Лайнер на краю весны. Записки контрабандистки

   
      
       Л а й н е р   н а
   
     к р а ю     в е с н ы.

   (З а п и с к и  к о н т р а б а н д и с т к и - 3)



   "И не забывай о таких мелочах, как полиция, летучие мыши, крысы, клаустрофобия, наводнение, жуки..."
     ("Париж. Город мертвых")

   "Какой русский не любит быструю езду Штирлица на мерседесе в Швейцарских Альпах?"
     (Виктор Пелевин."Музыка со столба")

     1 7 н о я б р я, п о н е д е л ь н и к, с е л о  п о д   К и е в о м.
     Тетрадку, в которой сейчас пишу, я стырила вчера в дешевом магазине мелочей "Woolworth" во Франкфурте, где у нас было "окно" между рейсами. Как-то неудобно было просить деньги у Марины Забойченко на такие мелочи, - сама же пока не заработала ни цента, ведь это был только первый мой "рабочий" рейс.
     После того, как, под гнетом обрушившихся на меня в Риме 33-х несчастий, сидя в отчаянии на вокзале Термини, вспомнила о бывших работодателях-контрабандистах и позвонила им, я, благодаря их помощи, снова прилетела в Киев.
     Расставшись с Забойченко в прошлом декабре, в разгар послднего, рокового для Украины Майдана, - я снова встретилась с ними спустя год, в Киевском аэропорту.

     Точнее, с толстушкой Мариной, похожей своей короткой темной челкой и очками в круглой роговой оправе на профессора Знайку из знаменитого советского мультика о Незнайке; и ее сыном Олегом, симпатичным, с мамиными чертами лица, темноволосым хорошо воспитанным молодым человеком, показавшимся мне, впрочем,  несколько грустным по сравнению с прошлой зимой.
    
     В машине Марина объявила мне, что они сняли новый дом, более просторный, чем в Глубоком, и что Стас сейчас сам не летает из-за просроченного паспорта, а только сидит за компом и, как обычно, "обеспечивает логистику", что он стал спокойнее и даже бросил пить. "Да ладно!" - подумала я про себя, но вслух ничего не сказала.
     И дом мне показался один в один, как прежний: добротный, двухэтажный, окружённый небольшим участком с подстриженной, покрытой инеем травой и невысоким забором.
     На первом этаже - та же самая совмещенная с кухней гостиная, та же полукруглая скрипучая лестница тёмного дерева, ведущая на второй, где находились комнаты Стаса, Марины и Олега.
 
     И только нижняя, полуподвальная комната, в которой меня разместили, действительно отличала новый дом от прежнего, представляя собой и спальню, и склад для чемоданов, и тренажерный зал, а также здесь находилась ванная, совмещенная с баней.
     Часть этой просторной комнаты занимала широкая металлическая кровать с шишечками в стиле арт-нуво, по стенам висели стыдливо-жеманные, с густо подведенными чёрным глазами,  "роковые" ню-красавицы начала 20 века. А посередине, между кроватью и тренажерами (очень редко, но используемыми Стасом) располагался изрядно потертый кожаный диван с наваленными на него подушками, одеялами и одеждой, и тумбочка с Марининой походной библиотекой.
    
     "Можешь поискать себе что-нибудь подходящее!" - кивнула Марина на ворох одежды, в котором я с удивлением обнаружила несколько знакомых кофт и курточек Алёны Завадской, девушки Олега, с которой мы в прошлом сезоне часто "работали" и жили вместе, - но почему они там находятся, спросить не рискнула.
     Да мне было и не до того. Марина выдала мне чистое белье и загрузила в стиральную машину всю мою пропахшую вокзаломи и подземными переходами Рима одежду, вместе с курткой.
     В принципе, после кражи чемодана на римской Тибуртине, у меня остался лишь рюкзак с документами, несколькими книгами и вещами, и я, вытащив книги и документы, тоже замочила его в тазике.
    
     После недели ночевок на каменных плитах римских вокзалов и подземных переходов, было непривычно кайфово лежать на чистой простыне мягкой кровати. И я быстро провалилась в безмятежный сон.   
     Не тут-то было: посреди ночи ко мне ввалился нимало не похудевший и не потерявший своей кипучей энергии Стас Забойченко и начал расспрашивать о римских приключениях.
     Естесственно, это был допрос с особым пристрастием, а сделанный из него вывод звучал так:"По-хорошему, вас с этим долбо...м нужно было бы связать вместе, положить на пол и долго-долго бить ногами!" - "Меня-то за что?" - удивилась я. - "За то!!" 
     Покупку же билетов на субботний автобус до Вены, - в ожидании которого и случилась потеря сначала чемодана, а потом кошелька, - он прокомментировал следующим образом:"Уперлась тебе эта Вена, купила бы билет на варшавский автобус, - они ходят каждый день!"

     Практичному до мозга костей Стасу легко было рассуждать. Но что случилось - то случилось.
     "Не страшно вам здесь в Киеве?" - спросила я в свою очередь, имея в виду войну на востоке Украины, о которой в Германии узнавала в основном из русскоязычного интернета.
     "Здесь? - засмеялся Стас, - да здесь лучше, чем в России! Не верь ты этой гребаной пропаганде!..А мы как летали, так и летаем!...И ты у нас завтра полетишь в Женеву!" - подытожил он. - "Завтра?" - я аж подскочила на своей новообретенной кровати в стиле арт-нуво. "Да, а что такого?" - "Ничего", - я только вздохнула.
     А что я, собственно, хотела, звоня из Рима Забойченко и взывая о помощи? - Beggars must not be choosers, как говорят англичане.
       
           .    .    .

     10-го я уже прилетела в Женеву, с одним чемоданом.
     Два с половиной часа просидела в аэропорту у кафе "Монтрё-джаз" (Монтрё - городок с той стороны Женевского озера, знаменитый тем, что в его гостинице "Монтрё-палас" провел последние годы жизни Набоков), - одноименное кафе же было мне памятно тем, что прошлой зимой мы с Лариской-чемпионкой долго сидели возле него в ожидании Марины и пили кофе, купленный за жетончики в соседней, более дешёвой, кафешке.
     Что это была за система продажи жетончиков за швейцарские франки, я помнила очень смутно, и сейчас мне не хотелось ни кофе, ни франков, - а только скорее получить первую зарплату и свалить домой, к любимому коту.

     Тут-то ко мне и подошёл "наш резидент в Женеве" Дима, о котором я прошлой зимой лишь слышала, но не видела, - в тогдашних разговорах Забойченко его постоянно путали с моим незадачливым подопечным, Димкой Кыласком, - они правда были чем-то похожи: высокого роста, лёгкие и беспечные, - но и разница была ошеломляющей, хотя этот, французский Дима, был старше своего тезки всего на каких-то три года.
     Даже не из-за более высокого ранга  в "бизнесе" Забойченко, - Дима явился передо мной словно из картин новой французской волны 60-70-х: брутальный красавчик в коротком черном тренче с поднятым воротником, выразительными чертами лица а ля Жан-Луи Третиньян, темно-кудрявой шевелюрой и небрежными жестами.
     Извинившись за мое долгое ожидание:"так сложились обстоятельства, мы вынуждены были искать безопасные пути", - "наш резидент в Женеве" легко подхватил мой тяжёлый чемодан и пошел на выход из аэропорта. Его внешность, спокойные и вежливые манеры составляли такой контраст с другими "клиентами" Стаса, в основном - недалекими и заурядными людьми (исключая Ларису и Жоржика), что я, как уже говорила, была ошарашена, однако послушно последовала за ним.

     От серого "пежо" нам навстречу уже спешил седой и энергичный мужчина в очках, чёрной куртке с капюшоном, не говорящий по-русски от слова совсем. Чемодан был положен в багажник, француз Жак сел за руль, и мы тронулись.
     Мы ехали довольно долго, в вечерних огнях то Женевы, то близлежащих городков на границе с Францией, то - по автобану с пропускными пунктами, где надо было кидать 1-2-евровую монетку в щель автоматов, поднимающих шлагбаум, то - по каким-то длинным туннелям.
     Сидя рядом с Жаком, Дима всю дорогу говорил с ним по-французски, лишь изредка оборачиваясь ко мне и нимало не подчеркивая свое перфектное владение этим сложным языком, - что я тоже поставила ему в плюс.

     И вот мы снова в Гренобле, который я прошлой зимой уже успела полюбить и где, собственно, жил "наш резидент", - остановились в самом центре, на площади Виктора Гюго (название, впрочем, я выяснила только утром). "Англетер" - прочитала я надпись над гостиницей, куда мы вошли с моим новым знакомым, и мне стало весело, - это где Есенин повесился?" - прокомментировала я. "Есенин?" - переспросил Дима, наморщив лоб. - "Ну, в Петербурге тоже был "Англетер" - "А, я не въехал.." - рассеянно отозвался он на мою дурацкую шутку.
     Администратор этой гостиницы отдалённо был похож на моего прошлогоднего турка из "Бентли", - а, впрочем, все администраторы средней руки французских гостиниц чем-то неуловимо похожи друг на друга, независимо от национальности. Дима и с ним переговорил по-французски, обернувшись ко мне только чтобы спросить, включить ли завтрак. "Ну разумеется, если можно", - ответила я.
     Отведя меня в скромный, но симпатичный номер в темно-зеленых тонах, Дима поинтересовался, долго ли я собираюсь работать со Стасом. "Ну надо поработать немного, - пожала я плечами, - они же меня буквально спасли, вытащили из очень трудной ситуации!" - и, в свою очередь спросила его точное время, так как забыла сверить свои часы в аэропорту. Потом он попрощался и ушёл.
 
