БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть пятая

Я уже как-то упоминал, что с первых дней службы проявлял интерес к окружавшему меня, но и окружающие присматривались ко мне, и одним из таких был замполит нашей части. Вообще о двух наших основных политработниках стоит сказать несколько слов особо, они оба этого заслуживают, тем более что замполит, а, по сути, и оба, каждый по-своему, хорошо вписывались в армейский анекдот-загадку: чем отличается поршневой самолёт от замполита? В первом случае ты сначала слышишь шум мотора, а потом появляется самолёт, а во втором – сначала появляется замполит, а потом начинается шум.
Пропагандистом батальона, а существовала в ту пору и такая должность, служил старший лейтенант Балановский. Конечно, в силу своей должности  работать на трассе или в карьере ему не приходилось, но элемент щегольства был у него при всём том в крови, поскольку он ходил на службу в парадно-повседневной форме одежды, так называемой «для ношения вне строя», и неизменно, в любую распутицу, а она тут случалась, в любые морозы, а куда тут без них, в до блеска начищенных яловых сапогах. Как я уже упоминал со старшим лейтенантом Москалём они выглядели, перефразируя поговорку, именно, как два сапога – пара.  А ещё он слыл виртуозом по части употребления мата в пропагандистских целях, да, да, именно так, поскольку в другое время он разговаривал с сослуживцами обычным языком, да и вообще ни в чём, что могло бы бросить тень на его карьеру, замечен не был. Но перед показом фильма  существовала практика делать короткую политинформацию о текущих событиях в мире, а в мире, как обычно, не спокойно, а тут ещё и сосед, разместившийся под боком у нашего КДВО, проявлял излишнюю агрессивность. И вот с тех самых заокеанских ястребов, которые «….», и этих китайцев, которые «……» начиналась у него каждая беседа. Заполнить пробелы любой желающий может по своему усмотрению, я просто не могу воспроизводить это в печатном виде на страницах воспоминаний, но, поверьте, у слушавших всё это солдат, такая форма подачи имела неизменный успех и, тоже поверьте, горячий отклик, и убеждение, что этим, «которые», мы если надо покажем и спуску не дадим.
Как мог в известной ситуации проявится его собственный горячий характер я имел возможность лицезреть лично. В тот день Балановский был дежурным по части, а я вышел на свежий воздух покурить. В это время понадобилось срочно вызвать кого-то из офицеров, находившихся в автопарке, к комбату, а дежурный по автопарку на телефонный звонок не ответил, и Балановский отправляет посыльного по штабу срочно найти того, кто нужен комбату. Обычно посыльными в штаб назначают в суточный наряд кого-то из молодых солдат, в этот раз оказался и не самый молодой, и очень ленивый и медлительный – есть такая порода, и даже армейский принцип: не доходит через голову – дойдёт через руки срабатывает здесь далеко не всегда. А дальше – картина в лицах: Балановский стоит на крыльце штаба, а посыльный спускается по ступенькам вниз и, не торопясь, идёт через плац в сторону казармы третьей роты, на окрик дежурного «быстрей! он даже не прибавляет шага, и тогда Балановский расстёгивает кобуру, достает пистолет, кричит посыльному «эй, боец», а, когда тот оборачивается, стреляет в воздух, добавляя при этом «следующим выстрелом я не промахнусь!». Поверьте на слово: за время службы в штабе я видел многое, но так быстро ещё не бегал ни один посыльный. Конечно, Балановскому пришлось писать объяснительную, конечно, он получил выволочку от начальника штаба, ведь применение боевого оружия и расход, пусть и одного патрона, надо как-то обосновывать, но в этом был весь он: высокий, стройный, парадно выглядящий, но хорошо понимающий повседневную суть вещей, импульсивный, горячий, но преданный своему делу. От Балановского я получил и своеобразный подарок, когда через полгода на майские праздники мне присвоили звание младшего сержанта, он отдал мне свои хромовые сапоги и с молчаливого согласия моего начальства я стал тоже щеголять в них.
