Однажды в... СССР. Книга 2. Глава 24

Глеб рыбу не очень жаловал, всё больше по мясу, а вот Мишка, тот, наоборот, рыбку уважал. А рыбу в «Сирене» подавали знатную; сюда много именитых людей захаживало, чтобы местную рыбку отведать: и слуги народа, и серьёзные коммерсы, и бандосы. На мясо тоже грех жаловаться, но, как не крути, а ресторан-то рыбный!                Глебу подали оленину в брусничном соусе, а Мишка заказал свой любимый палтус с пюре из батата, а ещё рулетики из морского языка. К ним прилагался штофик холодной водочки, под которую хороши  яркобокие маслины и каперсы.                Вообще, обоим хотелось посидеть без баб, по-мужски, так сказать… Чтобы за базаром не следить и салфетку на колени не класть; это задавало настроению тон свободы и боевого духа. Обоим хотелось жрать, (именно жрать, это при жёнах — кушать, а сейчас именно жрать). Поэтому без тостов по первой и по оливочке, сразу же по второй и давай, что есть силы тарелки опустошать!..                Не заметили, как графинчик опустел, но второй заказывать не стали, ведь тому была причина —  разговор, лёгкий и совершенно беспредметный,  начавшийся с юношеских воспоминаний, вдруг перерос во что-то более взрослое, очень серьёзное и деловое, превратившее двух мальчишек в настоящих мужчин!                Глеб вдруг спросил:                — Скажи, Мишань, тяжко на зоне?                Мишка, целый вечер смеющийся и разглагольствующий на всякие пустые темы;  Мишка; совсем забывший, что он уголовник со стажем, и они с Глебом, как заметил Седой, теперь  по разным сторонам  баррикад, сразу стал серьёзным и неулыбчивым.                Теперь перед Глебом сидел не друг его Мишка, а положенец Монгол. Он долго молчал, вроде сомневаясь, стоит ли вообще затевать этот разговор, тяжёлый и, наверное, не нужный, с другой стороны понимая, что Глеб спрашивает не из праздного любопытства, но из сочувствия, а раз из сочувствия, то, наверное, нужно ответить:                — Тяжко ли было за колючкой?.. Знаешь, так вопрос не ставится… — Монгол вытащил из пачки сигарету и прикурил её:                — По разному бывало. Ты понимаешь, там ведь тоже жизнь… И люди там живут…  Там свои законы, своё мироустройство, свои друзья и войны… Всё, как на свободе!.. Но риска в том существовании побольше. Ты там, ну как в разведке — всё время должен быть настороже: что сделать, что спросить и что ответить. Как повести себя с одним, а как с другим...  Потребности остались те же самые, ну а возможности урезаны до нельзя.  И чтобы выжить, под раздачу не попасть, ты должен быть и сильным, и отчаянным, и хитрым. А главное, что и спасает в трудную минуту, и ценится превыше всего, это — дух!  Есть настоящий дух — ты будешь жить. А нет — то кое-как существовать, если здоровье не потеряешь. — Мишка затянулся и не спеша колечками выпустил дым изо рта. — А я ведь тоже могу спросить тебя: легко ли тебе существовать в этом мире, где столько зла, обмана и жадности. Как ты справляешься с этим? Везде одинаково: что здесь, что за решеткой…               
Глеб молчал… Не перебивал, не отвечал и не реагировал, давая другу выговориться.         
