Когда зацветет кактус

~~~@~~~#~~~@~~~#~~~@~~~

У него все состоялось. Интеллектуал по жизни, он всегда был занят работой, штудированием научных трактатов, изучением исторических и природных явлений, и иностранных языков. Жизнь сложилась как-то сама по себе, его выбрала женщина, сама собой сложилась семья, выросли дети.  Карьера и его занятия вне работы были для него на первом месте. А семья, как побочный продукт, чтобы все как у всех. Дети – сын и дочь – выросли, окруженные его молчаливым присутствием с редкими наставлениями. Он понимал, что они – часть его жизни, но в глубине души знал, что его истинный мир находится там, где нет места бытовым мелочам, где правят законы бесконечного познания и незаурядных научных открытий.

Жена, как тихое и безмолвное приложение к нему, без особых запросов и нытья. Она никогда не устраивала сцен, не требовала внимания, не жаловалась на усталость. Готовила, убирала, стирала – все делала молча, без лишних вопросов и просьб. Он ценил это. Ценил ее спокойствие, ее предсказуемость. В его жизни она была тихой гаванью, местом, где можно было просто отдохнуть и расслабиться.

Сегодня он проснулся раньше будильника. Рядом, в кровати, тихонько посапывала жена. Он осторожно высвободил руку из-под ее плеча, встал,оделся, прошел на кухню и поставил чайник. Налил чай и сел за стол. Он любил пить чай в тишине, обдумывая планы на день.
Через полчаса жена появилась на кухне. Она была в легком домашнем халатике, волосы собраны в аккуратный пучок. Она всегда была аккуратна.
– Доброе утро, – приветливо поздоровалась она.
– Доброе, – поприветствовал он, не отрываясь от газеты.

Она молча принялась готовить завтрак, ловко орудуя ножом и сковородкой, не издавая ни звука. Он наблюдал за ней краем глаза. Он знал, что она приготовит его любимую яичницу с беконом и тосты.

Завтрак прошел как обычно. Он смотрел новостной канал, она ела молча, изредка поглядывая на него. После завтрака он пошел за пиджаком и портфелем.

– Сегодня вернусь позже, – проронил он, глядя на нее.

– Хорошо, – откликнулась она, и ее голос был едва слышен.
Но ему ее ответ был и не нужен, они, за много лет, уже давно понимали друг друга без слов.

Он ушел, оставив ее одну на кухне. Он знал, что она уберет со стола, вымоет посуду и начнет заниматься домашними делами. Она всегда все делала сама, не просила помощи.

Вечером, вернувшись с работы, он застал ее в гостиной. Она сидела на диване и читала книгу.

– Как день? – поинтересовался он, бросая портфель на полку прихожки.
– Все хорошо, – улыбнулась она, откладывая книгу. – Ужин готов.

Они поужинали, обсуждая незначительные события дня. После ужина он включил телевизор и устроился на диване. Жена села рядом и взяла в руки вязание. В руках жены мелькали спицы,  а он смотрел какой-то затянутый заурядный фильм. Он попереключал каналы, но не нашел ничего достойного внимания. Перевел взгляд на жену. Отметил: она постарела. Когда-то она была красива. Былая красота осталась и сейчас, но возвраст брал свое: морщинки у глаз, волосы выбились из прически, бледное лицо, на полноватую фигуру небрежно накинута толстая кофта. "Боже мой", - подумал он. "Как быстро пронеслась жизнь, а я еще и не жил". Казалось, еще вчера они молодые, полные надежд, стояли под венцом. А сегодня… Сегодня он видел перед собой женщину, чьи годы отражались в каждом движении, в каждом изгибе ее лица.

Жизнь проскользнула мимо, как скорый поезд, оставляя за собой лишь мелькающие пейзажи, застывшие эпизоды из жизни. Мысль, что жизнь молниеносно прошла, засвербила в голове с новой силой. Он был занят. Занят работой, карьерой, добычей. Он думал, что это и есть жизнь – достигать, добиваться, обеспечивать. Он не замечал, как ускользает время, как меняется его жена, как уходят в прошлое их жизнь, а что впереди?

Вдруг она подняла голову. Ее взгляд встретился с его.

"Что-то не так?" – произнесла она, и ее голос был тихим, но в нем звучала теплота.

Он покачал головой. "Нет, все в порядке," – ответил он, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которую он так старался скрыть.
Неужели жизнь так и пройдет в привычной повседневной рутине? И впереди только  разговоры о внуках, посевах в огороде и старческих болячках? Ему стало страшно.
Страшно от мысли, что жизнь проходит мимо, а он наблюдает за ней, как сторонний наблюдатель...

