Солнечногорское

Мне повезло - судьба подарила мне двух отцов. Странно, но разлад родителей не сделался для меня трагедией. Отец уехал в Москву, и отчим (более я это слово употреблять не стану) заменил мне отца настоящего. Впрочем вру, не обошлось без переживаний. Обнаружив в шкафу Свидетельство о разводе родителей, я, не поверив глазам, перечитал его несколько раз. Ноги перестали слушаться меня, вдруг ослабли. Я сел за стол, взял ножницы и изрезал эту маленькую книжечку на десятки мелких кусочков. Я не хотел её видеть ни в каком виде. Даже не выкинул её в помойное ведро. Выбросил в унитаз и несколько раз слил воду. Но состояние это не продлилось долго, ведь всё оставалось, как прежде - мы в Харькове, отец в Москве. Так было вчера, и позавчера, и полгода назад, и год....

Однако, продолжу - в обозначенном слове "отчим" есть нечто холодное, отталкивающее, чужое, как и в слове „мачеха“. Вроде корни те же, а содержание иное. У меня и содержание было тем же, отеческим. Ишхан, или как я его часто по сей день называю, Ишханчик - армянин, что сделало нашу, и без того немало пёструю семью, ещё более интернациональной.

Мне хочется рассказать о первой моей поездке в Крым, о детском восприятии прекрасного, открытости каждому новому дню, любопытстве и радости жить. Рассказать о том, что наверняка не свойственно людям взрослым. Пороюсь в ворохе своих воспоминаний - мне это интересно, а быть может, и вам, дорогой читатель.

Итак, мы отправились в Крым в начале августа тысяча девятьсот семьдесят второго года от Рождества Христова.

Бессонные ночи мечтаний. Чёрное море. Какое оно? Как это может быть, чтобы вода простиралась до горизонта. А что такое волны и как они шумят? Мне говорили поднеси большую ракушку к уху, и ты услышишь плеск волн. Такая ракушка у нас была, и к уху я её подносил, даже шум в ней был, но плеска волн не было.
- Слышишь? - спрашивала мама.
- Нет,  - отвечал я, - там нет ничего.

Я терпеливо ждал встречи с морем настоящим. А ещё я мечтал проехаться в поезде. Пить в купе крепко заваренный чай, смотреть в окно на мелькающие, словно на экране, посёлки, хутора, бескрайние поля подсолнухов и кукурузы, пролетать мимо сочнозелёных дубовых рощ, мчаться по мостам над тихими вечерними реками, когда закат ярко отражается в воде, а крыши хат вырисовываются силуэтами. Я считал дни. И каждый прожитый из них приближал меня к счастью.

В начале августа оно наступило со свистком электровоза. Перрон харьковского вокзала поплыл в северном направлении, поезд отправился на юг. Он набирал скорость, всё чаще стучали колёса на стыках рельсов, перейдя наконец в единый ровный железнодорожный ритм. За окном мелькали знакомые станции - Липовая роща, Карачёвка, Покотиловка. Ещё пять минут и наконец мой Высокий. Перрон вихрем пролетает мимо поезда, люди ждут электричку, и взгляд успевает выхватить несколько знакомых лиц. Звон предупредительного сигнала у закрытого шлагбаума, будка дежурного, ожидающие грузовики и подводы, тарахтящие мотоциклы, бабы с баулами, мужики у пивного ларька - всё проносится мгновением прочь, и мне открываются неведомые горизонты.

Вечерело. Солнце клонилось долу. На хуторах горластые бабы загоняли со ставков гусей по дворам. В хатах зажигались огни. Столетние ивы разглядывали себя в глади прудов. Мужики возвращались с покоса. Сквозь шум мчащегося поезда в открытое окно купе едва доносилась песня. День засыпал. На смену ему явилась игривая ночь. Она зажгла тоненький серп луны и мириады звёзд на бархатно-чёрном небе. Звёзды лукаво перемигивались между собой, воздух стал прохладен и свеж. Я лежал не верхней полке, вглядываясь в ночь. Тук-тук-тук-тук убаюкивал меня поезд. Дремота обласкала меня. Уже в полусне я услышал, как кто-то закрыл окно.