А вот замполит капитан Епенков служил в чём-то противоположностью своему подчинённому: невысокого роста, полненький – ну чем не Вини-Пух с виду, дальше можете догадаться сами, он тоже был психологом, но иного рода и в этих самых беседах, предваряющих фильм, они выступали по очереди и Епенков брал на себя обычно иную роль. Что греха таить: случаи пьянства среди солдат имели место. Кто-то умудрялся что-то провезти из Ургала, кто-то неведомыми путями находил лазейки к молдаванам в посёлок на будущей станции, кто-то проявлял поистине творческую изобретательность в приготовлении каких-то суррогатов. Самым надолго запомнившемся всем был случай, когда на здании строящейся казармы офицеры стали примечать и странность в поведении солдат, и словоохотливость, и запах не солдатской столовой, но осмотр здания ничего не дал, палатки, в которой они жили – тоже, пока кто-то из инженеров батальона, заглянувший на стройку, не обратил внимания на странную предусмотрительность: объект ещё не сдан, а огнетушитель уже висит на стене, при этом заботливо обернутый коском рубероида. Оказывается, умельцы распотрошили найденный огнетушитель, отмыли внутри и снаружи и именно в нём и выхаживала положенный срок брага, а потом ставилась снова, ну а чёрный рубероид на солнце выполнял роль дополнительного подогрева. Так вот замполит предпочитал для таких умельцев публичный позор вместо гауптвахты. Они выходили вперёд, бравыми уже не выглядя, потому что представляли, что будет дальше, мы – тоже, и, как ни странно, если реакция на пассажи пропагандиста была чуть ли не задорной, то здесь все как-то притихали, а там начинался допрос пристрастием.
- Ты (имярек) Родину любишь?
Что может сказать солдат, даже будучи найденный пьяным.
- Люблю.
- Ты мать свою любишь?
- Люблю.
- А почему ты их позоришь? Ты на кого работаешь? Ты на китайцев работаешь! Ты на заокеанского дядюшку работаешь? Где они тебя завербовали? Сколько они тебе платят? Они воевать с нами собираются и рассчитывают именно на таких вояк, как ты.
И дальше в таком же духе. Не знаю, что чувствовали они, но смотреть на них было жалко, а о наказании, которое их ещё ждёт, тоже знали наперёд: в уголке части, в стороне от основных построек располагалось внушительных размеров строение, как принято говорить, обозначенное буквами «м» и «ж», которое, понятное дело, нуждалось в периодической помывке, уборке, очистке.
Но в целом, и тот, и другой, функции свои исполняли на совесть, в любое время к ним можно было обратиться и, поговорив по душам, получить, и дельный совет, и поддержку, и помощь, если таковая требовалась. И письма домой с благодарностью родителям за воспитание сына почта тоже отправляла с завидной периодичностью. 
Хотя наш клуб видел и лучшие дни, если уместно так выразиться в данном случае, это когда приезжали в гости с концертами артисты. Наверное, самым колоритным был популярный в те годы в Советском Союзе Кола Бельды в своей неизменной национальной одежде, с удовольствием фотографировавшийся с солдатами после концерта. Как всегда сдержанным, но неотразимым был Ренат Ибрагимов, а, приехавшая со своим ансамблем к землякам и тогда уже очень популярная среди молодёжи в Молдавской ССР Анастасия Лазарюк, конечно же, дала целый большой концерт и для батальонов, стоявших на Алонке. Были и зрелища несколько диковинные, поскольку афиша представляла её, как «женщину-змею», но и на самом деле эта уроженка Средней Азии под соответствующую музыку в течение часа только что не завязывалась в узел на сцене.
Впрочем, и среди служивших находились те, кто в рамках самодеятельности готов был при случае скрашивать досуг, исполняя что-то из любимого ещё на гражданке. Чуть ли не по традиции со временем их просили непременно спеть то, что, полагаю, имеет право относится к бамовскому фольклору. Поскольку музыка заимствовалась от популярной в ту пору песни в исполнении Валентины Толкуновой, а слова, как часто писали в таких случаях на конвертах фирмы «Мелодия» с пластинками старинных романсов «неизвестного автора», то этот шлягер охотно заводили и в застольных компаниях. А выглядел он так:
Стою на полустаночке
Я в бамовской фуфаечке,
Гляжу – ко мне медведица идёт,
Я громко крикнул: «Мамочка!»