* * *

Профессор Аркадий Петрович Смирнов, человек, чья жизнь была прочно связана с томами по истории Древнего мира и картами неизведанных земель, оказался в эпицентре совершенно чуждого ему социума. Мира блеска, высоких каблуков и томных взглядов. Он, преподаватель историко-географического факультета, каким-то непостижимым образом стал членом жюри конкурса красоты.

Как это произошло? Он до сих пор не мог дать себе вразумительного ответа. Все началось с банального предложения. Его коллега, профессор кафедры психологии, внезапно заболела накануне городского конкурса "Мисс Весна". Деканат, в панике ища замену, обратился к Аркадию Петровичу. "Вы же у нас такой эрудированный, Аркадий Петрович! У вас широкий кругозор! Уверен, вы справитесь!" – не принимал возражений ректор. Аркадий Петрович, привыкший к логике исторических процессов и географическим закономерностям, не мог понять, как его "широкий кругозор" может помочь в оценке женской красоты?

Он честно признался, что его знания в этой области ограничиваются, пожалуй, портретами Венеры Милосской. Но деканат был неумолим, а Аркадий Петрович, будучи человеком ответственным, не мог отказаться. Так он оказался за столиком жюри, среди дам в вечерних платьях и мужчин с деловыми портфелями, которые, казалось, прекрасно разбирались в соотношении груди, талии и бедер.

Первый выход девушек на сцену поверг его в легкий ступор. Десятки молодых лиц, улыбок, грациозных движений. Аркадий Петрович почувствовал себя археологом, который внезапно оказался на выставке современных скульптур, не имея ни малейшего представления о скульптуре. Он пытался применить свои привычные методы анализа. "Вот эта девушка, – думал он, глядя на участницу под номером семь, – имеет правильные пропорции лица, как у греческих богинь. Но ее осанка… слишком напряженная. Возможно, это связано с внутренним конфликтом, который она переживает. Или, может быть, она просто устала от репетиций?"
Он пытался уловить какие-то закономерности. "Вот эта, с копной рыжих волос, – она излучает энергию, как извергающийся вулкан. А эта, с темными волосами и задумчивым взглядом, напоминает мне таинственные леса Амазонии. Но как это оценить?"

Его соседка по жюри, элегантная дама, владелица модного салона, что-то оживленно шептала ему на ухо. "Аркадий Петрович, обратите внимание на линию подбородка! Это очень важно для определения характера!" Он кивал, но в его голове крутились мысли о том, как линия подбородка могла повлиять на исход Столетней войны? Во время творческого конкурса он чувствовал себя еще более потерянным. Девушки пели, танцевали, читали стихи. Аркадий Петрович пытался найти в их выступлениях исторические параллели. "Эта девушка, исполняющая народный танец, – думал он, – несет в себе дух древних славянских обрядов. А эта, читающая стихи о любви, – словно ожившая муза эпохи Возрождения." Но как это соотнести с критериями конкурса?
Он чувствовал себя некомпетентным и совершенно не подходящим для жюри.

И вдруг он увидел ее. Красавица с изумрудными глазами и шелковистыми русыми волосами не сводила с него глаз. Аркадий Петрович смутился.
Словно вспышка молнии в сером небе, она появилась, заставив его сердце пропустить удар. Изумрудные глаза, глубокие и манящие, словно два драгоценных камня, смотрели прямо на него. В них не было ни удивления, ни любопытства, лишь спокойная, завораживающая пристальность.

Ее волосы, шелковистые и русые, мягко обрамляли лицо, играя в отблесках софитов. Они казались такими живыми, такими блестящими, что Аркадий Петрович  непроизвольно выдохнул: "Вау!" Она не отводила взгляда. Это было не навязчиво, не вызывающе, а скорее… узнающе. Словно она ждала его, словно их встреча была предопределена. Аркадий Петрович, обычно уверенный в себе и не склонный к сантиментам, почувствовал, как по его щекам разливается жар. И смутился еще больше. Он,  человек, который мог спокойно выступать перед сотнями людей, вести сложные переговоры, чувствовал себя неловко, как юноша, впервые столкнувшийся с женской прелестью. Его мысли, обычно четкие и организованные, превратились в путаный клубок.

Он попытался отвести взгляд, но не мог. Изумрудные глаза держали его в плену. В них было что-то такое, что заставляло забыть обо всем на свете: о делах, о времени, о собственном возрасте. Это было похоже на погружение в глубокий, спокойный транс, где время теряет свое значение.
Аркадий Петрович почувствовал, как его привычная маска солидности трещит по швам и вся его статусность летит в тар-тарары.

Она улыбнулась. Легкая, едва заметная улыбка, которая осветила ее лицо и заставила Аркадия Петровича почувствовать, что он готов свернуть горы, лишь бы увидеть эту улыбку снова.