— А ещё, Глеб, знаешь, судьба… У каждого своя… Моя, видать, через тюрьму проложена… Ты спросишь, доволен ли я своей долей? — Монгол затушил окурок в пепельнице и посмотрел на Глеба, внимательно слушающего его. — И да, и нет! В зоне я страдал и наслаждался; я терпел и пел; я был в неволе, будто бы, привык, и всё равно не проходило часа, когда бы я не думал о свободе. Я мало говорил и был услышан, — он замолчал, задумался, и неожиданно спросил:                — А знаешь, какая все эти семь долбанных лет была у меня мечта?                — Какая?                — Угадай!                — Ну... про свободу ты уже сказал... Наверное... влюбиться! Чтоб встретить настоящую свою любовь?                — Не угадал, брат. Помнишь фильм «Калина Красная»? Там где вор, выйдя на волю, берёзку обнимает и разговаривает с ней? Знаешь, тот, кто писал эту киношную историю, он точно срок тянул! Так вот и я все эти годы мечтал... обнять берёзу, или тополь, или дуб! Но больше всех  — берёзу! Обнять, прижаться и почувствовать и гладкость, и шершавость её коры. Погладить, руку подержать на ней подольше. Энергией её подпитаться, что ли? Представляешь?! До зоны сколько раз бывал в лесу — и никогда желания такого не было и близко. А вот сейчас, когда минута выпадает, так я всегда — к берёзке. Прижмусь, поглажу, обниму... как человека. Ты знаешь, может мне это только кажется, но впрямь, как будто, силы набираюсь, и настроение светлеет. — Мишка опять задумался. — Что-то подобное я чувствую, когда бываю в церкви, там, где намоленное место. Выходишь, будто душу облегчил...                Возникла пауза: Глеб обдумывал сказанное Мишкой, а Монгол вдруг подумал, почему после отсидки у него осталось так мало эмоций, как будто, он исчерпал на них весь свой лимит.                Хочется обрадоваться – и не радуется; слов бы нежных Катюхе наговорить за её доброту и ласку – не открывается рот; обнять бы Глеба по-братски – ушло время объятий:                — А ты, Глеб, что про свою жизнь поведаешь?                Глеб вроде очнулся от своих раздумий, налил в свой стакан минеральной воды и выпил большой глоток:                — Я?.. А что я… Моя жизнь – не моя жизнь… Она мне будто и не принадлежит, она теперь на сто процентов собственность Её Величества моей жены. — Глеб как-то виновато взглянул на друга, признаваясь, что он — подкаблучник. — Знаешь, я ведь хотел быть адвокатом, помогать людям… Но Вера настояла, чтоб я пошёл в УБОП. Ну ты знаешь её – она везде ведь ищет выгоду, а с её бизнесом...  моя работа в милиции даёт ей больше, чем другим! — Глеб вдруг заговорил быстрее и более темпераментно:                — А ты знаешь?.. Я и не жалею!.. Нисколько! Я доволен своей жизнью!.. Потому что… люблю Веру!.. Да, люблю больше жизни!.. Ты можешь сказать, что это предательство по отношению к Яну!.. С одной стороны – да, ты будешь прав; но с другой – где он?!.. Его нет!.. Значит Вера свободна!.. Да ты и сам в курсе, никогда она его не любила! — он замолчал и снова отхлебнул из стакана.                — Вам что-нибудь принести? — они даже не заметили, как подошла официантка.    Монгол взглянул на Глеба и сказал:                — Принеси нам кофе, пожалуйста!                — Хорошо, Михаил Григорьевич!                «Как она не устаёт улыбаться!» —подумал Монгол. Сам-то он улыбался только, когда приезжал к маме и сестренке. Он повернулся к Глебу:                — Я тоже поначалу слегка был влюблён в неё… А почему у вас нет детей?                Глеб усмехнулся:                — Она не желает… Для себя живёт… А я очень хочу…
Принесли кофе. Подали красиво – на стол водрузили глиняную турку, в которой сверкал густой кофе, опьяняющий своим ароматом, и две крохотные чашечки; а ещё графинчик с холодной водой и пару невысоких стаканов.                Дежурная улыбка на прощание, и официантка вновь испарилась, понимая, что не вправе мешать беседе этих двух серьёзных и состоявшихся мужчин, о которых она может только мечтать.               