     Но утром оказалось, что - то ли Дима сообщил мне неверное время, то ли Забойченко обо мне забыли, и я, не дождавшись от них в 7 часов звонка, решила еще немного поспать. Потом спустилась к завтраку, - после любимого "Бентли" гренобльские завтраки мне как-то вобще не запомнились, - и, отдав ключи администратору, - турка за стойкой сменил невыспавшийся белобрысый паренёк, - вышла на улицу.
     Отпечатывая шаг по старинной брусчатке тихого, нежащегося в розовых лучах рассвета, идиллического Гренобля, я любовалась высокой готической церковью из серого известняка, ленивым течением зелёной Изер в просветах обветшалых зданий, сверяя названия улиц с картой, взятой в "Англетере". Прохожих мне навстречу попадалось немного. Довольно большой университетский город, столица департамента Дофине, просыпался медленно. И только тогда мне позвонила Марина, сказав, чтобы я шла на ж/д вокзал.
     Гренобльский гар-рутьер прошлой зимой удивил меня тем, что на нем я впервые увидела пианино. Теперь же, поджидая Марину, убедилась, что стоит оно там не просто для украшения (как на парижском гар-дю-Норд, не говоря о аэропортах), но буквально не смолкает ни на минуту, - ожидающие отъезда и приезда пассажиры, любого пола и возраста,  от подростков до стариков, -  непринуждённо садились за него, исполняя на очень высоком уровне и классику, и джаз и все, что хочешь! Один сменял другого, и я, давно не занимавшаяся музыкой, даже не рискнула вклиниться в эту "музыкальную очередь", лишь поставила гренобльцам ещё один плюсик...

     Вскоре приехала Марина, потом появился и Дима, уже в теплом сером пальто, но тоже с поднятым воротником, - и, так как Марина хотела затариться продуктами, мы втроем спустились под ж/д виадук, на местный крестьянский рынок, открытый в честь праздничного дня, 11 ноября (день компьенского перемирия 1918 г.), где долго гуляли, любуясь овощным, сырным, колбасным и прочим изобилием, Марина ко всему присматривалась , но так ничего и не купила.
     Потом, сев в Димину машину, Марина с ним рассчиталась, и мы вдвоём вернулись на ж/д вокзал, где сели на автобус, идущий до Лиона, а, точнее, до его аэропорта имени Антуана де Сент-Экзюпери.

     Заночевали в аэропортовском ibis-budget, а утром полетели во Франкфурт. Там у нас было большое "окно" между рейсами, и, так как Марина исчезла в vip-lounge, я тоже решила не терять времени, и, тайком от неё, рванула в город.
     О чем чуть было не пожалела: страх перед контролерами, путаница на обратном пути с поездами. Вдобавок Франкфурт, - возможно, из-за погоды, пасмурной и серенькой - тоже показался мне обычным, сереньким, с техногенными пейзажами и небоскребами поверху и грязноватой и длинной Кайзерштрассе внизу.
     Я прошла по ней от вокзала до здания театра с острым чувством дежавю, словно снова была в своём последнем немецком городе, Людвигсхафене, в районе Берлинерплатц, даже магазинчики с теми же названиями: Rossman, Woolworth (в последнем я и стырила тетрадь, в которой сейчас пишу).
     На одном углу Кайзерштрассе надевший голову осла музыкант играл на синтезаторе, вызывая в памяти известную сказку братьев Гримм, - но у меня не было ни цента, чтобы бросить в его раскрытый футляр.   
       
     Вернувшись в аэропорт и заново пройдя досмотр, я обнаружила, что Марины у гейта ещё нет и немного подождала её.
     По прилете в Киев нас насмешила одна пассажирка, которая, подходя к паспортному контролю, весело спросила:"А что здесь дают?" - "Паспорт", - ответила я ей без тени иронии. - "И 200 гривен", - добавил мужчина рядом. - "Почему же гривен, а не евро?" - развивала тему артистка, готовая кандидатка в любимую тогда мною передачу украинского тв "Рассмеши смешного", - но больше её стеб никто не поддерживал.
     Алёны не видно, не решаюсь пока спросить у Марины, почему. Уже в 8 часов вечера валюсь на кровать без сил. Завтра опять полетим.

     1 6  н о я б р я, в о с к р е с е н ь е.
     Вчера был нудный осенний дождь, почти стерший из памяти позавчерашний день прилёта и пребывание в стремной гостинице, где-то у черта на куличках, на французской стороне в Moillesulaz.
     Эта "Geneva-residence" представляла собой псевдоитальянский, мавританский ли дворик, по периметру которого высились неказистые здания, а у заглохшего фонтана весь вечер и полночи тусовалась молодёжь, в основном турки, - так что над ушами стоял постоянный шум.
     Пройдя два квартала, я впервые зашла во французский магазинчик, чтобы купить поесть, но, не разобравшись с надписью на обертке (beurre), купила вместо сыра сливочное масло.
     Марина прилетела поздно вечером и не успела насладиться прелестями "Женевы-резиданс", - утром мы съехали.
     Долго стояли на границе, что-то высматривая за пыльными стеклами небольшого одноэтажного здания таможенного отделения, но там было тихо.

     Сев в трамвай, мы переехали на швейцарскую сторону, где заселились в более приличную и уютную гостиницу "Трентруа" (то бишь "33", - впоследствие, впрочем, переименованную нами в "Трынтрава"). И сразу же отправились в аэропорт за чемоданами, привезли их в номер и, снова на автобусе, поехали к другой границе, Saint-Julien-gar, на разведку.
     На швейцарско-французской границе в наш автобус вошли двое служащих в жёлтых жилетах, и, хотя все пассажиры достали свои паспорта, пограничники посмотрели их выборочно и ни у кого не проверяли багаж. Но Марину это испугало, и мы решили не рисковать.

     Вернулись в аэропорт ещё за двумя чемоданами и полтора часа прождали Диму. Не дождавшись и взяв из камер хранения ещё два чемодана, вернулись в гостиницу. Только там получили от Димы смс о том, что его взяли на границе.
     Вскоре появился и он сам, этот любопытный экземпляр, подлежащий моему, - разумеется, чисто научному, - изучению. Впрочем, я так устала, что слушала их разговор с Мариной из другой комнаты, лежа на кровати под одеялом, - так что изучать Диму могла только ушами.
     Он был возбужден, расстроен и небрежно пересыпал произносимые фразы ненормативной лексикой:"Они меня ощупали до нитки, им по..уй эти французские дела, они нарыли незаконное пересечение границы с Польшей в 2011 году, - не знаю, откуда у них такие сведения, ведь этого не было!" - но его голос оставался таким же милым и чуть жеманным, - я тоже задумалась, откуда, - не то чтобы считая без году знакомого Диму исключительно честным, но не видя смысла для него скрывать такую мелочь, и от кого, от Забойченко? - но теперь они будут проверять эту инфу на французской стороне. Короче, полная ж...па!"
     Тут Марине позвонил Стас, и Дима, взяв у неё телефон, переключился на него:"Стас, подожди, дай мне добраться до дому, у меня няня сидит с ребёнком. Потом мы что-нибудь придумаем...Марина, у вас тут есть какой-нибудь компьютер?" - "Только айфон, но с ним плохая связь", - "Стас, я не могу сейчас с тобой законнектиться. Ты не знаешь, как они меня дрючили! Я в такой ж..пе! Дай мне приехать домой, тогда поговорим..." - но Стас на том конце, видно, гнал большую волну, и Дима, больше не реагируя на его ругань и не пытаясь оправдаться, после брошеной Стасом трубки со вздохом заключил:"Всё хорошо, ещё бы сдерживать эмоции научиться..."

     В итоге я утром отнесла в автоматы ещё три чемодана. Марина улетела рано, я лечу сейчас, на МАУ, и мне хоть в чем-то повезло: сидя у окна боинга, делающего плавный разворот над Лак-Леманом, я любуюсь блестящей на солнце голубой гладью озера и горный хребет, огибающий озеро и разношерстные кварталы полукругом, кажется густо-синим, как скалы в Крыму на закате, - но только с алмазно-сверкающими снежными вершинами, очень быстро остающимися позади, и подо мной, в разрывах облачного войлока - тянутся по горным склонам лишь ржаво-рыжие осенние леса...

     Вернувшись в Борисполь, я первым делом спросила у Забойченко, когда же они отправят меня домой, - ведь скоро зима, а у меня нет даже тёплой куртки (черное пальто, в котором я весной приехала в Германию, украли вместе с чемоданом). - "Никогда! - весело отозвался Стас и тут же поправился, - к Новому году отпустим тебя, не переживай! А насчёт одежды - сейчас я позвоню Юре, и он отвезёт тебя в "Новус", купишь там себе все, что захочешь", - и он широким жестом вручил мне полторы тысячи гривен.

     Флегматичный, невозмутимый, немногословный и полный справжній козак лет пятидесяти с лишним, Юра был неизменным шофером Забойченко, и, поскольку, в отличие от Стаса, обладал ч/ю, мне нравилось общаться как с ним, так и с его сыном, когда тот его заменял.
     Мы доехали до красивого двухэтажного торгового центра "Новус" на окраине Борисполя, где я быстро, под руководством милых и любезных девушек, выбрала недорогую осеннюю куртку, джинсы и свитер. Хорошо ещё, что пакет с обувью у меня не украли, и мне не пришлось покупать ни кроссовки, ни зимние сапоги.