Он наставил этой конкурсантке самых высоких оценок, в перерыв сбегал в цветочный магазин и, подарив ей букет, сам не ожидая, пригласил в ресторан, произнеся: «Может быть, после концерта… мы могли бы поужинать? В ресторане неподалеку?»
Ее глаза расширились от удивления, но затем в них зажегся огонек. «Я бы с удовольствием», – ответила она.

С этих самых пор у них закрутился водоворот встреч. Ей было 22 года, а ему под 60. И это было не просто знакомство, не мимолетное увлечение, а нечто совершенно иное, что затягивало их обоих с неумолимой силой.

Ее звали Василиса. Молодая, полная жизни, с глазами, в которых отражалось любопытство к миру и легкая наивная восторженность. Она только что закончила университет, мечтала о путешествиях, о творчестве, о том, чтобы найти свое место под солнцем. Ее мир был ярким, стремительным, наполненным музыкой, друзьями и планами на будущее. К своему удивлению, обнаружил, что ему интересно слушать ее рассказы о студенческой жизни, о ее мечтах, о ее сомнениях. Он видел в ней ту искренность и свежесть, которых так не хватало в его устоявшемся мире.
Она же была очарована его мудростью, его спокойствием, его умением видеть суть вещей. Он рассказывал ей об истории, о живописи, о музыке, о жизни. Он не пытался ее учить, не пытался вразумлять. Он просто делился своим опытом, своим видением мира.

Их встречи становились все более частыми и продолжительными. Они гуляли по старинным паркам, где он рассказывал ей истории о гибели Помпеи, об исчезнувших цивилизациях. Они сидели в тихих кафе, где она делилась своими стихами, а он слушал их с неподдельным вниманием. Он просто слушал, и в его глазах Василиса видела понимание и поддержку.

Разница в возрасте, которая поначалу казалась непреодолимой пропастью, постепенно стерлась. Для Василисы Аркадий Петрович стал не просто старшим другом, а наставником, мудрым советчиком. А для него она стала глотком молодости, напоминанием о том, что жизнь полна красок и возможностей, даже когда кажется, что все самое интересное уже позади.

Водоворот встреч был бурным и страстным, как таинственный омут, который затягивает, не выбраться. 
Он уже не мог жить без этих зеленых глаз, без ее мягкой улыбки, и журчащего голоса. Жизнь превратилась в яркую вспышку: с красочными парками, ресторанами и увлекательными поездками.
Это была жизнь, не просто существование, а приключение, полное радости и любви.
Он не знал, что он сделал в жизни такого, чтобы заслужить эту женщину, но он был готов сделать все, чтобы быть с ней всегда.

Они неспешно шли по вечернему парку. Она повернулась к нему, и ее зеленые глаза встретились с его. Она улыбнулась, и он почувствовал, как его сердце замирает.
"О чем задумался?" - спросила она, ее голос был таким же нежным и зачаровывающим.
"О том, как мне повезло, что ты есть в моей жизни," - улыбнулся он, и его слова были искренними, как никогда.
Они сели на лавочку и она положила голову ему на плечо.
"Я тоже очень счастлива," - прошептала она.
Он обнял ее, чувствуя ее тепло, и понял, что нашел свое счастье. Он нашел его в этих зеленых глазах, в этой мягкой улыбке, в этом журчащем голосе. И он знал, что сделает все, чтобы сохранить это счастье навсегда.
И в этот жизнь наконец обрела смысл. И этот смысл был в ней.

* * *

Жена не понимала, что случилось с мужем. Вроде бы вырастили детей, преодолели все трудности, наконец установилась стабильная жизнь, теперь бы беречь, заботиться и жить друг для друга.
Кухня пахла заботливо приготовленным ужином. Она помешивала тесто для шарлотки, напевая себе под нос старую мелодию. За окном лениво кружились первые снежинки, обещая тихий, уютный вечер. Дети выросли, обзавелись своими семьями, и теперь они  могли наслаждаться друг другом, домом, тишиной. Но что-то было не так. Он стал вечерами исчезать и дома, больше не интересовался ее делами, стал каким-то нервным, стал прятать от телефон.

За ужином она попыталась с ним поговорить. "Аркадий, что с тобой происходит?" - произнесла она, стараясь говорить спокойно.
Он вздрогнул, словно очнулся от сна. "Что? Что случилось?"
"Ты отдалился от меня. Ты больше не разговариваешь со мной. Что-то случилось?"
Он вздохнул и отвернулся. "Все в порядке. Просто устал."
"Нет, это не так. Я вижу, что-то не так. Что происходит в нашей жизни?"

Он посмотрел на нее долгим, печальным взглядом.
"Нам нужно развестись", - наконец выдавил он.
