Ширмочка

Она была неприметная, я бы сказал невзрачная, не статная, не полногрудая, со звонким вызывающим смехом, без красной помады и полуоткрытых губ…

Нет, всего этого, обычно вызывающего во мне интереса к женщине, в ней не было,
была кротость, такая, знаете ли, старинная, старомодная кротость. С одной стороны, она была похожа на Тургеневскую барышню, мечтательную, с книгой в руках и с закладкой из сухой ромашки, а с другой стороны, я сужу только по когда-то виденным фотографиям, на гимназистку с мелкими пуговичками, идущими от отложного белого воротничка…

Что-то другое, не похотливое, тянуло меня в её совершенно другой мир…, может быть и не к ней тянуло, а в духовность другого мира, отгороженного от моего невидимой ширмой, может быть ветер спасения затягивал меня за эту ширму и, волей-неволей, она стала моей любознательностью, и, как я ощущал, спасением…

Думал ли я о ней, о её душе, о неизбежной привязанности ко мне…, нет, не думал… Я думал, мне хорошо с ней, спокойно, безветренно, она меня прикрывала собою…, вот поэтому, я шутя и называл её ширмочка…

Стоял октябрь, но до холодов ещё не дошло, солнце радовало своим, скорее последним светом, нежели теплом, у меня оставалось немного времени между репетициями, и я решил пройтись через парк, редко выпадало такое соединение меланхолии с уходящей осенью…

Она шла по той же аллее, и я, при желании, мог бы вступать в её маленькие шаги…, что у меня непроизвольно и получилось.

Она была высокая, трогательно тонкая, в терракотовым пальто в талию, что подчёркивало её строгий стан с прямой спиной.
 
Ей была к лицу аллея, по которой она неторопливо шла, поминутно наклоняясь и что-то собирая… Я шёл за ней, отставая на пять-шесть шагов.

- Изящна, - подумал я, хотя в наклонах не было порхания…, - скорее за тридцать.
 
В этом цвете осеннего парка, её пальто, под лучами уходящего солнца, светилось привлекательной рыжестью, они сошлось в одном цвете с утомлённым солнцем…

- Что Вы тут такое собираете, - спросил я осторожно, чтобы не напугать.

И она мягко, застенчиво улыбаясь, ответила:

- Вы меня не напугали, я слышала Ваши тихие шаги…, липовые носики, что ж ещё в эту пору можно ожидать от щедрой природы, уж середина октября...

Её редкое обращение ко всем на Вы…, речь была не изысканной, а незнакомо-мягкой, говорила она, я полагаю, вместо, я думаю, благодарила и извинялась на каждом шагу.

Наконец я нашёл то слово, дополнившее её портрет, она была доброжелательна…, да, да, душевно-доброжелательна, снисходительна к людскому безразличию…

К ней самой, как я и предполагал, в глаза закралась осень и желудиный цвет её глаз с эти смирился. В ней не проснулась женская приподнятость, от, может быть, что-то сулившей встречи…

В глазах была улыбка признательности и согласия, и несмотря на то, что с ушедшим солнцем, обаяние цвета её пальто ушло, и оно стало грустно-коричневым…, и даже не шоколадным, мы пошли дальше вместе.

Похоже, что обоих ничто не торопило, вынуждено шли по известному пути…

Как, в сущности, всему земному мало надо…

Ещё даже не приголубил, только подошёл с необъяснимой нежностью, и родилась улыбка, оказался в лучах солнца, и заиграла ткань…

Вот она идёт, что-то собирает и, скорее всего, это ей приносит радость…

- В чём же их красота?

- В скромности, совсем не обязательны формы и изыск всех радующий клён, некоторым мало надо, их завораживает и простота, и мимолётность естественности. В Японии, например, воспевают облетающий цвет сакуры...

Я почему-то сразу с ней согласился и благодарен был этому незатейливому знакомству.

- Липовые носики, продолжала она, чуть улыбнувшись и даже похорошев в своей бесцветности, - благодарны людям, не прошедшим мимо…

Я, как актёр, провёл незримую параллель и она, продолжив, подтвердила мою проницательность.
 