     А вот за сапогами для Марины мы на следующий день поехали в Киев. Вернее, Стас поехал за запчастями для машины, а напротив "Автообслуживания" находился большой и красивый универмаг.
     Его внутренний дизайн не уступал не только лондонскому торговому центру на Бакинге, но даже, наверное, Харродсу, хотя я в нем и не была: псевдо-модерн вычурных завитков и позолоченной потолочной лепнины сочетался с голубыми хохломскими разводами стен и витражами зеленых стекол, а мрамор лестниц - с шелестящими опахалами пальм над фонтанчиками. Все элементы интерьера плавно и ненарочито перетекали друг в друга, создавая ощущения уюта и гостеприимства, и то же можно было сказать об обслуживании.
     Худой, прилизанный и манерный мальчик-продавец с умным видом приносил Марине то одну, то другую пару полусапожек, пока она, наконец, не купила одни из них, из натуральной кожи.
     И надо же было ей додуматься, - и нам со Стасом, будучи дилетантами, не отговорить, - надеть их в следующую поездку, чтобы "разносить"! - в итоге эта поездка превратилась для Марины в ад, хотя она держалась со стойкостью самурая.

     2 2  н о я б р я, с у б б о т а.
     Сидим с Мариной в аэропорту Сент-Экзюпери Лиона. Сегодня утром встали очень рано, в 4.30. Автобусов ещё не было, и мы шли пешком до Аннемаса сорок минут.
     Наверное, это нас согрело, потому что, выйдя на перрон в Беллегарде, мы снова замёрзли. (Беллегард - дивно красивый городок, висящий над пропастью с прозрачным озером, но в ту первую поездку в темноте я этого не разглядела).
     Только по дороге в Гренобль скупые лучи ноябрьского солнца постепенно высветили за окнами поезда призрачно-туманный и мрачно-сказочный пейзаж: угрюмые леса с замшелыми, искривленными горными склонами стволами, переплетенными между собой и друг другом ветвями и черными узлами на них. Если здесь и водились тролли, то они наверняка уже впали в зимнюю спячку.
     Но постепенно лучи солнца набирали силу, и поезд выехал на простор открытой долины, под высоким голубым небом, прошитом белыми следами лайнеров.

   ..Абрисы гор плывут в тумане
     страной неясных очертаний,
     как контуры твоих признаний
     неведомо кому и где.

  Гренобль, сумрачный и странный,
  как призраки, леса и горы,
  где я зализываю раны,
  играя в коммивояжера,
  (сама - как призрак в пустоте)

     Все узловато и нелепо:
     то сталактитовая крепость,
     то бурая медвежья шкура,
     то модернистская скульптура.

  Гренобль сумрачный и странный,
  прошито лайнерами небо,
  смешались ели и платаны,
  ведут туннели в край Эреба.

     Вдруг яркие лучи рассвета,
     как будто порвана завеса,
     раскрашивают в краски лета
     громады гор и чащи леса.

  И пианино на вокзале,
  взрываясь брызгами мелодий,
  совсем не подчиняясь моде,
  поёт о солнце и свободе,
  зовёт в неведомые дали...

     Какая сумбурная выдалась неделя: в понедельник 17-го мы отдыхали, а 18-го полетели снова, одним рейсом, через Вену в Женеву.
Спеша вытащить 50 евро из прокладки в туалете аэропорта, я чуть не разорвала купюру пополам. Несмотря на это, мне обменяли её на швейцарские франки.

     В Женеве опять лил дождь. Переложив чемоданы в камерах хранения, мы встретились у дверей аэропорта с мишиным "латышом", Вальтером. Миша был латышским коллегой Стаса, 28-летний Вальтер же (выглядевший на все 38) - новичком в нашем деле, крайне неуверенным и напуганным.
     Мы с Мариной, как могли, привели его в чувство и посадили на автобус Y, идущий в Ферне, где у Вальтера была забронирована гостиница.
     Когда же сели в свой троллейбус, увидели там на стекле непонятное объявление крупным шрифтом на коричневом фоне. Я бы, впрочем, его и не заметила, если бы дотошная Марина не обратила на него внимания, - и мне пришлось лезть за немецко-французским словарём, чтобы найти в нем слово "greve" - забастовка.
     Мы тотчас позвонили Стасу, чтобы он пересмотрел все планы на завтра. Вальтеру пришлось вернуться из Ферне и ночевать в аэропорту. Мы же в Аннемасе остановились в другой гостинице, на две остановки дальше "Женевы-резиданс".

   
     О П а р и ж, П а р и ж...

     Утром выдвинулись из Аннемаса в Беллегарде, где пересели на парижский поезд. Ура, наконец-то я увижу вожделенную столицу мировой истории, искусства и чего там ещё...
     Но, как ни странно, - возможно, из-за пасмурной погоды, - пригороды великого города показались мне серенькими и невзрачными, а Лионский вокзал, на который прибыл наш поезд, - самым обычным, грязноватым и суетливым (с Гренобльским рядом не валялся!) Множество такси, улицы запружены мотоциклами, как в Италии. И давно вышедшая в тираж то ли Эсмеральда, то ли Зухра, с распущенными черными волосами, в неряшливых цыганских юбках с оборками, сразу полезшая к нам попрошайничать.

     Отстояв немалую очередь, мы забрались со своими чемоданами в большой чёрный пикап, шофер которого, полноватый брюнет в очках,  выглядел солиднее и интеллигентнее иного офисного клерка. Я тогда ещё не видела фильма "Мой лучший друг" с Дэни Буном, и этот шофер показался мне самим совершенством.
     Но к самому Парижу я пока лишь присматривалась через окна такси, и не могла определить своего отношения, преломленного, к тому же, через толщу литературных, культурных, киношных реминисценций.
     По широкой и короткой улице с серовато-бежевыми домами в стиле модерн мы выехали на набережную Сены, серовато-зеленоватые воды которой я едва разглядела за сплошным потоком машин. Потом свернули к узкому, текущему по замшелому каменному руслу и заросшему травой каналу, и, мимо горбатого каменного мостика а ля декорация к Ростану или "Большому Мольну" (глянув на карту, я прочитала "бульвар Бастилии"), въехали на площадь Бастилии с высокой стелой; и дальше, по бульвару Бомарше до площади Республики, - тоже с памятником, - и по бульвару Маджента, вдоль все тех же вычурных, с завитушками, фатоватых зданий эпохи модерна.

     Гар-дю-Норд, куда мы прибыли, отличался от своего брюссельского тезки разве что высоким стеклянным куполом и большим объёмом. Зато здесь было пианино, звук которого совершенно заглушали прибывающие и убывающие поезда; куча попрошаек; и огромное старомодное табло с перелистывающимися буквами-литерами.
     Марина купила мне из автомата билет до Брюсселя, мы выпили по чашке кофе с булочкой в не очень опрятной кафешке, и пошли искать платформу, с которой уходил мой поезд. (Марина же осталась ждать своего, идущего в другом направлении).

     В поезде мне запомнились молодые учитель и учительница с ребятишками. Несмотря на детскую непоседливость и шумливость, они беспрекословно слушались их, - особенно мужчину, который всю дорогу придумывал для них все новые интересные игры на сообразительность.
     В Брюсе на Миди я еле протиснулась сквозь плотную толпу приехавших и отъезжающих. Купила билет в кассах, переставила чемодан в камере хранения, и уже через 20 минут села в свой поезд, идущий с пересадками до Эйндховена, - городка-поверенного моей прошлогодней любви.

     Поезд приехал в Эйндховен часам к восьми вечера. Я тут же купила в знакомой турецкой закусочной донер и тут же пожалела об этом: он был огромным и, как всегда, переперченым, и, чтобы запить его, бутылки "фанты" было недостаточно.
     К тому же оказалось, что вечером в аэропорт автобусы ходят не через каждые пятнадцать минут, а через полчаса, и я боялась опоздать.
     На конечной остановке "аэропорт" из автобуса вышли, - точнее, выскочили и понеслись, как взмыленные лошади, - только я и белобрысая девушка в кедах, кожаной куртке поверх футболки, пестрой бандане, с огромными белыми наушниками, - притормозив лишь у стойки регистрации в пустом зале.
     Девушка летела в Гданьск и минут пять что-то выясняла у служащей. Наконец, та выдала ей посадочный талон, и настала моя очередь: я приблизилась к стойке и поставила на ленту свой чемодан.
     Мне показалось, что служашая посмотрела на меня с подозрением, но ничего не сказала, и чемодан, снабженный бумажной биркой, укатил в багаж.
    
     Гулять минут пятнадцать-двадцать в пустом зале, где все киоски и кафе давно позакрывались, мне было стремно и, чтобы выиграть время, я посидела немного в туалете, потом пошла на досмотр.
     Рейс задерживался, и мне уже послышалось, что по радио объявили мою фамилию (как прошлой осенью - Димкину), и что он задерживается именно из-за меня. Я незаметно выбросила в урну половину листов с записями рейсов и телефонов из своего блокнота, журналы из женевского аэропорта и раздумывала, не выкинуть ли карту-путеводитель по Женеве, но было жаль (решила, что сделаю это, когда (если) меня поведут в служебный кабинет.
     Но вот объявили посадку, я встала в очередь, и больше мне не слышалась по радио собственная фамилия.