Вдруг я проснулся. Поезд стоял.
- Станция Джанкой - металлическим голосом кричала проводница. Стоянка поезда три минуты.
Я выглянул в окно. Мутным рассветом начинался новый день. Горизонт был затянут туманом. Солнце ещё не взошло. По перрону сновало несколько крикливых тёток в пёстрых платьях и с повязками на головах. Мужик с папиросой в зубах вытаскивал из поезда сумки. Минуту спустя, поезд тронулся. Мимо меня проплыло здание вокзала, несколько сонных людей на скамейках у ещё закрытого киоска, привокзальный хромой пёс, похожий на волка. Я снова положил голову на подушку и тотчас уснул.

Мама разбудила меня, когда поезд уже подходил к Симферополю.
- Вставай, лежебока. Пока оденешься и соберешься все выйдут. Будем толкаться в очереди на троллейбус.
- Как на троллейбус? - удивился я, - мы же едем в Алушту?
- Да, в Алушту, оттуда в Солнечногорское, но до Алушты поедем троллейбусом. Это интересно. Поднимайся, хватит валяться.

В слове „троллейбус“ я слышу нечто мирное, городское, тёплое. Маленьким ребенком мне нравилось садиться на первое сидение, там, где открывался полный обзор и, представляя себя водителем, я крутил воображаемый руль на поворотах. Нажимал несуществующие кнопки дверей, впуская и выпуская пассажиров.

Мама волновалась напрасно. Троллейбусы "Шкода", цвета слоновой кости, сновали один за другим. Я занял место у окна. Пассажиры расселись по местам. Дверь закрылась, и мы поехали, петляя улицами белого Симферополя.
Троллейбус пробирался сквозь его тесные улочки, круто поворачивал, вбирая открытыми окнами городские запахи и звуки, пока наконец не выехал за город в свежую зелень начинавшихся Крымских гор. Мы кружились по серпантину дороги, тяжело поднимаясь вверх к перевалу и притормаживая спускаясь вниз.

Скалы, похожие на слоёный пирог, устремлялись круто вверх прямо от обочины. Иной раз взору открывались ложбины с тонкими нитевидными водопадами. Мир вокруг наполнился щебетанием птиц. Детскому моему восторгу не было предела. Но вдруг.... Но вдруг мы вывернули влево, и с правой стороны явилось чудо. Бескрайняя долина, наполненная ярким райским светом. А за ней, в сизой тёплой дымке солнца, казалось на краю земли, простиралось бирюзово-синее море. Оно сливалось с небом, уходя в бесконечность. Предшествующий восторг сменился ощущением счастья. Да это и было оно.

Троллейбус ринулся вниз. Как в самолёте заложило уши.
- Видишь гору с левой стороны? - спросила мама. Это Демерджи. Когда мы проедем чуть вперед, вон та огромная скала будет казаться сбоку профилем царицы Екатерины второй.
Я был поражён. Действительно, спустившись чуть ниже и поглядев на неё, даже не обладая фантазией, легко было угадать полуфигуру обрюзгшей немолодой женщины с двойным подбородком и прядью уложенных на голове волос. Много лет спустя, вертя в руках екатерининский рубль, я ещё раз подивился этому сходству.

Между тем долина становилась всё ближе. Демерджи молчаливым исполином осталась позади, Екатерина вновь превратилась в бесформенную скалу. Вдали, у самого моря, стали видны очертания белого, словно гигантский пароход, города, растворявшегося в пространстве. Синева празднично искрилась отблесками солнца. Стройные кипарисы обрамляли черепичные крыши домов. Это была Алушта.

- Где-то там, у подножия Демерджи, - кивнула мама, указывая взглядом, - в зарослях полудиких лесов, находится одна из жемчужин Крыма, водопад Джур-джур.
- А знаешь, Люсик, что означает Джур-джур? - спросил Ишхан.
- Нет.
- Джур по-армянски вода. Видишь, без армян и в Крыму не обошлось, - добавил он усмехаясь.
Люсиком, как нетрудно догадаться, был я. Меня так нызывали дома лет с шести.