- Им хочется продолжать приносить людям радость…, здесь нет упавших, здесь только не поднятые…, с желанием принести пользу…, а нужно лишь поднять их, смахнуть придорожную пыль и липа, заваренная кипятком, отдаст Вам нежность, тепло и благостный аромат.

Слушая её, во мне просыпалась к ней нежность, от неё шёл невообразимый покой и надо отдать ей должное, она не была беззащитной, но её хотелось укрыть, и если честно, то больше хотелось быть укрытым ею.
 
Нет, не материнская забота владела её сердцем, а сильная, первозданная любовь ранила её в тридцать два года и я, по сути, стал виновником трагедии её души... Потому, что мне хотелось притулиться к её плечу, как к изразцовой, голландской, Меншиковской печке, облицованной гладкими плитками, как к чему-то совсем другому, незнакомому мне прежде…
 
Она продолжала жить в моём сознании выпускницей Никольской Петербургской гимназии… Я, даже называя её ширмочкой, представлял её из покоев эрмитажных спален. Хотя в ней не было и в помине никакого лоска, но была осанка и крахмальная чистота…

Я был удивлён и даже рад, что меня перестало тянуть в бары, в дурманный дым, к коротким юбкам, но к Александре тянуло как-то необъяснимо, по-другому, но не как к монашке, она не была ею, она была моим щитом, защитником во всех неурядицах…, так я чувствовал…

Она была кроткая, в силу своей внутренней застенчивости, но она не была затворница с альбомом на берегу с печальной ивой…

Влюбившись в меня, в сущности, впервые в жизни, она закрыла меня от ветра пагубных влияний, от угроз…

Только временно отпустившие меня грёзы…, под её ширму не попали, а сыграли с нами игру в опустошение…
 
Саша настолько была нетребовательной и спокойной, что я и представить себе не мог, насколько сильно она переживает, что через пару месяцев моей просветлённой жизни, с наступлением холодов, в моей душе что-то свербило… Я стал навещать знакомые бары и, уставшему после спектакля, захотелось рюмочку ледяной водочки и, не желая себя сдерживать…, понеслась моя шальная жизнь знакомым колесом…

Коротких встреч не учащал и тусклых вечеров не расцвечивал…

Иногда меня шатало из прекрасного, да в полымя, а порой и в бар идти не хотелось, а услышать звучание её души, милое всепрощение, по-прежнему хотелось…

Наверное, я пользовался этим через край, но не чувствовал от неё раздражения…, она в своих чистых помыслах, как отбеленная простыня, пахнувшая морозной свежестью… Хорошо было с ней, как в чистом поле, а иногда… в чистом поле выть хочется от одиночества вдвоём… и так тягостно бывает...

Ну почему человек так устроен, сам себя не знает…, бывало, не могу превозмочь внутреннее бунтарство, срываюсь под вечер и мчусь, а ширмочка, с глазами, полными страдания, молчит…

Осрамлённый своим поведением, бывало, возвращаюсь понурый и страх холодил нутро…, а что, если разлюбила, или чего хуже, переболела мной и ушла…

Но нет, на столе свеча горит, на тоскливые глаза упала тень улыбки и тихо, умиротворяющим голосом она сказала:

- Я полагаю, Вы от липового чая с ванильными ватрушками не откажитесь…

И от слов этих, от голоса кроткого, и завораживающего…, по щекам моим текли горячие слёзы…, слёзы счастья и раскаяния...
 
А через месяц, как раз под Новый год, кураж опять поднялся, как на дрожжах…, а ширмочка, видать была уже обесточена, не повела плечом и молящим глазом не остановила…

Я, услышав на другой стороне улице раскидистый, вульгарный смех, засмотрелся на задранные ветром голые ноги и в два прыжка хотел её сзади схватить, и целовать её нахальные красные губы, но не рассчитал…, и был в мгновение сбит, мчавшимся на полной скорости мотоциклистом…

И последнее, о чём я подумал, о той девушке в коричневом пальто, потеряно идущий по липовой аллее...



Наташа Петербужская.  @2025. Все права защищены.
Опубликовано в 2025 году в Сан Диего, Калифорния, США.