     В Лондоне, от усталости и очереди на паспортном контроле было уже все все равно. Пройдя "зелёный коридор", я даже на автопилоте зарулила в магазинчик справа от выхода, где впервые сама себя обслужила на кассе самообслуживания, купив маленький флакон 100 г кондиционера (который можно положить в ручную кладь).
     А в зале ожидания автобусов купила бутылку сока манго. У меня было чувство, что я возвратилась домой, - впрочем, как всегда в Лондоне. Почему? В Лондоне у меня никогда не было ни романов, ни влюбленностей (если не считать того невозмутимого парня в зелёной футболке, подсевшего в час ночи на district-line на станции Cannon Street). И немецким я владела куда лучше, чем английским. Но вот, то ли недосягаемость со стороны моего шефа, отсутствие материальных забот, родство ли душ с Англией, теория ли реинкарнации, - а, может
все сразу, - создавали это ощущение родного дома, родной тихой гавани, в которой тишины как раз-таки никогда не наблюдалось.

     Перед зданием Стратфордского вокзала наряжали ёлку из кабины небольшого подъемного крана, и свет от ее гирлянд, от фонарей и фар проезжающих машин. такси, автобусов и троллейбусов привычно отражался  в мокром от дождя чёрном асфальте.

     До Лариски добралась лишь к 12-ти. Сразу нашла её дом, но меня смутил стоявший у дверей мотоцикл, и я перезвонила ей, чтобы уточнить правильно ли помню номер дома.
"Что, решила заняться бизнесом?" - было первым вопросом Маты Хари после приветствия. Она ничуть не изменилась с прошлого года, разве что ещё больше похорошела. - "Ага, пришлось заняться", - ответила я, не вдаваясь в подробности.
     Лариса поселила меня в маленькой комнатушке, - скорее, чулане, - провонявшей грязными одеялами и собаками. Нашу "белую комнату" она теперь сдавала, но жильцов я не видела, уснув в предвкушении следующего дня, как выходного.

     Куда там! В 10 утра меня разбудил звонок от Марины, сообщившей, что я улетаю сегодня из аэропорта Southend, что надо распечатать билет и попросить Ларису выяснить, как туда добраться.
     То, что раньше меня в Лондоне раздражало: неудобства Ларискиного дома, долгое сидение там, - теперь казалось желанным. Но я все же решила пойти прогуляться, пока дом ещё спал (в гостиной сейчас жила темноволосая латышская девушка Аина с грудным ребенком).
     Голова у меня ещё не прошла, я распечатала билет и просто гуляла по Бакингу. Было солнечно и жарко, под ногами, как и прошлой осенью, шелестели вороха опавших листьев.
Временами я заходила в магазины, и перекусила в кафе. Домой вернулась лишь к отъезду, а Додик уже расположился на моей кровати.
     Мы с Ларисой не смогли найти в интернете, как добраться до Соутенда, но позвонившая Марина посоветовала мне купить билет на поезд с ж/д станции Стратфорда, находившейся рядом с одноимённой станцией метро.
    
     В небольшом закутке ж/д кассы смуглый молодой служащий в синем балахоне, с длинной черной бородой, больше похожий на брахмана, чем на кассира, - продал мне билет, и я едва успела выскочить в поезд, отходящий с 10-й платформы до Соутенд-Виктория. Но тот ли это был поезд?
     Я прошла между сиденьями, задев рюкзаком очки уткнувшегося в газету старого джентльмена так сильно, что он едва успел их перехватить, взглянув на меня зверским взглядом. Извиняться после этого не было смысла, как и спрашивать у других попутчиков, правильно ли я еду. Отвернувшись к окну, я смотрела на плывущие в сумерках серые поля.
     Но после часа езды все же была объявлена остановка "Southend-airoport". 
    
     От холодных ларисиных котлет у меня началась изжога, и вобще - настроение было испорчено. Долетела до Женевы, где мы с Мариной поехали в новую гостиницу, в Ферне (ту самую, до которой прошлый раз не добрался латыш Вальтер).
     Утро было сереньким, но помещение для завтрака, с окнами, выходящими в парк, довольно просторным. Шведский стол нас впечатлил, - кроме обычной еды, чего тут только не было, даже специальная металлическая емкость для самостоятельной варки яиц!
     Так как мы встали рано, моя голова все не проходила. Целый день мы перевозили чемоданы с аэропорта до ж/д вокзала, и оттуда - до "Женевы-резиданс".
   
    На этот раз номер у нас был более-менее приличный, но в коридоре шёл ремонт, и мы обе измазались рукавами курток в белой, сильно пахнущей краске. Хорошо, Марина догадалась сразу сунуть рукав под воду, я вслед за ней, - и краска отмылась. 
     В принципе, шесть чемоданов можно было спокойно довезти в два присеста, и вторую половину дня наслаждаться заслуженным отдыхом; но с Мариниными перекурами, перестраховками, сомнениями и колебаниями мы телепались с ними весь день. И это был ещё не конец!

     С двумя последними чемоданами мы додумались пойти в местный супермаркет "Casino" (из названия которого высвечивались лишь три буквы, так что вместе получалось "Cso"). Когда Марине выбивали чек, а я уже готовилась складывать продукты в пакет, возле меня как из-под земли возник высокий негр с толстыми оранжевыми губами, в синем костюме при галстуке, - видимо, охранник.
     - Бонжур, откройте, пожалуйста, ваш чемодан, - обратился он ко мне не помню, на французском или английском, - впрочем, мне стало все понятно без слов, и первой мыслью было - бежать, но как же чемодан, в который уже вцепился охранник? - а когда Марина рассчиталась на кассе и подошла к нам, - и в ее чемодан тоже.
     Нас отвели к стене с полками для оставляемых вещей, где сидела другая служащая и где мы, по словам оранжегубого негра, должны были оставить свои чемоданы, прежде чем идти в зал.
     Я поняла, что мы попали, но Марина (помятуя или нет знаменитую песню "Океана Эльзи") и не думала "сдаваться без боя". Она начала сыпать в охранника фразами на своём ломаном английском, как из брондспойта:"Но мы же не знали!","Мы здесь впервые и не говорим по-французски!","Чемоданы не наши, нашего друга, они закрыты на код, а код знает только наш друг!" - "Так позовите его!" - "Мы не можем, мы остановились тут рядом, в "Ibise", а он - в другой гостинице, туда долго ехать!" - она словно хотела заболтать этого Геркулеса, взять его измором, и, - о чудо, он дрогнул под её напором.
    В его выпуклых темно-карих с поволокой глазах читалась усталость и желание побыстрее закончить эту абсурдную мизансцену, и, не в силах придумать нового аргумента для открытия нами чемоданов, он позвал на помощь своего коллегу, - видимо, более старшего по должности или более опытного, - и это было его роковой ошибкой: невысокий и решительный мужчина в сером костюме, едва взглянув на нас, исполнился то ли презрительной жалостью, то ли безразличием к двум тупым, нечаянно попавшим впросак немолодым иностранкам и велел негру нас отпустить.

     Отделавшись лёгким испугом, мы вышли на улицу. Повторилась один в один прошлоголняя ситуация в поезде "Брюссель-Кельн": добросовестный служащий что-то интуитивно почувствовал, тонким нюхом ищейки. Но смелое от отчаянния красноречие Марины и равнодушие его начальника сделали свое дело, и нас отпустили. И, хотя в дальнейшем мы часто, - разумеется, без чемоданов с контрабандой, - но с рюкзаком и дорожной сумкой, - заходили в этот злополучный "Cso", больше там никто и никогда к нам не цеплялся.

     Едва мы вернулись в гостиницу, как подъехали Дима с Жаком. Надо отметить, что всю вторую половину дня Стас названивал Марине, покрывая Диму трехэтажным матом и угрозами, что, если он его бросит, то тот "пойдёт работать в "Макдональдс"! Но Дима, в очках в чёрной оправе (у него плохое зрение?), увидев нас, беспечно воскликнул:"Привет, девчонки!", а, подойдя, расцеловал по французскому обычаю, в обе щеки, - сначала Марину, а потом меня.
      Сначала он не хотел брать все шесть чемоданов, но Марина его заставила. Из-за растертых новыми сапогами ног она больше не могла ходить, и я спустилась с ними, чтобы помочь все перетащить. Но как только чемоданы были положены в машину, обо мне благополучно забыли и даже не попрощались.
     То ли гордость, то ли усталость помогла мне на него не обидеться. После того, как мы пообедоужинали тем, что купили в "Cso", у меня едва хватило сил принять душ и доползти до кровати.   

     Утром опять поезд до Гренобля
Зачем? - наверное, чтобы получить от Димы деньги, но встречу с ним или Жаком я не помню, зато хорошо помню завораживающий своей потусторонностью пейзаж за окном: смутно выступающие из тумана смешанные осенние леса, над ними, тонкой линией вдоль горизонта - контуры горных вершин, утки, лениво взлетающие с покрытой лёгкой рябью серой глади лак-дю-Бурже, и вдруг - ослепительные лучи рассвета, словно разрывающие пелену над этим мрачным сказочным царством...