Спустя некоторое время, проехав улицами Алушты, мы вышли на остановке у небольшой площади. За её парапетом начинался пляж. Он походил на лежбище тюленей, перекатывающихся с боку на бок на матрасах и лежаках. По тротуару набережной люди сновали во все стороны. Босиком и в шлёпках, в плавках и шортах, в бриджах, панамах, кепках и соломенных огромных сомбреро. Загорелые, красные, как пожар и белые, как сметана. Море переливалось серебром. Детские крики, шум прибоя, взлетающие над сетками волейбольные мячи, стук настольного тенниса, запах шашлыка и общественного туалета, какафония разномастной музыки из десятка транзисторов, призывные объявления в громкоговоритель - всё гудело, пахло и вертелось передо мной бешенным калейдоскопом.

Троллейбус уехал, вышедшие люди разошлись. На остановке остались мы втроем. Несколько катеров покачивались у причала. У касс толпился народ. Немолодая женщина, цвета какао, вещала в мегафон: "Катер на Малореченское, Солнечногорское, Рыбачье. Свободные места. Подходим покупаем билетики. Стоимость билета двадцать копеек. Отправление через десять минут".

Это был наш катер. Через десять минут мы отчалили, направляясь в Солнечногорское. Вода забурлила под кормой. Она кипела, пузырилась и уходила волнами прочь. Катер напрягся, задрожал, и берег стал удаляться. Запахло соляркой, ласково подул тёплый ветер. За прибрежной линией открылись скалистые, выжженные солнцем, бурые горы. Судно развернулось, и мы взяли курс на восток.

Совершенно не помню наше прибытие в Солнечногорское. Но помню этот гостеприимный посёлок у тёплого моря. Его прямые улицы, ведущие к пляжам и вереницы домов, утопающие в персиковых садах. Ощущаю даже сейчас пьянящий запах левкоев, чабреца и мяты. Слышу ночной гомон цикад, вижу лунную дорожку в черной от ночи воде и силуэты стройных вековых кипарисов.

Мы поселились невдалеке от моря в частном доме. Собственно, нам досталась не комната в нём, а отдельная пристройка, наподобие летней кухни. Она была чиста,  прилежно выбелена, а двери и рамы окон выкрашены в яркий голубой цвет. Весь интерьер составляли пару кроватей, крохотный шифоньер, маленький столик и два стула. Меня удручало великое множество соседей и огромный общий стол, за которым надлежало завтракать обедать и ужинать. Он стоял в саду под навесом, увитым виноградом. Сад был огромен. Идя в туалет, который находился совсем уж в другом его конце, я воровал персики. Это были сезанновские персики с медовой белой мякотью. Упругие и в то же время нежные, как лепестки роз. Их терракотовая бархатная кожура нагревалась солнцем, сок делался тёплым и оттого казался ещё слаще. Я их тогда украл великое множество. Надеюсь, хозяева простят меня нынче.

Мы непрестанно путешествовали по Крыму, ходили к водопаду Джур-джур, плавали в Судак. Город я не запомнил, но Генуэзская крепость, возвышавшаяся над городом, врезалась в мою детскую память. Пустынные холмы, сухие ломкие травы, запах розмарина, вкрадчивое завывание порывов горячего ветра, синее, мерцающее солнцем море, уходящее в небо за горизонт. Великолепным каменным ожерельем являлась крепость среди этих холмов. Высоко над морем, среди поникших трав, она казалась волшебным, уходящим вглубь столетий городом где-то между землёй и небом. Я прикасался ладонями к её тёплым стенам, любовался крошечным побегом чабреца, выглянувшем из её камней. Бережно оторвал его тоненькую веточку, растер в руках, поднёс к лицу, глубоко вдохнул и закрыл глаза. В терпком её аромате, смешавшегося с запахом моря, мне чудилась гавань, отшвартовавшиеся каравеллы, снующие в бухте галеасы, стоящие на рейде каракки, а на берегу - запряжённые в повозки мулы, сети, паруса и визг лебёдок. Многоголосая пёстрая толпа купцов, торговцев, поломников и миссионеров. Итальянская, армянская и греческая речь, казалось, доносилась ко мне из города. Но открыв глаза вновь, я перенёсся на пять столетий вперёд, оказавшись сидящим на горячем камне, среди высохших от солнца трав, у стен крепости, а в руках у меня была растёртая благоухающая веточка чабреца. Ящерица замерла у моих ног. Я боялся пошевелиться, чтобы её не спугнуть. Вдруг она беззвучно исчезла, словно растворившись среди камней. Вокруг порхали бабочки, печально кричали чайки, кружа над вечным простором.

