За вашу и нашу свободу. Вадим Делоне

За вашу и нашу свободу. Вадим Делоне



Я бросил вызов Родине моей,

Когда её войска пошли на Прагу.

Бессонницей лефортовских ночей

Я право заслужил на эту правду.

(1968–1971, Тюмень, лагерь)


25 августа 1968 года Делоне принял участие в демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию, за что в том же году был приговорен к двум годам и десяти месяцам лагерей. Статья 190-1 УК РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»). Плакат демонстрантов «За вашу и нашу свободу» был квалифицирован как клеветнический. В  последнем слове 21-летний Делоне сказал: «За пять минут свободы на Красной площади я могу расплатиться годами лишения свободы…»


   * * *
                Алексею Хвостенко

Есть воля, есть судьба, есть случай странный,

Есть совпаденье листьев на земле,

И совпаденье мелочи карманной

С ценою на бутылочном стекле. 

А власть поэтов, словно прелесть женщин,

Изменчива, и сразу не поймешь,

Чего в ней больше – фальши или желчи,

И что в ней выше – смелость или дрожь.


* * *

Мне мнилось — будет все не так.
Как Божья милость, наша встреча.
Но жизнь — как лагерный барак,
Которым каждый изувечен.

Мне мнилась встреча наша сном,
Чудесным сном на жестких нарах,
Кленовым трепетным листком,
Под ноги брошенным задаром.

Но ветер кружит серый снег
По тем полям, где мы бродили,
По тем краям, где мы ночлег
И место встречи находили.

Мое пустое ремесло —
Слагать слога и строить строчки…
Пусть скажут — в жизни не везло,
Все обещания бессрочны.

Пускай грехи мне не простят —
К тому предлогов слишком много,
Но если я просил у Бога,
То за других, не за себя…


* * *

Колокольни ясные на заборы молятся,
Колобродят ясени — к осени готовятся.
Колымага желтая, где твоя дорога,
Если мало черта мне, привези мне Бога.

Колымага хриплая скуку нааукает,
Если мало крика мне — одарит разлукою.
Если беден-голоден, одарит листвою,
В колыбели-городе ветром успокоит.

Колокольни ясные на заборы молятся,
Колобродят ясени — к осени готовятся.


* * *

Леониду Губанову

Пусть каналии рвут камелии,
И в канаве мы переспим.
Наши песенки не допели мы —
Из Лефортова прохрипим.

Хочешь хохмочку — пью до одури,
Пару стопочек мне налей —
Русь в семнадцатом черту продали
За уродливый мавзолей.

Только дудочки, бесы властные,
Нас, юродивых, не возьмешь,
Мы не белые, но не красные —
Нас салютами не собьешь.

С толку, стало быть… Сталин — отче ваш
Эх, по матери ваших бать.
Старой песенкой бросьте потчевать —
Нас приходится принимать.

Три дороженьки. Дар от Господа
В ноги идолам положи.
Тридцать грошиков вместо Посоха
Пропиваючи, не тужи.

А вторая-то прямо с выбором —
Тут и лагерь есть, и тюрьма,
И психушечка — тоже выгода
На казенные на хлеба.

Ну, а третия… Долей горек тот,
Если в этот путь занесло —
Мы б повесились, только толку что,
И невесело, и грешно.

Хочешь хохмочку — пью до одури,
Пару стопочек мне налей —
Русь в семнадцатом черту продали
За уродливый мавзолей.


* * *

А гуси гуськом угасают в тумане,
Как руки от скуки дотронувшись зря.
Туда пролетают, где дали в дурмане,
Где небо, как небыль, за тусклостью дня.

И веслами крыльев печаль разгребают,
Вот чей-то приют, как причал, — и живу
Пока. И припомнил: земля облетает,
Я плачу во сне и смеюсь наяву.

Слова ли, рожденные мною, погубят
Меня же — заметно ли, так как-нибудь.
И может, спокойно бессрочно уйду я
В последний свой путь словно, в первый свой путь.


* * *

В. Буковскому


Не пройдет прощанье карнавалом,
Не придется бегать по бутылки —
И тебя проводит до вокзала
Ржавый смех начальства пересылки.

Конвоир отхаркается шуткой —
Станет жутко или безразлично.
Усмехнутся, хвастаясь рассудком,
Либералы в комнатах столичных.

Поболтают с час о донкихотах,
Разойдутся чинно по семействам,
А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе.

Да и я ведь сам немногим лучше.
В комнатенке скомкан нелюдимо —
Я с тобой расстался, как попутчик,
На скамье унылой подсудимых.