Монгол, на правах хозяина, плеснул себе и другу волшебного напитка, после чего обратился к Глебу:                — Давай, брат, поговорим о делах.                Глеб взял чашечку в руки:                — О делах? Интересно! О каких же?                Монгол тоже взял чашку и отхлебнул из неё кофе:                — Весь уголовный мир гудит, Глеб… Кто-то  законников отстреливает! — Монгол  внимательно посмотрел на Глеба уже не на как старого друга, а как на высокопоставленного сотрудника УБОП. Если это дело рук ментов, то Глеб наверняка в теме. Но Глеб и глазом не моргнул: или не в курсе, или красиво играет!..                «Скорее играет!» — подумал Монгол, — тема-то слишком щекотливая!»                Глеб недовольно поморщился, видимо не хотел с Мишкой о работе. И это понятно, когда по разные стороны баррикад:                — Да, Мишаня, я знаю о чём ты говоришь. По каждому эпизоду заведено уголовное дело.                — Зачёт! —усмехнувшись, проговорил Монгол, ставя чашку с недопитым кофе на стол.— И что, есть результаты?                — Пока нет… Работаем.                — Без обид, брат, но, или вы работаете без усердия, или вам просто не выгодно копаться в этом.                — Работаем, как можем, — чуть раздражённо ответил Глеб.                —Ну а сам-то, как думаешь, чьих рук дело? — спросил Монгол, уже понимая, что разговора всё равно не получится.                — Следствие разберётся, — как заправский мент ответил Глеб, но Мишка не сдавался :                — Послушай, брат… Я понимаю, время такое… ну... разгул преступности,  дела  разваливаются,  или переходят в разряд «висяков». Статистика так себе, кому понравится?! А наверху результатов требуют… Вот и задвинул кто-то из ваших идейку – почистить воров. Так-то оно полегче будет, как говорится – нет человека, нет проблемы! — Монгол внимательно вглядывался в лицо Глеба, пытался уловить хоть какую-то реакцию.                — Ерунда это всё, ы— Глеб полез в карман куртки и достал кошелёк, намереваясь расплатиться.                —Не обижай, брат, ты – мой гость! — намекая на кошелек, проговорил Мишка. — Давай так! Сегодня, к сожалению или к счастью, всё можно купить. Мы хотим купить себе спокойную жизнь, прекратить отстрелы. — Мишка достал из внутреннего кармана блокнотик и шариковую ручку. Затем вырвал из блокнота листок и написал на нём сумму. «Вот!» — он пододвинул листок к Глебу.                Глеб, не касаясь листка руками, просто взглянул на него. Долго смотрел на сумму, потом на Мишку и опять на листок; такое количество нолей вогнало его в ступор!                — Это в зелени, брат! — Монголу было приятно, что хоть в чём-то он удивил друга. Наконец, Глеб встал. Монгол последовал за ним.                — Хорошо живёте! — Глеб не улыбался. — Но это не ко мне! Не мой стиль!  — протянул Мишке руку. Они попрощались.                Монгол молча смотрел, как уходит Глеб.

                _____________________
Вера уже была дома.                Она возлежала, словно царица Клеопатра, в ослепительно белой ванне, наполненной горячей водой и смотрела в потолок, как будто читала, видимые только ей, иероглифы. Рядом, на столике красовалась бутылка вина и фужер. Что-что, а горячую ванну она любила!                А Глеб любил, когда жена принимала ванну. Он смотрел на неё, нагую, на её  божественное тело, но всё-таки под прозрачным слоем воды и это возбуждало его ещё больше. Вроде, вот она вся, такая доступная, только руку протяни. Но нет – вода — препятствие между ним и ней.                Для Глеба Вера всегда была желанной, он всё ещё не успел насытиться ею, как султан  своими новыми наложницами. Только здесь существовала большая разница: султан вызывал к себе наложниц, а Глеб себе этого позволить не мог.                Вера допускала его до тела, только когда сама хотела, или не допускала, поэтому каждый раз это становилось даром для него! Он жадно желал её, она это знала и вовсю пользовалась этим...                Вернувшись со встречи с Мишкой, Глеб бесшумно, на цыпочках, подобрался к ванной комнате, и сквозь узкую щель в дверях одним глазком стал наблюдать за женой! Боже! Как же она сексуальна и от этого, такая желанная! Накинуться на неё и взять силой, как наложницу! Как свою собственность! И иметь её жёстко, ухватив одно рукой за горло, чуть сжав его, чтобы даже не дёргалась! Ох, мечты, мечты… Он знает, что не способен на это… Она сильнее его… Ведь она – стерва! И в эту стерву он влюблён. Влюблён по уши, черт подери!
