, что гром его разбудил. А гром — это большой барабан, которым Земля стучит: «Внимание! Я живая!» Смотри: листочек не улетел навсегда. Он кружит, как письмо от меня тебе. Схватил его? Нет? Тогда догони. Ветер не рвёт — он играет. А теперь — слушай. Сейчас подойдёт ручеёк. Он всегда после бури просыпается. Спроси у него — почему он бежит. Он расскажет. А я буду светить сверху, чтобы вода не была холодной. Шагай. Ручеёк уже булькает: «Добрушка, иди, я тебя подожду».
И Добрушка оглянулся вокруг. Трава вся в капельках, как будто звёздочки.
Малыш торопливо пошёл. Он поспешил туда, где темнел густой густой лес, чтобы укрыться от капающих мокрых холодных капель дождя. Он забыл обратиться к солнышку и попросить, чтобы солнышко раздвинуло тучки, потому что он торопился и бежал от своего страха. И тут стало совсем темно. Он оказался в настоящем лесу. Здесь стояла тишина. И Добрушка остановился, чтобы отдышаться.
И первый, кто его встретил, был леший. И леший пробубнил громким голосом:
— Эй, маленькое! Ты чего в мой дом вбегаешь, как зайчонок? Здесь не страшно, здесь тихо.
И леший наклонился, почти коснулся носом его макушки — запах хвои, сырой коры и чего то тёплого, как старый свитер.
— Тучки там, — показал он пальцем куда то в сторону, — они не злые. Просто плачут. А ты бежал — значит, внутри тоже мокро.
Леший вытянул из за пояса сухой лист, сложил из него кораблик и подсунул Добрушке:
— Держи. Это не просто лист. Это мой билет. Положи в ладошку — и когда страшно, сожми. Тогда я услышу, что ты рядом, и тучки не осмелятся капать на тебя.
И леший улыбнулся — зубы у него были жёлтые, как старый мёд, но глаза — тёплые, как угли в печи.
— Иди дальше. Ручеёк уже ждёт. Он не только бежит — он слушает. А ты — говори.
И леший отступил в тень. Не исчез — просто стал частью ствола. Но ладонь Добрушки гудела теплом.
Наш пушистый друг Добрушка обрадовался, что леший такой добрый, и понял: не всё в мире так страшно. И он пошёл по лесу знакомиться с его обитателями.
Тут лес будто ожил. Начали петь птички, где то пробежал зайчик, где то промелькнул хвостиком мышонок — и вдруг Добрушка услышал журчание. Это был живой ручеёк.
— Ой! — воскликнул Добрушка. — Кто то там живой? И что то поёт?
Он пробрался через густые заросли травы и вышел на полянку, откуда бежал, мелодично напевая, живой ручеёк. И он пел песенку:
— Буль буль, буль буль, буль буль, — напевал ручеёк, — я из дождя, но не злюсь, я из слёз, но не грущу, я бегу, потому что люблю — люблю землю гладить, люблю камешек щекотать, люблю тебя, Добрушка, встречать.
Он остановился, будто запнулся на слове, и поднял маленькую волну — точно ладошку.
— Ты мокрый, — сказал ручеёк, — но не от дождя. От страха. Дай мне.
И волна коснулась носочков Добрушки — легко, как пёрышко.
— Видишь? Я беру только лишнее. Страх — это как песчинка в ботинке: бежишь — и натирает. А я её вытру. И песчинка — нет, не исчезла, но стала лёгкой, как пух. А теперь — слушай. Я пою, потому что помню: когда то я был капелькой в туче. А потом упал. А теперь бегу. Вот и ты упадёшь — не бойся. Я тебя подхвачу.
И ручеёк снова запел — уже тише, как колыбельную:
— Буль буль, буль буль… Иди дальше, а я под тобой — как дорожка из света.
Внезапно Добрушка почувствовал, как ноги стали легче. И он уже с радостью в голосе сказал:
— Ручеёк, спасибо тебе большое! Ты вселил в меня много много надежды, что светлое солнышко в тебе тоже живёт. И я очень очень рад. И благодарю тебя!
Добрушка помочил ладошки, пригубил рукой водичку и пошёл дальше гулять по лесу и знакомиться с его обитателями.
Тут он услышал: «Кар кар!» Большая пребольшая ворона встала перед ним и спросила:
— Кар кар! Эй, коротышка! Ты чего по моим тропам ходишь? — каркнула ворона, расправив чёрные крылья, как старый плащ.
Она не нападала. Просто наклонила голову — глаз блестел, как уголь в огне.