Алушта мне запомнилась потешным случем. У входа в Центральный универмаг образовалась очередь. Скорее это была довольно весёлая толпа. Люди определённо желали что-то приобрести. Мы подошли узнать.
- Выкинули очень симпатичные небьющиеся стаканы, - отозвалась рыжеволосая тётка с ярко накрашенными губами, в ситцевом платье и шляпе, пышно украшенной искуственными розами.
В это время из чрева магазина вынырнул один из счастливых обладателей этих самых стаканов с двумя коробками в руках. Отойдя в сторону, он лихорадочно распаковал одну из них, вынул стакан, поднял его и разжал пальцы. Стакан вдребезги разбился. Тут только я заметил, что вся площадь вокруг Универмага была изрядно усеяна осколками. Всякий купивший лелеял надежду, что его-то уж стаканы точно небьющиеся. Та же участь ожидала и нас. Ишхан разбил два стакана - один пробный, другой контрольный. Но, справедливости ради, эти стаканы, падая на деревянный пол, действительно не бились. Об этом мы узнали значительно позже. Парочка из них до сих пор служит нам верой и правдой. А ведь минуло пятьдесят три года.

В Солнечногорском я подружился с мальчиком "Нихо". Он приехал с родителями и жил по соседству. Разговаривал "Нихо" на малороссийском суржике и был столь же симпатичен, сколь упрям. На любое предложение он тут же отвечал - нi хо, что означало нi хочу. Ишхан дал ему это прозвище. Так оно за ним и закрепилось, причём настолько, что настоящее его имя я позабыл. "Нихо" постоянно проводил время с нами - ездил в поездки, на экскурсии, загорал на пляже. Родители его им интересовались мало, или не интересовались вовсе. К концу пребывания я с ним крепко сдружился, настолько, что разъехавшись, мы переписывались какое-то время. Однако после, как водится, переписка стала реже и наконец прекратилась совсем.

Однажды меня разбудили раньше обычного.
- Поедем сегодня на Джур-джур, - сказала мама, - беги умываться. Быстро поешь. Автобус в восемь часов.
В назначенное время мы были у неказистой остановки на окраине посёлка. Сели в алуштинский автобус и затряслись грунтовой дорогой, оставляя шлейф оранжево-серой пыли.
На развилке дорог, одна из которых вела в лес, автобус остановился.
- Кому на Джур-джур? - громко спросил водитель.
- Спасибо. Идём, - ответил Ишхан. Секундочку, подождите, нас четверо.
Мы вышли. Автобус, весело подпрыгивая на кочках, пустился дальше в сторону Алушты и вскоре исчез из вида.

Солнце начинало припекать, но спасительной зеленой стеной возвышался на пути лес. Мы шли к нему вдоль крошечной полувысохшей речушки. Тропа извивалась змейкой среди волунов, теряясь в кустах благоуханной лаванды. Лес дышал прохладой. Дорога вела нас теперь сквозь заросли можжевельника и самшита, через кизиловые рощи, за которыми лес становился выше, разрастаясь могучими ясенями и дубами. Косые лучи солнца пробивались сквозь махровую зелень листвы. В их свете, в оранжево-матовой дымке, суетились бесчисленные насекомые. Тенями мелькали птицы. Их гомон наполнял лес. Речка становилась шире. Где-то исподволь, словно из-за стены или из недр земли всё явственней и громче стал доноситься однообразный шум. Он становился всё  отчётливей, пока вдруг, будто старец-великан с седой, нечёсанной, кудлатой бородой, из чащи леса не явился Джур-джур. Клочья его волос-водопадов разбивались о камни, покоившиеся в вымытом за тысячелетия углублении. Вода шумела, пенилась и искрилась серебряной пылью в лучах проникавшего в лес солнца. Могучий исполин, казалось, пел свою грозную песню. Свежестью был пропитан воздух. В крохотном озерце у водопада мелькали чёрные спинки форелей. А в солнечных зайчиках мерцали бабочки и стрекозы. Лес нависал над водопадом гигантским зелёным гротом. Зрелище было настолько завораживающее, что ни тогда, ни сейчас я не берусь сказать, как долго мы пробыли в гостях у великана Джур-джур. Выйдя из лесу, я ещё долго слышал недовольное бормотание его голоса. Только позже, когда в тени чинары мы расположились на пикник, бородатый исполин покинул меня. Я перестал слышать его басистые раскаты.

