В поисках ультралевого консерватора...

В поисках ультралевого консерватора, или Почему анархисту нужна дубина

Сегодня я совершил открытие, от которого у меня закружилась голова сильнее, чем от третьей банки крепкого пива на голодный желудок в прошлую среду. Всё началось с невинной, казалось бы,  фразы — «левые консерваторы». Я прочёл её, хмыкнул и отложил статью. Какая чушь! Консерватор — это тот, кто цепляется за прошлое. Левый — тот, кто рвётся в будущее,, тот, кто в авангарде исторических перемен. Соединить их — всё равно что скрестить ужа с ежом. Получится колючий уж? Или змеистый ёж? Бессмыслица.

Но мозг, эта вредная машина по генерации мыслей, уже запустил процесс. «Если бывают левые консерваторы, — постучалось у меня в виске, — то по законам политологической симметри должны существовать и более радикальные ультралевые консерваторы. А это уже уровень анархистских консерваторов!»

Я замер. Представьте: анархо-консерватор. Человек, яростно борющийся за полное уничтожение государства, но при этом свято чтящий неприкосновенность… чего? Частной собственности? Нет, это слишком банально, это уже либертарианцы. Старинного крестьянского общинного уклада ? Теплее...

И тут меня осенило. Яркая, как удар дубиной по голове, картина. Конечно! Ультралевый консерватор — это не просто хранитель вчерашних революционных идеалов. Это археолог самой Идеи Свободы, стремящийся откопать её в самом первозданном, девственном виде. До того, как её испортили такими новомодными штуками, как ткацкий станок, колесо и субординация.

Я начал набрасывать его портрет. Мысленно, разумеется.

Внешний вид: Звериные шкуры. Только звериные шкуры. Не потому, что это аутентично (хотя и поэтому тоже), а потому, что любая ткань — это продукт разделения труда, первый шаг к ремесленной гильдии, а от неё рукой подать до фабричных мануфактур и капиталистического отчуждения. Мех убитого своими руками мамонта — это не одежда, это политический манифест. И декларация независимости от портного.

Оружие: Дубина. Никаких луков, мечей, арбалетов и тем более огнестрела. Дубина — это прямое, нефетишизированное продолжение коллективной воли. Она демократична: чтобы сделать её, не нужен кузнец-специалист, который потом начнёт диктовать условия. Она эффективна против мамонтов и, что важнее, против зарвавшихся членов племени, которые начнут рассуждать о «частной собственности на эту пещеру». Её можно назвать «инструментом непосредственной народной расправы над ревизионистами».

Социальные отношения: Промискуитет. Но не весёлый и раскрепощённый, а обязательный и ритуализированный. Это долг перед племенем для предотвращения вырождения. Любовь, ревность, привязанность — всё это, с точки зрения нашего героя, буржуазные предрассудки, возникшие уже после неолитической революции, когда у человека появилось «моё» поле и «моя» женщина. Настоящая свобода — в освобождении от самих этих «буржуазных» чувств.

Я смеялся, выписывая этот абсурдный образ. Но смех постепенно стихал. Потому что я понимал: я всего лишь довёл до логического предела уже существующую тенденцию.

Разве «левый консерватор» — не тот, кто свято хранит догмы Маркса ровно в той редакции, в какой они были канонизированы в 1938 году в сталинском "Кратком курсе истории ВКП (б)"? Кто с подозрением смотрит на любую новую социальную повестку — экологизм, феминизм третьей волны, права ЛГБТ — и бормочет: «А вот у Ильича про это не было, значит, это отступление от дела революции»? Он консервирует не порядок, а саму Революцию как музейный экспонат. Он — таксидермист утопии.

Мой мысленный эксперимент выплеснулся за рамки левого спектра. Я начал плодить политических химер, этих идеологических ужастиков, с невероятной лёгкостью.

Вот либеральный диктатор. Его девиз: «Я заставлю вас быть свободными!» Он отменит все несвободные законы и введёт один-единственный, идеальный — свой. Он будет цензурировать нетолерантность во имя свободы слова и регулировать рынок до полного его оздоровления, потому что только он, просвещённый философ на троне, знает, что такое ваша подлинная, рациональная свобода.

А вот консервативный футурист. Его мечта — использовать генную инженерию для восстановления сословного общества и выведения новой аристократии,  а искусственный интеллект — для вычисления крамолы в зародыше. Он строит нанотехнологический ковчег, чтобы плыть вспять, в мифическое прошлое, с самым современным двигателем.

Или анархо-монополист, который, свергнув государство, предлагает вам подписать пожизненный контракт с корпорацией «АнархоХолдинг»: "Вы свободны от налогов и бюрократии, но привязаны к нашей криптовалюте, нашему облаку и нашей частной службе безопасности. Это не государство, честное слово. Это просто очень, очень выгодное предложение, от которого нельзя отказаться".

Я закрыл блокнот, на котором царапал эти безумные идеи. Возбуждение первооткрывателя сменилось лёгкой меланхолией. Я не открыл новый вид. Я всего лишь дал имя тем силам, которые уже давно носятся вокруг нас.

Мы живём в эпоху великого идеологического карнавала. Все маски перепутаны, все костюмы сшиты на живую нитку из лоскутов прошлых эпох. Левый цепляется за догму как консерватор. Консерватор использует технологии для победы над будущим. Либерал с готовностью жертвует свободой ради её же торжества.

И где-то на задворках этого бала-маскарада, в тени неоновых вывесок и памятников вождям, стоит, прислонившись к своей дубине, мой теоретический ультралевый консерватор. Он смотрит на эту суету с презрением пещерного философа. Он знает простую истину: всё пошло наперекосяк не в 1789, 1917 или 1991 году. Всё пошло наперекосяк в тот день, когда какой-то умник додумался посадить пшеницу. И с тех пор все мы лишь безнадёжно консервируем ту или иную ошибку, выдавая её за светлое будущее или славное прошлое.

Он поворачивается и уходит в свою пещеру. Ему есть что охранять. Первобытный коммунизм ждёт своего часа.