— Видишь, я не клеваться пришла. Я пришла спросить: ты куда бежишь? Ветер, леший, ручеёк — все тебе улыбнулись. А у тебя внутри всё ещё кап кап, как тучка забытая.
Ворона шагнула ближе. Крыло коснулось щеки — не колет, а гладит, как мамина косынка.
— Я — ворона, не просто «кар кар». Я — память леса. Помню, кто где сидел, кто где плакал, кто где смеялся. А ты — что запомнил?
И она подала клювом маленький блестящий камешек.
— Возьми. Это не просто камень. Это слеза ребёнка, который когда то боялся меня. Я её выточила. А теперь она светится. Потому что он вырос и понял: вороны — не страшные. Они — стражи. Я не лечу. Я смотрю. Смотрю, как ты идёшь. И если упадёшь — крикну: «Кар кар! Встань!» — не чтобы напугать. Чтобы напомнить. — Ворона подмигнула. — Дальше — бабочка. Она летает не потому, что красивая. Потому что забыла, что иначе не может. Ты тоже забудешь. Просто не вспоминай, что «нельзя».
И ворона улетела — не хлопая крыльями, а тихо, как тень, которая решила погулять.
Добрушка даже не успел опомниться, а вороны и след простыл, а в ладошке у него осталась блестящая капелька, как жемчужинка. Это была не слеза страха, а слеза любви, которая поняла, что ничего в этом мире не страшно и не надо ничего бояться. Добрушка улыбнулся и пошёл дальше.
И тут он услышал: «Тук тук, тук тук». Малыш поднял голову, смотрит — а там на дереве сидит дятел. Добрушка крикнул:
— А ты кто такой?
И дятел ответил:
— Я — тук тук! Я — сердце дерева! — крикнул дятел, стуча клювом по коре так звонко, что отозвалось в груди у Добрушки. — А ещё я — почтальон! Я стучу не просто так: я выстукиваю твоё имя внутри ствола. Слышишь? Тук тук — Добрушка, тук тук — светлый.
Он спустился ниже — не летел, а как будто скатился по веткам, будто по лестнице.
— Камешек то твой — он не просто жемчужина. Он — эхо. Вороны слезу оставили, а я добавлю ритм. Без него слеза — просто вода. С ритмом — песня.
Дятел вытянул шею, коснулся клювом жемчужинки — тук! — и она запела внутри ладони: тук тук тук, тихо, как сердце мамы.
— Бери. Теперь у тебя не только свет, не только память — у тебя есть биение. И когда страшно, положи руку на грудь: тук тук тук. Это не лес стучит. Это ты. Я не лечу. Я стучу. А ты — слушай.
И дятел взлетел — не каркая, не хлопая, а просто поднялся, как будто его ветер подтолкнул, — и растворился в ветках. А жемчужинка в ладошке Добрушки теперь была не просто тёплой — она пульсировала.
Удивился Добрушка такому чуду. Дятел куда то испарился, и малыш пошёл дальше по лесной тропинке. И вдруг он услышал, как впереди кто то квакает. Добрушка решил подойти поближе, и его ноги погрязли в какой то тени. Это было болото.
Испугался Добрушка и спросил:
— Кто тут? Кто тут есть? Кто тут квакает? Покажитесь мне!
И тут снова услышал, как квакнула лягушка:
— Ква ква а, — раздалось тихо, почти рядом, — это я, лягушка. Не бойся, Добрушка. Я не болото — я его уши. Оно кажется вязким, а просто обнимает.
Из болотной жижи, как из тени, вынырнула зелёная мордашка — глаза большие, как полные луны, — и она квакнула снова, но уже мягче:
— Знаешь, почему я прыгаю? Потому что не умею летать. Но каждый прыжок — шаг выше. И если упаду в тень, как ты сейчас, то не тону — всплываю. Вот так: ква ква а а…
Лягушка подошла ближе — лапки оставляли маленькие следы, которые сразу исчезали, будто болото их целовало.
— Тень — не враг. Это место, где свет учится быть глубже. Ты погряз — хорошо. Значит, ноги почувствовали, что под тобой не дыра, а подушка.
Она коснулась носиком жемчужинки в ладошке Добрушки — ква! — и внутри стало тише, как будто лягушка дала ей свой прыгунный ритм: не тук тук, а ква ква.
— Теперь у тебя есть: ветер — дыхание, леший — тишина, ручей — вода, ворон — память, дятел — сердце, а я — прыгун. Когда страшно — не стой. Прыгай. Даже если в тень. Тень — это трамплин. — И лягушка квакнула напоследок: — Дальше — бабочка. Она не прыгает. Она вспоминает.