     2 3  н о я б р я, в о с к р е с е н ь е,  с е л о   п о д  Б о р и с п о л е м. 
     Сегодня с утра ездили со Стасом в "Новус", за продуктами и лейкопоастырем для Марининых ног, стертых злополучными новыми полусапожками. Из-за этого "лейкопластыря с подушечками", которого требовал Стас у продавщицы аптеки "Новуса", девушка чуть не получила увечья, ибо, когда она спросила у Стаса:"Что вы на меня кричите?" - тот ответил в своём фирменном стиле:"На тебя не кричать надо, тебя надо бить головой об косяк!" - я же всеми силами делала вид, что не имею к грубости своего спутника никакого отношения (хотя, говоря по совести, это было не так).
     Почему Стас любое бытовое дело превращал в трагедию, надо спросить у его матери или у психолога. Вернувшись домой, он точно так же наорал на Марину, испортив нам обеим настроение. Потом приехал Олег, началось "обсуждение дел", и я спустилась к себе вниз.
     Чтобы совсем не впасть в уныние, начала очередной осмотр тумбочки с мариниными книгами. "Русскую принцессу Монако" Наташи Нечаевой и "Несвятое семейство" Марины и Сергея Литвиновых я прочла ещё перед отлетом, "Великий дар любви или Я не умею прощать" Марины Крамер - вчера в самолёте "Женева-Вена", и она показалась мне слабоватой и невнятной по сравнению с двумя первыми.
     Зато я обнаружила ещё одну книгу Литвиновых и две - Татьяны Устиновой. Конечно, у меня было полрюкзака привезенных из Германии книг на немецком, но без немецко-русского словаря, оставшегося на Тибуртине, их чтение продвигалось плохо. Немецко-французский же словарь тут совсем не мог помочь.

     2 6  н о я б р я, с р е д а.
     В среду полетели в Женеву, в Венском аэропорту со всех ног бежали на пересадку, но служащие на досмотре вдруг заинтересовались содержимым моего рюкзака, сначала внимательно рассматривая сюрреалистичную картинку экрана, где я опознала лишь тонкие разноцветные полоски шариковых ручек, потом принялись вытаскивать и исследовать все вещи, особенно заинтересовавшись пакетиками сухого пюре (приняли его за кокаин?) Из-за этого я едва не опоздала на самолёт.
     В Женеве в этот раз все нормально, только два раза съездили за чемоданами на ж/д вокзал. И Дима приехал к гостинице тем же вечером.

     На следующий день с утра Марина послала меня вниз купить кофе: мы остановились в "Ибисе", где нет электрочайника и где наш туристический набор пакетов и пакетиков нам совсем не пригодился. Я купила 2 чашки кофе за 4 евро.
     Потом переселились в "Трен-труа"   и целый день гуляли по сверкающей серебром и снежинками рождественской Женеве: рю Мон-Блан, рю Марше, чуть не купив в магазине бытовой техники орущего дурным голосом джазовую вариацию Jingle bells Оленя в костюме Деда Мороза.
     И, так как в Старый город Марина подниматься не хотела, вернулись к гостинице, надолго застряв в торговом комплексе Migros напротив неё, где и пообедали в "Макдональдсе".

     За это время Марина успела мне многое порассказать про Алёну и бывших коллег.
     Прошлой зимой у Алёны, отправившись на рыбалку, утонул в море отец, - что она сильно переживала и, под влиянием этого несчастья, решила порвать с Олегом и вернуться к прежнему парню. "Хотя бы сказала нам, нет, ничего, молча ушла, оставила все вещи", - поджав губы, как обиженный ребёнок, комментировала Марина. "И где она теперь работает?" - "Устроилась горничной в СПА-отель", - пожала плечами Марина.
     "Ну Олегу-то она наверное что-то сказала или написала", - подумала я, зная тактичность Алены. Мне все было ясно, - к этому ведь все и шло, Алена давно понимала, что вырвать Олега из когтей Забойченко ей не под силу и красиво ушла, воспользовавшись удобным моментом. Но мне тоже не хотелось обижать Марину своим объяснением происшедшего.
     Лариска-Чемпионка (к сожалению, забыла её татарскую фамилию) после нескольких задержаний в Лондоне, вернулась домой, на свой Waldschnep (завод по производству электрических катушек), хохотушка Света тоже летала недолго, Саша слетал после Нового года лишь один раз и вернулся домой.
    
     У рыжей Наташи, по словам Марины, от пьянства Стаса поехала крыша, ей мерещилась постоянная слежка, - и она тоже вернулась домой, тем более, что её больной муж нуждался в постоянном уходе.
     Света Малахова давно жила в Германии, куда из Англии переехала её дочь и работала в Альтерхайме.
     Марина со Стасом попробовали взять несколько новых женщин, но надолго никого не хватало, а одна девица, получив то ли деньги для передачи, то ли чемодан сигарет, и вовсе их кинула, устроив себе в Лондоне на две-три недели дольче виту.
    
     Следующим вечером прилетели в Киев, причём летели по отдельности: сначала я через Вену (с большим окном, в котором намылилась было зайцем съездить в город, но в последний момент передумала), Потом - Марина, через Стамбул.
 

  .    .    .    .    .    .    .   



         К а н и к у л ы
      
   к о н т р а б а н д и с т к и.

   
   "Когда-нибудь дым рассеется, расплавится,
    когда-нибудь ты попробуешь расслабиться,
    когда-нибудь все забудется, наладится..."
            (Земфира)

   "Есть горячее солнце, наивные дети.."
        (Саша Черный)

    
     ...Не знаю, можно ли было считать супружескую чету Забойченко и Аллу С., которую при первом взгляде на её темный короткий боб с двумя висюльками по вискам, и густо подведенные глаза я определила, как "отчаянную даму, которой нечего терять", хотя её как раз-таки провожал хмурый мужчина в джинсовке (меня же - только кот, впрочем, пока я лишь вынесла им, отъезжающим на машине с Забойченко в Белоруссию, свой чемодан), - наивными детьми (уж, во всяком случае, не наивными), но горячего солнца этим летом у нас четверых действительно оказалось по самое не хочу.
     Как и экстрима, адреналина, кортизола и прочих сопутствующих профессии контрабандиста гормонов и издержек. И все равно оно вспоминалось потом, как настоящие каникулы с приключенческим уклоном.

     1 1 и ю н я, ч е т в е р г.
     Сегодня прилетели из Женевы. Надо ли говорить, с какой охотой я ехала к Забойченко на этот раз, - оправдывая себя, как обычно, отсутствием денег и нормальной работы в Нарве.
     Матроскин уже за неделю почуял неладное и ныл днями напролёт. Но...поблажки начались ещё до отъезда. Во-первых, мне не пришлось находиться со Стасом и Мариной полтора суток в одной машине (о прелестях такой поездки мне рассказала потом явно шокированнная их отношениями "отчаянная дама" с висюльками, Алла). Мне же не хотели оплачивать белорусскую визу и купили билет на прямой рейс "Рига-Киев" на понедельник.
     В четверг я ещё успела сходить на свидание по объявлению на нарвском портале, с добродушным ватником Андреем, лысеющим брюнетом в растянутых трениках и шлепанцах. Я же целый бесполезный час гуляла с ним в босоножках на высоких каблуках, и сильно натерла ноги.
     В субботу я побывала на бесплатном концерте наших призёров Евровидения в Нарвском замке, Элины Борн и Стинга Ряста, - но их великолепное пение только усугубило моё нервически-упадническое настроение.
    
     В ночь на понедельник я совсем не спала, а в 5.15 уже уходил мой таллиннский автобус. Так как было холодно, я одела пуловер и      
джинсовую куртку.
     В автобусе "Таллинн-Рига" ко мне подсел парень от 30 до 40, вполне обычного вида: русые волосы, очки, темно-зеленая футболка и голубые джинсы.
     Сначала мы ехали молча, но вдруг у него зазвонил телефон, и, приложив его к уху, он заговорил по-немецки. Я оторопела, хотя летом в автобусе "Таллинн-Рига" это не было необычным, и тут же обратилась к нему на немецком, помятуя больше о практике языке, чем о знакомстве.
     Но парень,  по имени Михаэль, оказался очень интересным и близким мне по духу, даром, что он работал спортивным журналистом в Вене, а я была всего лишь неудавшимся экскурсоводом, - о чем ему, конечно, не сказала, объявив лишь, что лечу "к друзьям в Киев" (что, вобщем, было не такой уж неправдой).
     В Таллинн он приехал потому, что еще ни разу в нем не был. (Очаровательная причина, подумала я), спокойно общался в нем на английском, жил в Мустамяэ, где его удивило обилие деревянной архитектуры. Сейчас же он ехал к друзьям в Клайпеду.
     "Так вы австриец?" - "Да", - пожал плечами Михаэль. "И как вам понравилось проведение в Вене Евровидения?" - "Ой, это было ужасно, толпы фанатов, телевидение, целых две недели настоящего нашествия! Не знаю, как мы только это пережили!" - с улыбкой рассказывал он. Мне нравилась его мягкая, вдумчивая манера отвечать, внимательные серые глаза за очками и даже моя собственная привычка - потирать пальцами одной руки костяшки или пальцы другой (психологи усматривают в ней замкнутость и скрытность).
     Несмотря на мой далёкий от совершенства немецкий, мы не прекращали болтать до самой Риги:
о советской оккупации Австрии, закончившейся в 1955-м, так что его отец ещё успел выучить русский язык, о том, что сам он учил в школе французский.
     Он выходил на автовокзале, я же ехала до аэропорта и подарила ему на прощание путеводитель по Эстонии на английском (не знаю, каким образом оказавшийся в моем рюкзаке, - возможно, я так и не расставалась с мечтой стать когда-нибудь полноценным экскурсоводом).
      