Но не так, не так ведь расстаются,
Дай мне, Боже, сил, помилосердствуй
В час, когда колеса пронесутся
Дрожью барабанною по сердцу.

Петухи не каркали три раза,
На допросы молча выводили,
Но подвел меня проклятый разум,
Перевесил сердце и осилил.

Все же не солгу и не утешусь —
Будь спокоен, друг мой, будь спокоен —
Я с тобою, если не повешусь,
Если только быть с тобой достоин.



* * *

Я огорошен звездным небом,
Как откровением лица —
Такая грусть, такая небыль
И неразменность до конца.

И лишь дрожащую улыбку
Пошлет на землю через гладь
Звезда, упавшая затылком,
И жалко, некому поднять.

Я огорошен, я доверчив.
Так чудно ясность воспринять,
А этот мир — он так заверчен,
Что до истоков не достать.

Я будто тронутый немного
С рожденья Господа рукой,
Землею мучусь, как тревогой,
Болезнью болен лучевой.

Ударясь в грязь, не плакать слезно.
Что одинок — к чему пенять.
Да что там, падают и звезды,
И тоже некому поднять.




* * *

А. Епифанову


А Москва опять меня обманет,
Огоньками только подмигнет,
Пару строк на память прикарманит,
Да и те не пустит в оборот.

Понесет, сбивая с панталыку,
В переулках утлых наугад.
Мне бы только тихую улыбку —
Я других не требую наград.

Мне бы лишь глоток прозрачный неба —
Губы пересохшие смочить,
Да по мне слезу, светлее вербы,
Чудом заставляющую жить.

Забубнят о чем-то злые будни,
Пересуды сузят тесный круг.
И ночей полудни беспробудней,
Тяжелее трудностей досуг.

И опять в Москву, как в омут мутный,
Окунусь, уйду я с головой…
Ты постой, мечтой меня не путай,
Ну куда же денусь я с мечтой.


ЛЕФОРТОВСКАЯ БАЛЛАДА



Часть первая. Обыск

Все было проще, чем казалось,
Как неизбежный прочерк сна,
Меня опутала усталость,
Усталость принца без двора.

Паркет поскрипывал дорогой
И предвещал печальный путь.
Моей судьбе кричали: —
Трогай! — Но в этот раз не в этом суть.

Шаги шныряли по квартире
И отбивали такт судьбе,
Мои владенья потрошили
Четыре лба из КГБ.

И как подраненные птицы,
Что навзничь падают в поля,
Уткнули лица в половицы
Стихи — шальные векселя.

Я не кричал, не брал на горло: —
Стихи руками не хватать! —
Не мне хлопочущим погоны
В героев бодреньких играть.

Им не икнется у иконы,
И, как купаву, купола
Сорвали б с радостью исконной,
Да, говорят, не та пора.

А что им тихий стих открытый?
Подмять его под штамп подков…
Откуда снимок позабытый
Среди поникнувших стихов?

Прости негаданную слабость,
Прости мне, деточка, не знал,
Что что-то все-таки осталось,
Давно я писем не писал.

Теперь когда еще придется?
Сквозь решето прольется синь,
Теперь одно лишь остается:
Шептать надтреснуто «аминь».

Сейчас не надо, хватит, тронут,
Закрой тревожные глаза.
Я уезжаю не с перрона,
Здесь не срывают тормоза.

Ты все напомнила жестоко:
Семья, друзья, свобода, Русь
Таким нахлынули потоком,
Что захлебнуться я боюсь.

А кагебиста взгляд надменен,
И нависает, давит срок.
Я на полу, я на коленях
Собрал и поднял сотню строк.

Я обречен, и мне не деться,
И, как земле вокруг оси,
Вокруг встревоженного сердца
Вертеться мне и не сойти.

Все только проще, чем казалось,
Как неизбежный прочерк сна.
Меня окутала усталость.
Ждала машина у двора.


Часть вторая. Видения

Мне не держать в руках набата,
Москву на вече не собрать,
И сторожат меня ребята,
А этих, штатских, не пронять.

И здесь, Москва, смешного нету,
Оскал квартала убери.
Поэта, русского поэта,
В тюрьму с Лубянки повезли.

Закат, шатавшийся устало,
За горизонт, за перевал,
Один, прощаясь тучкой алой,
Чуть задержавшись, помахал.

Поэтов русских злая мода
Мне навязала серый бант —
Опять под следствием свобода,
Опять под следствием талант.

Следите, милые, следите,
Хотя достаточно следов —
Гирлянд на памяти гранита
Из отпечатков сапогов.