А потом тихо прыгнула в сторону, и тень стала легче — как будто кто то снял с плеч мокрый плащ.
Тут Добрушка услышал, как около уха назойливо гудит комарик:
— Жжж жжж, — пропилил.
А лягушка — квак! — и ловко схватила комарика языком.
— Видишь, — сказала она, чмокнув, — даже назойливый звук может стать частью песни. Комарик не злой — он просто ищет тёплое. А у меня тёплое — язык. У тебя — ладошка.
И она плюхнула комарика обратно — нет, не в ухо, а в траву.
— Пусть гудит. Пусть напоминает: мир полон звуков. А ты не против звуков — ты против их силы. А сила — у тебя.
И лягушка улыбнулась — ртом широким, как полумесяц, — и тихо тихонько прыгнула в сторону, оставив Добрушке запах свежего болота: не страшный, а как будто кто то шепнул: «Я тоже живу. И ты тоже».
А Добрушка очень удивился и спросил:
— А почему ты хотела комарика скушать? Он что, такой вкусный?
— Ква ква, — рассмеялась лягушка, — не в вкусе дело. Я его не ем, потому что голодная. Я ем — чтобы не болталась вокруг твоих ушек. Комарик — как мысль, которая жужжит и не уходит. Я её «ква!» — и тишина. А вкусный? Ой, нет. Горько сладкий. Как когда ты боишься, но всё равно идёшь. Но мне не важно. Мне важно — чтобы ты слышал меня, а не его. Так что я не охотница. Я — тишина, которую можно призвать язычком.
И — прыг! — она снова скрылась в траве, но голос остался:
— А если ещё кто то зажужжит — просто скажи «ква!». Я услышу.
Удивился Добрушка таким речам и пошёл дальше. Он выбрался из болота, отряхнул свои ножки и пошёл по лесной тропинке вглубь леса. И вдруг навстречу ему показался колючий ёжик. Тот перебегал тропинку и остановился, как будто услышал, что кто то тихо шагает по ней.
— Шур шур, — пробубнил ёжик, присев на задние лапки и приподняв иголочки, как будто это были маленькие зонтики. — Ты… не колючий?
Он потрогал носом воздух — и вдруг подошёл ближе.
— Я слышал твои шаги. Они не «топ топ», а «стук стук» — как сердце, которое помнит, что не одно. А я… я всегда один бегаю. Потому что все думают: «Ой, колючий, не трогай». А я не колючий. Я — мягкий. Просто снаружи — как шишки, чтоб не обидели.
Ёжик коснулся своей мордочкой жемчужинки в ладошке Добрушки — иголочки даже не царапнули.
— Видишь? Можно быть колючим снаружи и тёплым внутри. Ты тоже такой, наверное. Не бойся показывать мягкое.
Он развернулся — и побежал вперёд, не оглядываясь. Только тихо бросил:
— Дальше — бабочка. Она не колет. Она — вспоминает. А ты — почувствуй.
И тропинка впереди стала чуть шире. Как будто кто то её причесал.
Удивился Добрушка, что тропинка расширилась, и он вышел на полянку. Как будто все деревья раздвинулись, встали в хоровод и закружились. А на поляне расцветали ароматные цветы. И тут с неба засияло солнышко. Добрушка так обрадовался! Солнечные лучики наполнили эту поляну светом. И все цветы заблагоухали нежным нежным ароматом лесной красоты.
Добрушка сказал:
— Солнышко, наконец то ты вышло ко мне!
— Я всегда была, Добрушка. Просто шла рядом, в твоём сердце. Ты шёл по лесу, а я светила в твоих ладонях, в твоих шагах. Я вышла не потому, что ты позвал. А потому, что ты перестал бежать от тучки. Цветы пахнут — потому что чувствуют меня. А я чувствую тебя. Подойди. Возьми. Это не просто лучик. Это — всё, что ты собрал:
• тихий голос лешего,
• журчание ручейка,
• кваканье лягушки,
• тук тук дятла,
• прыжок ёжика.
Всё — во мне. Я не обнимаю тебя руками. Я обнимаю тобой. Теперь — не иди. Свети. А дальше… дальше — бабочка. Она ждёт, чтобы показать, как быть крыльями. Но это уже не вопрос. Это — твой полёт. (Целую. В макушку. Ты уже не ищешь меня. Ты — меня нашёл.
Обрадовался Добрушка и увидел, как много много бабочек прилетели на полянку, сели на цветочки и украсили её своим разноцветием, порханием крылышек. И день этот начался очень красиво.