     "Приятно было познакомиться"- "мне тоже", - сняв с верхней полки сумку и куртку, Михаэль пожал мне руку, как принято у немцев независимо от пола, и вдруг протянул свою визитную карточку:"будете в Вене, заходите!" - "Я?" - удивилась я про себя, но тут же ответила:"да, конечно!".

     Всю дорогу до аэропорта я разглядывала его визитку, потом благополучно затерявшуюся. Фамилию Михаэля я не запомнила, только название и адрес редакции его газеты: Der Standart.at, Zollamtstrasse, 8. Улица мне ни о чем не говорила, но в чемодане, поехавшем через Белоруссию в Киев у меня было полно карт разных городов, в том числе Вены. Айфона и навигатора не было по-прежнему, я пробавлялась подаренным Забойченко старым "самсунгом", с которого получались более качественные фото, и был больший, чем у моего, объем памяти.
    
     Сегодня в Мюнхенском аэропорту я отправила по электронному адресу DerStandart.at письмо, и получила автоматический ответ:"я в отпуске до 29 июня".
     Написала ещё непонятном типу с нарвского портала под ником "Томатный сок", но тот Сок выпил из меня в течение месяца нашей бестолковой переписки все соки, и я в конце концов на него забила.

     Днем в Риге едва проглянуло солнце, а вот вечером, выйдя из Бориспольского аэропорта я почувствовала себя словно в предбаннике натопленной бани, - ну наконец-то, лето!...

     Назавтра мы вчетвером уже летели в Швейцарию: мы с Аллой - в Женеву, а Стас с Мариной - в Цюрих.   
     У нас с Аллой было только по одному чемодану, но, увидев возле "зелёного коридора" нескольких служащих, - и в штатском, и в жёлтых жилетках, я сильно струхнула и с большим трудом сделала покерфейс на выходе.
     Когда мы с Аллой уже ехали на 10-м троллейбусе до Корнавена, она вдруг выдала:"у тебя на лице было написано, как ты их боишься!" - я в ответ лишь пожала плечами. Легко было ей, непуганной, не маринованной несколько раз за эти полгода и в брюссельском, и в парижском таможенном отделении аэропорта рассуждать, что у меня было написано на лице!..

     Пересеча границу, мы довольно долго искали в Аннемасе отель "Apart-sity", заселились в номер, но Алле в нем не сиделось, она то и дело выходила курить (выкурив за вечер полпачки) и обнаружила на соседней улице очаровательный "вязаный дворик", позвав меня посмотреть на него: там все, подъезды, деревья, скамейки, даже мусорки, - были одеты в веселые полосатые шерстяные кофточки. Алла все это сфоткала на свой телефон.
     Потом, решив, что курить можно и в номере, она целый час рассказывала мне о своей жизни, безуспешных поисках работы после того, как ради эстонского гражданства дочери уволилась с российской таможни. (Я не очень поняла эту логику, ведь паспорт у Аллы все равно остался российский). Ей нужно было ждать ещё 2 года до получения российской пенсии.
     Потом мы пошли на рисепшен, узнать пароль для wi-fi. (Аллин айфон, разумеется, подключался к интернету).

     В десятом часу из Цюриха приехали Забойченко, и Стас с порога устроил мне разгон за то, что я долго искала "Apart-sity":"Ты же была в этой гостинице тысячу раз, и звонишь нам, что не можешь её найти, еклмн..!"-"Не тысячу, а только один!" - возразила я. - "Не ври!" - "Я не вру!" - Стас не знал, что у меня "все ходы записаны", и сообщать ему об этом я не стала.
     Потом Стас открыл ноутбук и вышел по скайпу на связь с Димой.
Потом мы, наконец, улеглись спать. И, как не странно, мне даже удалось уснуть, - хотя рядом проходила железная дорога, и поезда непрестанно шумели. Мне приснился Дима, но сон оказался не в руку.
 
     Утром я выпила кофе с оставшимся пирожком, через открытую дверь балкона веяло прохладой и просыпающимся южным летним днем. Марина и Алла пошли курить, а Стас - в соседний магазин, откуда принёс два пухлых пакета (если он покупал еду, то человек на десять, половину из которых составлял он сам).
     Все, кроме меня, принялись завтракать, но тут сидящий за столом в одних семейных трусах Стас объявил:"Давайте собирайтесь, скоро надо будет выдвигаться!" - "Сказал Стас, сидя за столом в одних трусах..." - подначила я его. - "Да мне собраться - одна минута!" - отозвался он, резко поднялся и, действительно, через две минуты, одетый, уже шел к дверям с двумя чемоданами в руках.
     "Ты куда, где мы тебя искать будем?" - всполошилась Марина тоном умного Знайки или  гиперопекающей мамы. - "Что меня искать, что я - шестилетний ребёнок? Что я, могу заблудиться?" - взорвался Стас-Незнайка и, накручивая сам себя на тему неосторожной Марининой фразы все время пути до Анемасского вокзала, уже стоя на его перроне, вдруг пихнул свои чемоданы мне:"Езжайте вдвоём, а то я, неровен час, убью её!" - и встал рядом с Аллой, в испуганных глазах которой недвусмысленно отразилось её отношение к перспективе гулять по Женеве с рассерженным шефом.

     Так мы с Мариной поехали, пересев на автобус (участок железной дороги был на ремонте) до Аннеси, где она села на поезд до Гренобля, а меня, снова автобусом, отправила обратно.
     Но у меня был почти час, чтобы погулять по Аннеси, дивно красивому городку департамента Верхняя Савойя, с замком на берегу прозрачного озера, каналами, похожими на венецианские, но увитыми пышными цветами и плющом, как и домики с синими ставнями. Тут уже я нафоткала вдоволь, несмотря на маленькую память своего допотопного "самсунга".

     Вернувшийся в Женеву автобус остановился на Eaux-Vives, откуда я долго телепала пешком. Зато приметила на avenue Pictet-de-Rochemon два здания в стиле русского теремка, которые тоже сфоткала.
     Наконец, вышла к набережной Густава Адора и неспешно погуляла вдоль нее. Эта набережная, особенно летом, разительно напоминала мне Южную бухту Севастополя, - если, конечно, не принимать во внимание объемы озера и моря, и разность высоты Альпийских и Крымских гор.
     То же множество лодок, названные женскими именами, некоторые из которых тут же, на берегу, конопатили их владельцы-итальянцы. Нарядные яхты, качающиеся на зелено-голубых волнах вперемежку с лебедями. Было почти жарко и парило от воды. 
     Лебеди гуляли и по пирсу, ведущему к фонтану Jet d'eau. Я нашла небольшой пляж, но на нем не было кабинок для переодевания, и, даже если бы я переоделась в соседнем парке через дорогу, - на кого оставить вещи? Да и пора было идти на Корнавен, встречать из Гренобля Марину.
     С Корнавена мы вместе отправились в аэропорт, где долго искали остановку автобуса Y, идущего в Ферне, перенесенную из-за ремонта дорог. Марина наехала на меня, хотя я была ни при чем, и вскоре обнаружила-таки новую остановку Y, о чем и послала ей смс.

 

   Э н ф у з ь е  и   к о н ь я к

    и з   "C a r e f o o l".

     "Рудик с тоской приготовился
     выслушивать в десятый раз,
     как Прах был молодым,
     бедным, мечтал купить машину
     и подобную чушь, от которой
     у него сводило скулы"..
        (Инна Бачинская "Голос
           ангельских труб")

     "Вольтер вышел в сад. Стояла
     полная луна. Все черти спали.
     Лишь Энфузье булькал в
     фонтане, притворяясь жабой. В
     конце аллеи светились в ночи
     отроги гор..."
    (Василий Аксёнов "Вольтерьянцы
                и вольтерьянки")


     Приехали в Ферне, где в восемнадцатом веке доживал свои дни великий Вольтер. Стас и Алла были уже там, и шеф успел сходить затариться в местном "Carefool", в том числе - дорогим коньяком.
     Подействовала ли на него мистическая атмосфера вольтеровского поместья или, что скорее, французский коньяк ("пьет его, как компот", - шепнула мне Алла), но Стас снова пустился в лирические воспоминания о своей бурной молодости, пришедшейся на лихие 90-е (в Эстонии, возможно, менее лихие, чем в России, но, как говорится, некоторым хватило за глаза и за уши).
     Алла - в первый, я - в пятьдесят первый, а Марина, наверное, в двухсот пятьдесят первый раз, - выслушивали, как, заработав денег на легком бизнесе, Стас с другом полетели в Майями, где напропалую бухали и отжигали не по-деЦЦки, поставив на уши весь бедный Майями, выучили английский и т.д.
     И как потом, вернувшись в Нарву, он стал в ней самым крутым, звездой дискотек, демонстрируя всем желающим девушкам свой майямский загар!
    
     - Вы думаете, я был тогда таким кабаном, как сейчас? - обращался он к нам с Аллой, - нет, я был стройным, даже худеньким и очень симпатичным. Это сейчас моя шевелюра поредела, а тогда - ого-го!
     - Да-да, - подверждала со смехом Марина, - уж она-то знала.
     - А мы с дочкой позапрошлым
летом ездили на Крит, - вставила Алла свои пять копеек, - как там было жарко, 40 градусов, мы еле выдержали две недели. И тоже - загорели, как негры!
     - Ну, млин, ты сравнила - Крит и Майями, это такие нищие, как ты, ездят в Грецию, а Майями - это Америка, мировой океанский курорт! Ты хоть в курсе?
     - В курсе, - Алла хотела было ещё что-то добавить, но Марина ей усиленно подмигивала, - молчи, мол, себе дороже! - и, в конце концов, увела курить на длинный балкон, который был в этом небольшом номере на четверых и откуда весь вечер и всю ночь раздавалось дружное хоровое пение лягушек - настоящая оратория.