Однажды мы втроем, без "Нихо", отправились к прибрежным скалам, которые где-то совсем далеко, в воздушной дымке, любовались собой в волнах Чёрного моря. Дорога оказалась неблизкой. Скалы удалялись, словно мираж. Вокруг не было ни души. Лишь только чёрные бакланы кружились над одинокими утёсами, стоявшими в воде. Наконец мы пришли. Я изрядно устал. Скалы представляли собой почти вертикальную каменную слоёную стену, уходящую под воду. Кое-где у их подножия был намыт песок. Подводная часть скал была населена бесчисленным количеством мидий. Они в такт волн раскачивались целыми колониями в прозрачной воде. Густо пахло водорослями и морем. Мы облюбовали песчаный закуток среди окружавших нас скал. Сверху палило солнце, но брызги разбивающихся о камни волн одаривали нас прохладой.

Я выбрал место у воды, за огромным камнем, защищавшим берег от волн. Лёг на живот и наблюдал за маленьким крабом. Он сидел на каменистом, поросшем водорослями дне и мнил себя незаметным. Отсидевшись, он поднимался к поверхности воды, собираясь выползти на берег. В этот момент я щелкал по воде пальцами, и краб молниеносно исчезал. Он выжидал, а я не шевелился. Терпению его приходил конец, он поднимался снова. И снова я щелкал пальцами по воде. Брызги летели в разные стороны, переливаясь стёклышками на солнце. Так повторялось вновь и вновь, пока мы с ним не подружились. Я щёлкнул, а краб, презрев опасность, вылез на песок и стремительно спрятался под небольшим камнем у моих ног. Я его оставил в покое. Перевернулся на спину и стал разглядывать скалы.

Они не были гладкие. Походили на пемзу, только серого цвета. Огромные пласты камней лежали друг на друге, напоминая ступени. Я поднялся и полез вверх. Подъём не казался сложным, да я и не спешил вовсе, разглядывая ползавших по камням ящериц и насекомых, любуясь крошечными цветками, прораставшими из корявых трещин. Я лез выше и выше, но, когда вдруг оглянулся назад и посмотрел вниз, ощутил свою беспомощность и всепоглощающий страх. Я был на высоте пятого этажа, подо мной скалы уходили почти отвесно вниз. За выступом утёса не было видно ни мамы, ни Ишхана. А внизу с шумом разбивались волны, пенилось и бурлило море. Я попробовал спуститься, но оказалось это куда сложней, чем лезть наверх. Стал кричать, звать на помощь. Тщетно. Никто не слышал меня в шуме прибоя. Меня охватило отчаяние. Но через минуту внизу я увидел Ишхана, карабкающегося ко мне. Добравшись, он крепко схватил меня за руку. Посмотрел вниз.
- Спуститься у нас, пожалуй, не получится, - сказал он. Поднимемся выше. Там должно быть плато. Выберемся.
Мы преодолели ещё метров семь и выбрались на плоскую равнину, буйно поросшую травами и цветами. По кромке её, у самого края скал, извивалась тропинка, полого спускавшаяся к морю.

Вечером за ужином мама с Ишханом выпили по доброму бокалу вина за чудесное моё вызволение.
- Какой же ты болван, - сказала мне мама.

Жаркие дни сменялись душными ночами. А в них были запахи лилий, можжевельника и жимолости, стрёкот цикад, падающие в море звёзды и прохладные рассветы.
В последние дни августа дыхание осени не ощущается в Крыму. Но когда утром я проснулся на станции Лозовая и выглянул в окно купе, не смог не увидеть её первую, едва заметную поступь. До Харькова оставалось два часа. Посплю. Может мне приснится Крым.