И побежал по ямочкам –
Медведица никак не отстаёт.

Догнала нехорошая,
Упал я, как подкошенный,
И с жизнью распроститься я решил,
А хитрая медведица
И ни мычит, ни телится
И кушать меня вовсе не спешит.

Берёт меня в охапочку,
С меня снимает шапочку,
Ну, думаю, весёлые дела
И молвит, гладя волосы,
Мне человечьим голосом:
«Я столько лет в тайге тебя ждала!»
С тех самых пор, как я стал заглядывать к замполиту за свежим номером «Суворовского натиска», Епенков, если позволяло время, пусть накоротке, но заводил разговор со мной: что нравится в прочитанном, что интересно вообще, чем я интересовался в школе, кроме школы. А, поскольку это было правдой и сочинять ничего не приходилось, ни про тягу к знаниям о том, что называется международными отношениями, ни про журналистику, как будущую профессию, то как-то под настроение я рассказал ему школьную историю. Наш учитель истории и обществоведения был из тех, что предмет знали и хотели бы, чтобы и ученики разбирались, особенно, если говорить об обществоведении, в причинах рассматриваемых процессов, а вот как человек и педагог этот бывший фронтовик был груб, если не сказать больше. Многим такой сугубо научный подход к освоению школьных знаний был затруднителен, и очень часто, особенно девочки, были останавливаемы среди зазубренного параграфа вопросом: «Ну и что?!» Заученное сразу забывалось, начиналось судорожно припоминаться, на что следовал всё тот же вопрос: «Ну и что?!», а дальше, почти на грани готовых вылиться слёз звучало: «Садись, дура! Кол!» Мальчишкам при этом он мог постучать согнутым пальцем по голове и добавить: «Земелюшки маловато!» А поскольку опрос учеников занимал время, а я сидел на последней парте, будучи готовым ответить на эти самые окаянные вопросы, то приспособился читать под партой, что не осталось незамеченным, и как-то я так увлёкся, что не заметил, как весь класс напрягся, поскольку учитель обошёл по проходу другого ряда и встал за моей спиной. Все внутренне приготовились, что сейчас сначала в коридор полетит книга, а следом я, когда над ухом прозвучал вопрос: «Читаешь?» Делать нечего, я вытащил книгу, на обложке которой значилось название «Материалы совещания коммунистических и рабочих партий. Берлин 1971 год». Продолжение было ещё более шокирующим: «Ну, читай, читай!». А продолжение всей истории ещё более неожиданным: с той поры учитель поручил мне готовить материалы для еженедельных общешкольных политинформаций. Да и в школьном комсомоле я успел отметиться.
Что из всего этого вынес для себя замполит стало ясно очень скоро, когда я стал слушателем армейской школы комсомольского актива, которая в очно-заочном формате постоянно действовала при политотделе округа, а скоро и секретарём комсомольской организации части. Домашними заданиями нас обременяли не очень, а вот лекции приносили всегда много новой информации: и традиционные о международном положении, и из новой для меня науки психологии. Как подготовиться к публичному выступлению, как строить взаимоотношения между людьми в целом и диалог в частности, что такое этика и эстетика, как убеждать и как переубеждать, и что такое эристика, и многое другое, что должно формировать лидерские качества у комсомольского вожака.