     Я уже писала, что окрестности Женевы, и в особенности Ферне, напоминали нашу Эстонию, - те же хвойные леса, выстланные иглами тропинки, полуразрушенные усадьбы, два или три небольших отеля и заросший пруд с хором лягушек и жаб, над которым светил рожок месяца.
     Ночь стояла чудная, но Стасу обязательно нужно было её испортить. И, разобравшись с глупыми Мариной и Аллой, он наехал на меня, из-за того, что я постоянно сую нос не в свое дело, задаю лишние вопросы и даю непрошенные советы.
     - Пойми, в нашем бизнесе ты только винтик: взяла чемодан - отнесла чемодан, все, остальное тебя не касается!
     - Может, я тоже хочу со временем этим заняться, самостоятельно, вот и изучаю, - полушутливо возразила я, забыв, что Стас - не Вольтер, и чувство юмора никогда не было его сильной стороной.
     - Ты? - вылупился он на меня, как слон на мелкую букашку.
"Ну все, - подумала я, - сейчас заведёт песню о моей, ещё более беспросветной, чем у Марины и Аллы, тупости и бесталанности, - сделаю вид, что согласна, - быстрей успокоится!"
     Но шеф вдруг выдал:
     - Да, я знаю, как ты в Лондоне ходила по Бакингу и предлагала наши сигареты всем подряд!
     - Я? - теперь была моя очередь вытаращить на него глаза.
     - Ты, ты! Думаешь, мы не в курсе? Нам Лариса все рассказала, а ей - знакомые негры с Бакинга: "женщина, которая у вас живёт, предлагала нам сигареты"!
     Я не знала, смеяться мне или плакать на подобный поклеп, и ломала голову, замешана ли в его странной фантазии наша партнерша по бизнесу Лариса (чтобы оправдать недосдачи блоков, за которые Забойченко недополучили деньги, из-за чего потом я была вынуждена каждый раз по прилете в Лондон пересчитывать сигареты?...
     Если я, живя в ее доме, что-то кому-то и предлагала, то это были либо крошки от булки - лебедям в Бакингском парке, либо купленный мною для её кошки Джессики кошачий корм!)
     Либо Стас сам, экспромтом, под воздействием дорогого коньяка, сочинил эту несусветную дичь, чтобы испортить мне настроение?..

     В любом случае, он своего добился. И, разделавшись с присутствующими, принялся перемывать косточки отсутствующим: Свете Малаховой, которая "моет ..опы немецким бабушкам" в альтерхайме (кстати, не такое уж невыгодное занятие, - я, например, за всю немецкую карьеру сиделки до альтерхайма так и не доросла!).
     Девушке сына, Алёне Завадской, которая бросила его, по моей версии, из-за его несамостоятельности и неудовлетворенности жизнью в золотой клетке с постоянными наездами Стаса и нарушением личных границ. А там уж - я не знаю, что было. Но Стас нам клялся, что "найдет Олегу на Украине десять таких, и лучше, чем эта сучка Алена"! - что звучало довольно смешно, если учесть, что Олегу было  двадцать девять лет.
     Разок-другой я тоже вышла на балкон с Мариной и Аллой, - не курить, а просто отдохнуть от шефа и послушать лягушачье пенье...

     Утром нам надо было встать в 4 часа и идти 40 минут пешком до аэропорта, чтобы успеть на самолёт.
     Мы летели через Мюнхен, где было прохладнее, чем в Женеве.
     Марина и Стас чуть не опоздали на посадку, из-за того, что последний добирал и в бизнес-классе, и в vip-lounge то, что не добрал в Ферне.
     Сейчас дома отсыпается. На Украине тоже стало более прохладно и облачно, но все равно лето.

     1 6  и ю н я, в т о р н и к.
     Дома Стас продолжил пьянку, что не мешало ему готовиться к следующему рейсу. Забойченко намеревались послать нас с Аллой в субботу с одним ручным багажом, упаковав два маленьких чемодана из ткани. Стас уже купил билет Алле, но купить второй билет мне не получалось.
     "У него просто завис комп, - сказала мне Алла, спустившись в нашу комнату, - его надо не перезагружать, а выключить и включить снова. Но я даже не стала ему это советовать, сама знаешь, что бы услышала в ответ!" - "Да уж", - за две недели Алла успела изучить непростой характер "Стасика" или "нашего работодателя" (как она его попеременно именовала).
     Стас же решил, что это з н а к того, что мы не должны лететь в субботу и купил билеты на завтра, на 17-е.

     В субботу 13-го нас, снабдив суммой в 240 гривен, отправили на маршрутке "проветриться" в Киев, и мы на радостях и по глупости протрынькали почти все деньги.
     Сначала расторопный паренёк на Майдане одолжил нам красивых белых голубей для фотографирования (что, оказывается, стоило 80 гривен), потом мы обошли несколько магазинов и перекусили в кафе на Крещатике.
     Жара стояла такая, что шлепанцы прилипали к плавящемуся асфальту. Я забыла дома кепку и боялась перегреться. Но с интересом отмечала происшедшие в украинской столице за два года изменения: стенды с фотографиями погибших из "Небесной сотни" на Майдане Незалежности, военных в пятнистой одежде с автоматами, нарядно одетую гуляющую толпу, многие - с детскими колясками, улыбающихся, доброжелательных и спокойных продавщиц (впрочем, спокойным и улыбчивым Киев был всегда).
     Повсюду украинские надписи дублировались английскими, и в метро забавно было слышать объявления станций:"Pozdnyaki-station", "Osokorki-station".

     Алла была в Киеве впервые, и, когда утром в понедельник шеф вновь предложил нам туда съездить, - чему я воспротивилась, - начала ныть и в конце концов уговорила меня на вторую поездку.
     Сначала мы отправились в Киево-Печерскую Лавру вдоль зеленеющих парков, больше похожих на дремучие леса, над обрывистым берегом широкой голубой ленты реки, отражающей голубое небо.
     Из этой зелени и цветения поднимались золотые купола изящных зелено-белоснежных церквей, крутые мощеные дорожки пересекали группы туристов и, реже, погруженные в себя монахи в чёрных рясах и остроугольных шапочках.
     Обогнув Лавру, мы поднялись с другой стороны и шли вдоль бесчисленных цветников с темно-бордовыми, белыми, красными розами, пионами, лилиями, тюльпанами, ирисами, крокусами и ещё множеством неизвестных нам цветов, кустовых и стеблевых, пестрым ковром покрывавших весь склон холма. Возле дороги две девочки зарисовывали в больших альбомах мягкими карандашами это буйство красок и умиротворение покоя.
     Но ходить с Аллой по магазинам (где, кстати, одежда стоила намного дороже, чем у нас или в Европе) мне не нравилось, и я удивлялась терпению обслуживающих её молодых девчушек-продавщиц. Не то чтобы она была назойливой и придирчивой (как, например, Стас), но уж больно зацикленной на шопинге, как таковом. Если помножить это на +30 градусов жары, можно представить, как я устала от нашей второй поездки.
     Да и в нашей "модернистской" подвальной комнате Алла мне досаждала некоторыми своими привычками, - например, включать с самого утра телевизор с российскими новостями, - и не кого-нибудь, а Владимира Соловьёва (тогда ещё не заслужившего звание "помета", но уже здорово меня бесившего) и так и втыкаться в него на целый день, мешая мне читать, думать и писать.
     Нас обоих угнетало вынужденное безделье, но ей, с её повышенной тревожностью, только телевизор и сигареты помогали быть в тонусе.
Мне же оставалось лишь с ностальгией вспоминать свое одиночество в этом подвальчике и ждать, когда мы уже куда-нибудь полетим.

     1 9  и ю н я, п я т н и ц а.
     Летели в Цюрих вчетвером с пятью чемоданами, тряслись и дрожали.
     У ленты стояли два таможенника в темно-синих рубашках с коротким рукавом, но, как только мы подошли, они скрылись. Стас куда-то пропал, у Марины было сердитое лицо, когда мы вышли втроем, - я, Марина и Алла, - и я ненадолго застряла в автоматических воротах, пропуская вперёд женщину с железной тележкой, нагруженой вещами и ребёнком, и глупо улыбаясь двум служащим с двух сторон.
     И лишь только, когда мы спустились на перрон ж/д вокзала, Стас присоединился к нам. Казалось бы, все прошло удачно, можно расслабиться.

     В шатающемся из стороны в сторону поезде "Цюрих-Женева" меня сильно укачало. Мы с шефом вышли в вечернюю теплынь Корнавенской площади и первыми сели на автобус.
     Едва вселились в отель, находящийся в том же районе, что и "Apart-sity", но на отшибе, у железной дороги, - как Марина с Аллой ушли курить, а Стас понесся в "Ibis", где его ждали Мишины молдаване, чтобы отдать ещё несколько чемоданов.
     Потом приехал Дима, и женщины спустились к нему вниз с двумя чемоданами, - я же в это время покупала вафли в автомате холла, и его не видела.

     Пока Алла ныла по поводу wi-fi, вернувшийся Стас обложил Марину трехкилометровой матерной тирадой за то, что она не прочла его мысли и не побежала с чемоданами за ним в "Ibis". И они вместе с Аллой снова туда отправились.
     А по возвращении досталось и нам с Аллой, продолжавшей париться из-за интернета, - но уже от Марины:"какие же вы обе заё..истые!" - так она компенсировала нагоняй, полученный от Стаса. Вобщем, у всех троих настроение было испорчено. 
      