— Хватит подглядывать, милый! Я даже отсюда слышу твоё учащённое дыхание! —Она громко засмеялась, наслаждаясь своей властью над ним. Глеб зашёл в ванную комнату и присел на краешек ванны:                — Может я присоединюсь?                Она, будто и не услышав его вопроса, спросила:                — Как посидели? Что хочет наш авторитетный друг?                Глеб приуныл – развлечься прямо в ванной шансов ноль:                — Жаловался, что валят их уголовного брата чуть не пачками, причём так виртуозно, что и следов не оставляют.                —И?                —Ну что «и»? Воры думают, что это мы их зачищаем. Ссылаются на «Белую стрелу». А как по мне, то они сами друг друга валят, делят сферы влияния и источники неправедных доходов.                — Глеб, почему из тебя нужно всё по капле выдавливать?! Дальше-то что?                — Дальше?.. А не верят они, что это не мы; мол, дела по убийствам не раскрываются, значит нам это нужно!.. И, между прочим, денег хороших предлагают, чтобы мы прекратили их валить.                — Денег? — теперь Вера уже не разглядывала потолок, она уже сверлила глазами мужа! —И сумму обозначили?!                — Ну да!.. Мишка действительно считает, что к нам пошла команда сверху – избавляться от воров без суда и следствия, а значит нужно тупо заслать на самый верх «капусты» и таким образом остановить убийства.                — Глеб! —она перешла на крик.  — Сколько предложили?                — Много!                — Глеб, ты издеваешься?!                — Пять миллионов... — Глеб сделал паузу. — Баксов.
Услышав это, Вера на мгновение застыла, затем, набрав воздуха в лёгкие, медленно сползла под воду. Она лежала под водой, как красивейшая из русалок и Глеб с любовью разглядывал её так, как будто видел её тело первый раз в жизни…                Он не считал себя слабаком; легко мог пойти против двоих бойцов, но перед Верой он просто млел… Он искренне боялся потерять её, и от этого ревновал её ко всем красавцам или достигшим положения, самцам.                Привязать её к себе – вот, что было его мечтой! Привязать так, чтоб на всю жизнь, до гробовой доски!.. И по его разумению существовал только один выход удержать её возле себя – заиметь детей!                Но со временем он всё больше убеждался, что никаких детей она не желает и слышать об этом не хочет. Она просто живёт для себя, пользуя весь мир и пользуя его, Глеба.                — Глеб, родной!                Он взглянул на Веру – теперь на него смотрела не властная императрица, а любящая и кроткая, готовая выполнить любую прихоть мужа, жена.                — Вот ты, наверное, думаешь, что я безумно люблю деньги и деньги для меня превыше всего… Ведь думаешь, правда?! Глеб молчал…                — Нет, дорогой, мне плевать на деньги, мне плевать на положение в обществе и вообще, мне плевать на весь этот грёбаный мир! Всё, чего я хочу – это стабильности!.. Нормальной жизни.  И я хочу этой стабильности не с кем-нибудь, а именно с тобой!                Глеб усмехнулся уголками губ… Она заметила это… Она вообще всё подмечала!                — Да! Именно с тобой! — Горячо продолжила она. — Ты сам знаешь, у меня были ухажёры и похлеще тебя: известные на весь Союз актёры, военные с генштаба, чиновники при должностях и капиталом. Но выбрала-то я тебя!                Глеб чуть приподнял бровь.                — Да, я не всегда умею показывать свои чувства, но я  умею любить!.. И люблю я... тебя...  — Вера помолчала.                — А знаешь, о чём я мечтаю?                Ошарашенный столь редким и необычным излиянием чувств своей жены, Глеб слегка дёрнул плечами вверх-вниз.                — Мечтаю о доме!                Глеб удивлённо взглянул на неё – у них ведь великолепная квартира!                — О доме где-нибудь в Испании!.. На берегу моря!.. И чтоб обязательно с камином… А возле него собака! Большая, лохматая собака, лежащая на ковре! И… ещё… я хочу… дочку!.. Ну, или сына!..                У Глеба глаза полезли на лоб! Он просто ушам своим не верил!                А она продолжала:                — Ты сам подумай, рожать в этой стране, где президент – алкаш, где всё поделено между бандитами, где мужики мрут от паленой водки и где единственное счастье бедных стариков – дождаться пенсии и, наконец, купить себе ножки Буша! И ты с ужасом понимаешь, что страна-то разваливается к чертовой матери! Как тут рожать, Глеб?! — Она почти кричала.