А ещё на каждое выездное занятие лекторы из политотдела округа привозили какие-то, как теперь сказали бы, видеоматериалы. Я уже упоминал традиционные тогда в КДВО обзоры положения дел в приграничной провинции Китая, а из других, особо запомнившихся, и сейчас назову два: тогда ещё не выпущенный в широкий прокат документальный фильм «Обыкновенный фашизм» и мультфильм, снятый, если не подводит память, шведскими кинематографистами и призванный в мультипликационной форме высмеять суть нашей системы обороноспособности. Мне придётся его пересказать, как смогу. Карта мира, два полушария, особо цветом выделены СССР и США. Там, за океаном, принято решение нанести по нам ядерный удар и из шахты пусковой установки вылетает ракета. Её видит наша система ПВО, дальше следует доклад по команде: лейтенант звонит полковнику, тот генералу, тот министру обороны, а последний – Брежневу. Следует команда «сбить!». Её передают по цепочке вниз, лейтенант нажимает на кнопку… и тишина. Оказывается, прапорщик, занятый обслуживанием установки, пропил блок управления. Его чуть ли не пинками отправляют на склад за новым, а ракета всё летит. На складе другой прапорщик без бутылки блок выдать отказывается, делать нечего – в магазин и опять на склад, а ракета летит. Принесённый блок устанавливают на место, лейтенант нажимает кнопку … вздох облегчения, ракета сбита. А дальше развязка: кабинет в Кремле, где Брежнев вручает награды: медаль лейтенанту, орден полковнику, орден выше рангом генералу, звание героя Советского Союза и орден Ленина министру обороны. Все уходят, Брежнев остаётся один, подходит к сейфу, достаёт золотую звезду, прикалывает себе на китель, смотрит в зеркало – хорошо. Закрывает сейф, постояв в раздумье, открывает снова, достает вторую звезду, прикалывает, смотрит в зеркало – так лучше.
К чему я это? А к тому, что по любую сторону любого океана, даже когда временно молчат пушки, ни на мгновение не прекращается и не должно, увы, в этом несовершенном мире прекращаться то, что, как ни назови, формирует мужчину, как защитника Отечества, сознавая при этом что для противной стороны, а на любых учебных занятиях, всегда фигурирует фраза о потенциальном противнике, это является точно такой же стратегической задачей и битва в ней выигрывается, подчас, в том числе и средствами мультипликации. Правда, куда тревожнее выглядели документальные кадры из северного Китая, особым образом и такими же неизведанными путями попадавшие в такие аудитории. Там крестьяне с противогазными сумками на боку работают на поле, а на краю его в козлы составлены винтовки, звучит сигнал – и все бросаются разбирать оружие и занимают свои позиции в вырытых на краю поля окопах. Это в дополнение к тому, что значительная часть регулярной китайской армии и так располагалась у границ СССР и здесь же находились основные разведшколы.
В обычной жизни в такой части, как наш батальон, комсомольская жизнь сводилась к несложным, но обязательным процедурам, вершиной которых являлись, как правило, приуроченные к какому-то событию внутри страны, собрания партийно-комсомольского актива. Как ни банально это звучит, но присутствующим на них представителям из политотдела корпуса или даже округа, было совершенно безразлично, что выступающий сейчас с трибуны сержант по роду своей службы «штабной», но ведь главное, что он говорит складно и бойко правильные слова и о БАМе, и о молодёжи на нём, и об армейских буднях родного «железнодорожного войска», а рассказать и впрямь было о чём. Причём, не только о кубах вынутого и перевезённого грунта, не только о построенных мостах и уложенных рельсах, не только об обеспечении живучести всего этого хозяйства, созданного в кратчайшие сроки на вечной мерзлоте, но и о вещах и впрямь героических.
 К сожалению, пожары в летнее время в тайге не редкость, и при этом мы всякий раз с обоснованной тревогой смотрели вслед проползавшему мимо очередному автопоезду корейских лесозаготовителей. Увы, но это стало их любимой забавой, правда, с неизвестным нам задним смыслом: вроде незаметно бросить спичку, окурок, подожжённую  ветошь и поехать дальше – пока будущий пожар приживается на поверхности и уходит вглубь, их караван уже за одной сопкой, потом за другой, как говорится, ищи ветра в поле, а не пойман – так и не вор. И один из таких «подарков», уже ушедший вниз и обосновавшийся в торфе, грозил отрезать полевой лагерь одной из наших частей, где, кроме техники могли погибнуть и люди. Не раздумывая долго, бульдозерист бросился им на помощь, отбивая техникой подземное горение и обеспечивая выход людей из опасной зоны. В итоге вышли все, а вот выбраться обратно он сам уже не смог: где-то огонь успел обойти его кругом и бульдозер провалился в огненный котел.