     Ночью за окном шумели поезда, и мне приснилось, что на таможне Нарва-Ивангород у меня взяли на проверку большую сумку, обнаружили сигареты, и теперь должны посадить.
     Зная, что домой возвращаться нельзя, я брожу по зимнему городу в зимнем пальто и шлепанцах на босу ногу. Я прихожу в нашу первую нарвскую квартиру на проспекте Победы, вижу там маму, и обнаруживаю на старом книжном шкафу горстку 1-2-евровых монет, которые кладу себе в карман и ухожу.

     Утром опять та же неразбериха, но Стас, слава Богу, улетел в Париж, мы парились втроем. Алла с молдаванами поехала перевозить чемоданы из камер хранения в аэропорт. Марина решила поменять наш гостиничный номер на другой, с меньшим шумом за окнами, - и препиралась с администраторшей, не позволявшей нам в него вселиться раньше 3-х.
     Потом Марина ушла в магазин, и я одна сидела на диванчике в холле, где ко мне прицепилась молодая девушка в хиджабе, спрашивая то ли о подзарядке своего мобильного, то ли о пароле для wi-fi, - поскольку она говорила по-французски, то я, ответив, что don't understand, лишь пожала плечами, и турчанка, посидев немного, тоже направилась к стойке администраторши.
     Потом все кресла и диванчик оккупировало шумное итальянское семейство с толстой матроной, поджарым мужем и непоседливыми тремя детьми-подростками.
     Наконец я дождалась Марину и Аллу, и мы втроем поехали а Гренобль.

     В целях конспирации меня решили послать первой, без чемодана, так как Дима, мол, будет с новеньким, турком, которому не доверяет и боится, что он всех нас запомнит и заложит (как бы он не оказался тем "стареньким" вертлявым итальянцем из прошлой зимней серии, подумала я).
     Я должна была сойти с поезда и ждать следующего, на котором приедут Марина с Аллой, у привокзального "Макдональдса". Все эти предосторожности напомнили мне культовую советскую комедию Гайдая "Бриллиантовая рука", и весь путь до Гренобля я давилась от смеха, прикидывая, кто же в нашей компании Шеф (ну Стас, конечно), кто Лёлик (Марина? - как-то не очень), Семён Семеныч (наверное, я). Гешей же сразу определила Диму, хотя герой Миронова, разумеется, с ним рядом не валялся по интеллекту и моральным качествам, и, единственное, что их роднило - это легкость, беспечность и драйв молодости.

     Надо ли говорить, что, выйдя с гренобльского гар-рутьера, я даже не посмотрела в сторону "Макдональдса", а пошла по боковым улицам к набережной. Было солнечно, душно, дул лёгкий ветер.
     Я перелезла через каменную ограду набережной и пофоткала мост с едущим по нему трамваем, развевающимся на форте французским флагом и белыми высотками на фоне блистающих на солнце вершин горного гребня.
     Вернувшись на Эльзас-Лоррен, подумала, не пойти ли мне поискать музей Стендаля, но тут же отбросила эту шальную мысль, - не успею.
 
     Я решила перекусить в китайском ресторанчике "China moon". Войдя вовнутрь, где в таинственном полумраке мерцали за стеклом круглой витрины экзотические блюда, я показала девушке-китаянке на первый попавшийся салат и, - поскольку она не знала, как хлеб на английском, а я - как на французском, - ткнула пальцем в запеченную в тесте креветку и банку лимонно-желтого напитка.
     Усевшись за самый крайний уличный столик у перекрестка со сворачивающими трамвайными путями, по которым как раз проезжал звенящий трамвай, я перелила напиток из банки в бокал, данный мне китаянкой вместе с салфеткой и залюбовалась получившимся на столике натюрмортом: желто-красно-зеленый салат (перец, стручки бобов) и лимонно-желтый напиток в бокале, - между тем как ветер упрямо сдувал мою салфетку. Тут мне пришла смс от Аллы, что они ждут меня в "Макдональдсе". Но ведь я ещё даже не начала есть!
     Из тяжело-вертящейся темно-коричневого дерева полированной двери вышел седой китаец в фартуке и занёс поднос со столика вовнутрь. Быстро разделавшись с едой, я, чтобы облегчить ему работу, отнесла свой поднос сама и побежала к "Макдональдсу".

     Но в "Макдональдсе" Марины и Аллы не было, в "Бриошах" - тоже, они стояли и курили у главного входа вокзала. Я опоздала не больше, чем на пять минут, но обе набросились на меня так, словно эти пять минут сорвали тщательно продуманную шпионскую операцию. "Тебе сказано было идти к "Макдональдсу" - значит, надо было идти к "Макдональдсу" и никакой самодеятельности!" - кричала и.о. Стаса в его фирменном стиле. - "Я опоздала всего на пять минут, и мне надоело такое обращение! - закричала я в ответ, - дайте мне расчёт, я уеду домой!"
     Через минуту мы обе поняли, что погорячились: я - потому что за 10 дней работы я получу от Забойченко только те 250 евро, которые они мне уже дали в качестве аванса, то есть - ноль. А Марина - потому что искать мне замену сейчас, в разгар проведения "операции" - нереально.
     Мы втроем пошли в злополучный "Макдональдс" и около часа просидели там за уличным столиком, наблюдая за прыгающими на него с ограждения воробьями, и за фланирующим туда-сюда охранником в черном блестящем костюме, с серьгой в ухе, - ведя философские разговоры о возрасте и старении. И придя к общему выводу: мы трое стареть не хотим, следовательно, и не будем.

     Потом перешли площадь и направились в магазин сувениров за магнитиком для Аллы (как полтора года назад - для Лариски-Чемпионки). К нам пристал нищий, просивший милостыню на углу с откормленной собакой, выпытывая, откуда мы. - "Из Эстонии!" - ответила я, а он крикнул вслед по-русски с сильным акцентом "До свидания!" - "Ну надо же!" - воскликнули Марина и Алла одновременно. 

     Наконец на углу улицы Филиппа Виале припарковался серебристый мерседес, и из него вышел Дима, в бриджах, в белой в тонкую синюю полоску рубашке с длинными рукавами и чуть не в том самом сером пиджаке, в каком я видела его в последней серии нашего film  d'aventure. Коротко подстриженные кудри открывали его высокий светлый лоб, и ни турка, ни итальянца рядом не наблюдалось.
     Поздоровавшись, Дима объявил нам, что страшно голоден и ему нужно сначала поесть. "Здесь есть китайский ресторан", - отозвалась я беспечно, забыв, какой скандал разразился из-за этой "Chine moon" всего час назад. "О, точно, - согласился Дима, - туда мы и сходим, я угощаю".

     Погрузив в багажник два чемодана, мы отправились по улице, вдоль фешенебельных фасадов "Resid-Hotel" и "Suisse et Bordeaux" к скромной "Китайской луне".
     Мы с Димой оказались впереди. "Как у вас жарко", - наконец, прервала я неловкое молчание, - а где вы купаетесь, в речке?" - "Нет, наша река холодная, и дно каменистое. Мы садимся на поезд и едем к морю, ведь это всего два часа езды", - "Средиземному?" - задала я риторический вопрос, пораженная мыслью, что это невиданное мной море было так близко от нас. - "Ну да".
     Мы зашли в "China moon", но, поскольку все уже были сыты, Дима сделал заказ лишь себе, и мне, - не расслышав, что я сказала "нет" на его вопрос, будет ли кто-нибудь чай.
     В полусумраке мистического интерьера, - красные тона на фоне тёмного дерева, - наблюдая, как он общается по-французски с китаянкой в красном костюме за высокой стойкой витрины, как непринужденно ест взятый обед, и первое, и второе, и третье, - не переставая при этом развлекать нас светской беседой, - я отхлебывала свой чай и думала, что никакой он не Геша, а наоборот - самый умный, интеллигентный и гармоничный среди нас, закомплексованных невротиков (не говоря уже о нашем отсутствующем шефе).

     Потом мы четверо сели в его машину, и долго ехали по городу, пригороду, мимо Университета, где наш "резидент" учился, разговаривая в основном на общие темы: платные дороги, плата за учёбу (это волновало Аллу, дочь которой поступила в Тарту), неповторимый голос Уитни Хьюстон и производство шампанского.
     Французские реалии Диминой жизни были нам малопонятны, его рассказ о поданном в суд деле, документах и бюрократических сложностях мы слушали вполуха. Мне же хотелось найти в нем хоть какой-то недостаток, чтобы, наконец, разочароваться.

     Вот он поставил кассету популярной музыки 90-х и не очень верно мычал ей в тон. И что? Никто не обязан иметь абсолютный слух.
   - Я не всегда слушаю такую музыку, - сказала Марина, - иногда можно и Чайковского послушать.
   - Ага, - в тон ей отозвался Дима, - я тут нашёл классический канал, слушал всю дорогу симфонии какие-то.
     Потом разговор коснулся Беларуси, по которой Забойченко с Аллой недавно проезжали; Дима же не знал, удастся ли ему в этом году навестить своих родителей и "поесть у них на даче настоящую клубнику".
     О Лукашенко он отзывался нейтрально, заявив, что девальвация денег многим даже пошла на пользу, так как одни смогли расплатиться по взятым кредитам, другие - купить недвижимость.

          
    
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _