Случайная встреча

Путь домой тонул в январском тумане. Я шла, а в груди каменело, тяжелело с каждым шагом. За спиной будто незримо тянулись салазки со страшным грузом из образов, запахов, звуков чужого детства. Это было не просто сочувствие – это была чужая память, которую случайная рассказчица, как доверенный хранитель, на миг вложила мне в руки.

 Блокадное бремя, которое нельзя просто скинуть, им можно только тихо и мучительно дышать. Обрывки её фраз звенели в ушах навязчивым эхом, вытесняя реальность. Дома, увидев блокнот, решила сделать наброски того, что услышала. И лишь только взяла ручку, первой мыслью был укор: «Господи, а имени-то я не помню!» Я не помню, говорила ли она вообще своё имя. Может быть и называлась, да только её рассказ, поглотив весь мой разум, оставил это вне досягаемости. До сих пор ругаю себя за такую беспечность, за то, что не сохранила главную оправдательную грамоту для истории.

Её рассказ был обрывистым. Она не скрывала своего волнения, но старалась с ним справится, торопилась, будто боялась что-то не успеть.

Имя узловской бабушки-блокадницы растворилось в небытии. Больше я её никогда не встречала. Но суть, самое семечко правды, всё же было сохранено на бумаге. А проросло оно этими строчками только через несколько лет.

 Наша встреча была случайной. Моя общественная деятельность привела меня в Узловский художественно-краеведческий музей в день снятия блокады Ленинграда. Мероприятие, посвящённое этому событию, уже подходило к концу. А после мероприятия я задержалась у витрин. Медленно двигалась между ними, скользя взглядом по пожелтевшим фотографиям и потускневшим медалям, пока не приблизилась к стенду, посвящённого блокадному Ленинграду, возле которого стояла бабушка. Невысокая, седая, с короткой стрижкой, с прямой спиной, с накинутым на плечи цветастым платком. Она смотрела на экспонаты как свидетель. Как человек, причастный к истории. Мы разговорились.

– Знаете, самое страшное – это не вой сирен, – начала она разговор, медленно проведя пальцами по стеклу витрины, за которым лежал маленький кусочек хлеба. – Самое страшное было молчание. Мама перестала плакать. И моя младшая сестрёнка тоже...

И вот я уже не слушала, я видела – сквозь её тихие слова проступали картины:

– Нас было двое у мамы, когда отца забрали на ленинградский фронт: мне – пять и младшей сестрёнке – полтора. Мама осталась одна и нам совсем нечего было есть. Мама ходила по всем инстанциям, просила: «Дайте хоть что-нибудь, накормить детей». Дали немного неочищенного овса, которым лошадей кормят. Мама его очищала, молола и варила кисель, который какое-то время нас спасал...   
 
 Давали по карточкам хлеб. Нам давали 125 грамм. Хлеб привозили нерегулярно. Приходилось стоять в больших очередях за хлебом. Мама брала меня в эту очередь. Я уставала, и она брала меня на руки. Так и стояла с ребёнком на руках.

Выстаивали очень долго, поэтому мама давала мне сосать свой палец. Что я могла там высосать? Но что-то, видно, высасывала, и этот самообман временно заглушал голод. Некоторые люди не выдерживали, падали. И те, кто стоял сзади нередко даже радовались этому, и тому, что хоть чуть-чуть приблизились к своему кусочку в 125 грамм. Хлеб домой несли как чудо!.. Хлеб несли как драгоценность... И дома мама этот кусочек в 125 грамм делила на три части… 
 
Потом поступил приказ, чтоб детей до полутора лет вывезти из Ленинграда последним эшелоном на большую землю. Мама плакала и собирала мою сестру: Вышивала на каждой одежонке буквы, инициалы, фамилию. Мешок вещевой собрали, отвезли на пункт приёма. А на следующий день папа должен был отпроситься и приехать к нам домой и отвезти сестру мою на вокзал. Он немножко опоздал. И когда он приехал и забрал Светлану на вокзал, эшелон уже ушёл. Эшелон ушёл, и папа вернулся, привёз сестру, а сам опять уехал. На следующий день утром рано передали, что эшелон разбомбили. Все, кто там ехал, погибли. Сестра моя осталась жива. Она сейчас живёт в Одессе…

Мама с папой умерли с голоду. – Позже. Выжить было очень трудно. Нас наверно ждала бы та же участь, если бы не открыли «Дорогу жизни». «Дорога жизни» спасла нас. Но это была очень трудная, очень страшная «Дорога». Мне уже было пять, когда мы в машине ехали по Ладожскому озеру. Машины шли очень далеко друг от друга, бомбы летали бесконечно. Эту дорогу постоянно бомбили. Везде стоны, крики, кровь. Кабина наша была открыта для того, чтобы можно было в любой момент, если вдруг нам грозила опасность, выскочить. Наверно это Бог смог нас защитить так, что мы добрались до Большой земли. А с Большой земли нас сразу же отправили в Ухту – очень холодный и снежный город. Голову я не держала, и ходить совсем не могла, у меня развился рахит. Мама не знала, как меня спасать. И в тот момент, когда нас туда привезли, люди, которые рядом там находились, помогали маме меня спасать... Я только помню, что было очень много снега…»


Теперь, когда я слышу слово «Ленинград», нередко вспоминается в зале узловского музея бабушка с прямой спиной, с накинутым на плечи цветастым платком. Я вижу её руку, лежащую на стекле, будто через десятилетия гладящую по голове свою сестрёнку. Я чувствую ту благодарность, что и тогда: не за уцелевшие факты, а за доверенную боль. И понимаю, что наша случайная встреча была не случайной. Это была тонкая, почти невидимая нить, которую она, последний свидетель, передала мне в руки. Чтобы я, не видевшая войны, стала следующим звеном. Чтобы память не осталась музейным экспонатом за стеклом, а дышала – тихо, сдержанно и обязательно – в сердцах тех, кто готов слушать.

Вот такая история без имени, но с живым свидетелем той далёкой боли. Боли, которую нельзя забыть, но которую можно и нужно нести бережно, как самую хрупкую и драгоценную реликвию. Я несу её. Поэтому и пишу, чтобы передать дальше.