Затем наступила пауза… Нужно ведь переварить это… Таких серьёзных и искренних  разговоров между ними ещё не было. Он и подумать не мог, что у ней есть такая мечта… И в этой самой мечте есть место ему, Глебу, причём не абы-какое место, а самое центральное!                Он повернулся к ней:                — Ну, так давай уедем! Я согласен.                Она взглянула на него, как на глупого телёнка:                — А жить на что? Что ты там будешь делать? Кому там нужен бывший мент? Пойдёшь вышибалой в русский ресторан или таксёром, баранку  крутить?! О себе я уже и не говорю...                — Продадим квартиру, машины… И в загашнике кое-что имеется!                Она усмехнулась:                — Вот именно, Глеб! Вот именно, что кое-что… А кое-что, так это — слёзы. Нет, дорогой, если уж ехать, то с деньгами, а не с кое-чем!                — Ну, я могу ещё продать квартиру и дачу отца!..                — Глеб, не смеши меня! А то ты не знаешь, сколько  недвижка стоит. На Украине там вообще разруха полная. Мать пишет, еле выживают...                — Тогда не знаю! — он развёл руками! — А больше нам взять негде!                Она взглянула на него, как на неразумное дитя:                — Я знаю! Мы возьмём бабосы у воров! Да! Вспомним  молодые годы!— Она налила себе пол фужера вина, поднесла к губам, но вдруг решительно опустила бокал на место.                Пока она всё это делала, Глеб смотрел на неё, и ему казалось, что она только что, на его глазах сошла с ума:                — Вера! Да ты в своём уме?! Ты что предлагаешь?! Взять у багндитов?! Да они... они же нас просто зароют где-нибудь в подмосковных лесах и, поминай, как звали!                Вера  отвернулась. Задумалась. И вдруг:                —  Глеб... я должна тебе кое-что сказать... — Она потупила глаза и было видно, что слова даются ей с трудом.                — Глеб, родной, у нас... у нас будет ребёнок!                Глеб задеревенел. Застыл, как статуя на краю ванной. Дыхание перехватило. Во все глаза он пялился на Веру, пытаясь распознать хоть каплю фальши. Но нет, она не соврала.                — Глебушка, иди ко мне! — она взяла его за руку и с силой потянула на себя. — Иди, мой хороший, иди…                От неожиданности он  потерял равновесие и плюхнулся прямо в одежде на неё. Такого  ведь ещё  никогда не было. Он моментально возбудился, обхватил её  голову руками и стал судорожно покрывать поцелуями её лицо. А Вера, уверенными движениями расстёгивая его брючный ремень, шептала:                — Давай, Глебушка, давай, мой золотой… Я сама всё сделаю… Ты, главное, слушай меня… я всё сама… сама, -— было видно, что она тоже завелась, дыхание её сделалось прерывистым, глаза закатились, она изогнулась под мужем и застонала…                А Глеб покорял вершины!..                Взмывая соколом ввысь, он сверху видел не ванну, но изумрудное море; не жену, трепыхающуюся под ним, как золотистая рыбка, но свою законную добычу и это был его день! Его победа!                «Я  стану папой!.. Папой!.. А Вера — мамой и будет настоящей, а не по паспорту, моей супругой!.. А лучше этого мне ничего не нужно, и пусть будет то, что будет!..                А потом был серьёзный разговор!.. Вернее, говорила только Вера, а Глеб слушал:                — Пойдёшь к Мишане, скажешь, что наверху, в принципе согласны остановить «мочилово», но сумма  не серьёзная для таких серьёзных людей. Короче, гонорар нужно  увеличить вдвое. Дадут, никуда не денутся, я их бандитскую натуру знаю!.. Всё остальное я беру на себя… Поверь мне, Глеб, я не самоубийца… С моими связями, нас хрен  кто найдёт! — Её голос приобрёл стальной оттенок.                — Да, и ещё... Забыла тебе сказать... Мне тут один знакомый коммерс открыл в Швейцарском банке номерной счёт... Ну так, на всякий случай. Там лишь червонец зелени пока. Я напечатаю все реквизиты счёта, а ты их дашь Мишане. Понял? Ну, а когда поступят денежки, мы их на разные счета другие разбросаем, потом на третьи и так далее, чтоб не нашли, кому не нужно. Я всё организую, не волнуйся. — Она нежно поцеловала его в губы…                И Глеб молчал. Он был так счастлив, что в тот момент не мог ни о чём думать. И не хотел.
                ________________________-

                Продолжение в Главе 25