Подобный случай произошёл и на станции Ургал, где из железнодорожных цистерн перекачивали топливо в бензовозы. Никто и сообразить ничего не успел, как, от невесть откуда появившейся искры вспыхнуло топливо в цистерне бензовоза. Представить возможные последствия и то страшно становится. Сообразить-то никто не успел, кроме стоявшего на площадке бензовоза водителя. Он в ту же секунду, не раздумывая, лёг на горловину и, хотя бушлат на животе выгорал всё дальше, прижимался всё сильнее и пламя, не получавшее доступа воздуха, в итоге заглохло. По счастью, для солдата всё обошлось, не считая ожогов. Страх за собственную жизнь пришёл уже потом.
Правда, в моей общественной активности уже в рамках бригады, без курьёза не обошлось, хотя, по здравом позднем размышлении я пришёл к важному для себя выводу: это снова тот случай, когда Господь, исходя из нашего блага, но в Его представлении, попускает одно, чтобы отвести от другого. Срок моей службы уже перевалил за половину, когда, явно не только по своей инициативе, секретарь партийной организации батальона завёл со мною разговор о вступлении кандидатом в члены партии. Рассуждая мирскими мерками, у командования части явно появились какие-то планы на мой счёт и наличие привязки к членству в КПСС могло помочь их осуществлению. Не слишком вдаваясь в эти детали, на предложение я ответил ожидаемо для комсомольца тех лет: если старшие товарищи считают, что я достоин, то сочту это за честь. Уже договорились с офицерами-членами партии по поводу возможных рекомендаций, когда всплыла одна деталь: при вступлении кандидатом в члены партии надо сдать комсомольский билет, который хранился у меня же в рабочем столе вместе с остальной документацией по комсомольским делам. Я открыл ящик стола и … не увидел комсомольского билета. Я перебрал содержимое ящика по бумажке – результат тот же. Вечером с моим помощником мы вывернули содержимое всех ящиков стола – билет как в воду канул. Делать было нечего: я рассказал об этом секретарю парторганизации. История становилась странной: как я уже говорил в начале, в наш кабинет, кроме работавших в нём, вход посторонним закрыт, вечером, уходя, мы опечатывали кабинет, даже нехитрую уборку делали сами. Искать больше было негде. Посовещавшись и посетовав, общими усилиями с замполитом пришли к простому выводу: не проводя никакого собрания, оформили протокол о рассмотрении моего персонального дела (а иначе в ситуации с утерей комсомольского билета поступить по уставу нельзя) и мне был выписан новый комсомольский билет, а вот о приёме кандидатом в члены партии уже можно было на время забыть. Прошёл месяц, другой – за какой-то служебной надобностью я открыл ящик стола и опешил: на самом видном месте лежал мой комсомольский билет, тот самый, потерявшийся. Теперь их у меня было два. Желающий может счесть этот невероятный факт за что угодно, я отвечаю только за свои слова.
Но вернёмся по ходу дела в первую весну у Соколиной. Конечно, её приход, как и везде, первой ощущает природа, хотя в её закромах и карманах напихано тоже много всяких заначек, например, здесь, в этих краях, было что-то вроде традиции: несмотря на то, как рано и дружно пришла весна, в первых числах мая неизменно шёл снег, мела позёмка. А пока что до мая ещё далеко, но воздух уже пахнет по-другому, и снежное изобилие становится рыхлым и вялым, постепенно сходя на нет, обнажая скудную растительность, жадно ждущую солнца иного, не зимнего, глядящего не сквозь густую морозную завесу. Буйного цветения и ошалелого птичьего пения ждать не приходится, хотя невзрачность иных цветов с лихвой покрывается тем запахом, даже ароматами, с которыми просыпается тайга, начиная с перекочевавшего в песню тех лет багульника. А для меня главной приметой наступившей весны становится бурундук. Я никогда не видел его раньше, а первое знакомство с хозяином этой сопки состоялось, когда я шёл в офицерский городок. Маленький пестро-полосатый пушистый комочек сидел на трубе теплотрассы по-своему, столбиком, приспособив колечко хвоста в качестве ещё одной точки опоры и сосредоточенно грыз шишку, держа её двумя лапками и переворачивая по мере необходимости. Покончив с нею, он вытер лапки друг о друга, потом этими, уже чистыми, лапками вытер мордочку, будь рядом вода, он, наверное, и прополоскал бы их, сел и уставился на меня, совсем не делая попыток убегать, я тоже остановился, как зачарованный, мы поговорили с ним о жизни и расстались друзьями.