Одно боюсь — возьмете время
И силы малые мои,
И я не встану рядом с теми,
Кого я встретил на пути.

Машина встала у темницы.
А двое в штатском все молчат,
Они такие же, как тридцать
И как сто тридцать лет назад.

Им не понять, что так исправно,
Что просто так легко вдвойне
С трибун налево и направо
Кричать о верности стране.

Что умирать, должно быть, просто,
Хотя и очень тяжело,
На поле боя у погоста
За незабвенное село.

Но что трудней, невыносимо
Безвинно в ссылках загнивать
И, зная — Родина убила, —
Любовь к России сохранять.

Им не понять, им не осилить…
А над Сибирью звездопад,
И дали скорбные России
Немым распятием стоят.

Да месяц вздрогнул и тревогу
Мне в оба рога протрубил.
Но кто там выехал в дорогу,
Чьи кони рвут ремень удил?

Чей гроб дрожит, и, как в ладони,
Зажат мундирами солдат?
Кого, простите, так хоронят,
Что после смерти сторожат?

Молчат… Однако, если вспомнить,
Егo , конечно же, они
Из Петербурга ночью темной,
Как черным ходом, провезли.

Курчавый бард, чего же проще,
Я узнаю лица овал.
Когда-то тоже ведь на площадь
Случайно только не попал.

А уносить так тяжко было
В последний путь такой талант.
Тот путь протаптывал спесиво
На Черной речке секундант.

Дантес себя позором метил,
А смертный русский Аполлон
Упал, как будто бы отвесил
Последний Родине поклон.

Балбес отделался счастливо…
Стихи все дальше, напрямик,
Как образ мира прихотливый
И как удачливый двойник.

Как все, что смог, а жил в ударе…
Невыносимый трепет дрог…
Oн слишком Богом был задарен,
Чтоб тот его еще берег.

А на дороге, на асфальте,
Казенной «Волги» впереди
Еще одно, без тени фальши,
Виденье врезалось в огни.

То демон ветреного света
Со злой печоринской судьбой.
Как блики солнца, эполеты
Я вижу в бричке кочевой.

Он в скорой смерти был уверен.
Мелькали ели, сенокос,
Да звезды русские на север,
Как камни в ночь из-под колес.

А там, за горной переправой
Его Грушницкий порох брал
И не имел на порох права,
И не на женщину играл.

Сошлись суровые вершины
Отпеть того, кто их воспел,
Кавказ вздохнул, смахнул лавину,
Еще немного поседел.

И все, что было бликом лета,
Как песни звук по облакам…
Я вижу нового поэта
И двух чекистов по бокам.

Я вижу профиль Гумилева.
Ах, подпоручик, Ваша честь,
Вы отчеканивали слово,
Как шаг, когда Вы шли на смерть.

Вас не представили к награде,
К простому, третьему кресту
На Новодевичьем в ограде
И даже скромно — на миру.

И где могила Мандельштама —
Метель в Сучане не шепнет.
Здесь не Михайловского драма —
Куда похлеще переплет.

На глубину строки наветы
За голубую кровь стихов
В дорогу, синюю от ветра,
Этапом мимо городов.

И он строфы не переправит,
Но, умирая, понял вновь,
Что волкодавов стая травит
Не только тех, в ком волка кровь,

Как Пастернака гнали славно,
Визжали, рвали, злая прыть.
Московский Гамлет, Ваша правда,
И Вам-то, слава Богу, быть.


Часть третья. Душа

Чем дышишь ты, моя душа,
Когда остатки сна ночами
Скребут шагами сторожа,
Как по стеклу скребут гвоздями?

Так вот готовый эпилог
Твоей «Балладе о неверье».
В меня вгрызается глазок,
Презлой глазок железной двери.

Как в горле сгорбленный комок,
Мечусь по камере в дурмане.
И днями кружит потолок,
Как небо в нервном урагане.

Там, за решеткой на заре,
Там, за разделом хлебных паек,
На белокаменной зиме
Раскинул иней ряд мозаик.

Людей припомним не со злом.
Душа, сочувствий мне не требуй.
Пусть путь мой крив, как рук излом,
В немой тоске воздетых к небу.

Но вдруг, душа, в моей казне
Не хватит сил — привычка к шири —
И дни, отпущенные мне,
Одним движеньем растранжирю?

А если я с ума сойду?
Совсем, как сходят без уловки,
На полном поезда ходу,
Не дожидаясь остановки?

Тогда все тяжкие грехи
Я при себе, душа, оставлю.
Ничто у Бога не проси…
Он сам решит — виновен, прав ли…