Он замолчал, и в комнате повисла тяжелая тишина. Она смотрела на него и пыталась понять сказанное. Она видела перед собой не того сильного, уверенного в себе мужчину, которого знала всю жизнь, а растерянного, испуганного человека.
"Я не хочу больше так жить, в этом ощущении постепенного дожития", - раздраженно добавил он.
Ее как будто загиптотизировали, она не могла вымолвить ни слова. Все, чем она жила - это муж и дети, все, что составляло ее счастье, развалилось. У детей своя жизнь, у мужа, теперь, тоже своя. А кто она, Маша? Стареющая никому не нужная вещь, которую можно выбросить за ненадобностью?
"Как это развестись?" – прошептала она, и в ее голосе звучало не столько непонимание, сколько отчаяние.
"Ты что, не понимаешь, что рушишь нашу жизнь?" – ее голос дрожал.
Он поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на боль, но тут же исчезло, сменившись привычным спокойствием. "Я не рушу ничего, Маша. Я просто… ухожу."

"Уходишь?" – эхом отозвалась она, и в этом слове было столько непонимания и страдания, и столько же невысказанных вопросов. "Ты просто уходишь? Как будто я – это просто пыль, которую можно стряхнуть с рукава? Как будто все эти годы – ничего не значили?"
Слезы бежали по ее щекам, она их даже не замечала. "Ты разрушаешь не только свою жизнь. Ты разрушаешь мою. Ты вырываешь из меня кусок души. Ты оставляешь меня разбитой и сломанной, выбрасываешь из своей жизни, как ненужную старую искалеченную куклу".
В его глазах наконец появилось что-то.
"Я не могу, Маша," – прошептал он, и его голос был хриплым, словно он долго не мог выговорить. "Я больше не могу. Я должен уйти, должен позаботиться о женщине, которая мне доверилась!"
Эти слова были как удар. Она отшатнулась...

* * *

Его жизнь изменилась, до этого она была упорядоченной, предсказуемой, как хорошо отрепетированный спектакль. Он был профессором, уважаемым в своих кругах, его дни расписаны по минутам: исследования, статьи, лекции, конференции. Он знал, как структурировать мысль, как донести сложное до студенческой аудитории, как вызвать интерес. Теперь все стало неважным. Буквально. Он мог бежать на лекции,  но тема, которую он должен был раскрыть, ускользала, как дым. Он видел перед собой десятки пар глаз, ожидающих его слов, но в голове звучал лишь ее голос, ее смех, эхом отзывающийся в его сердце. Он не помнил, о чем именно говорил, что пытался донести.

Еда стала лишь необходимостью, которую он выполнял на автопилоте. Он мог держать вилку, отправлять пищу в рот, но вкус, текстура – все не имело значения. Его мысли были заняты другим. Они были там, где была она.
Важным было только их общение. Каждое ее слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение – все это было для него драгоценным. Он ловил ее взгляд, и мир вокруг замирал. Его руки, теперь жаждали ее руки, ее кожи. Он мог часами говорить с ней, и время текло незаметно. Или молчать, просто находясь рядом, чувствуя ее дыхание, ее тепло.

Любовь - это было то, чего он никогда не испытывал раньше. Это было желание раствориться в другом человеке, стать единым целым. Это было чувство абсолютной уязвимости и одновременно удесятеренной силы. Впервые в жизни он любил, впервые он понял, что женщина может быть нескончаемым источником счастья.

Быт. Он был совсем далек от быта. Эта глажка рубашек, брюк, чистка туфель, мытье полов, приготовление ужинов легли тяжелым бременем на его плечи. Он был не готов к этому. Он чувствовал себя не просто неумелым, а каким-то ущербным. Как мог человек, постигший тайны мироздания, быть настолько беспомощным в элементарных вещах? Он злился, отчаивался, но продолжал бороться с бытом.

Теперь он смотрел видеоуроки по глажке, читал инструкции по приготовлению простых блюд, спрашивал совета у гугла. Постепенно, шаг за шагом, он начал осваивать этот новый для него статус.

Но чем дольше они жили, тем больше исчезал блеск ее глаз, звонкость смеха. Разве этого она хотела? Мужчину-домохозяйку? Готового угождать и стелиться у ее ног?

Она смотрела на него, как он заботливо раскладывал вещи по местам, готовил обед, планировал их совместный досуг, и чувствовала странное, неприятное ощущение. Это было похоже на то, как если бы она долгое время смотрела на яркую картину, а потом вдруг заметила, что краски начали выцветать.

"Разве этого она хотела?" – этот вопрос начал назойливо сверлить ее сознание. Она хотела мужчину,  который будет стремиться к чему-то большему, который будет ее вдохновлять. Она хотела партнера, с которым можно будет покорять вершины, а не того, кто будет стелить ей ей под ноги мягкий ковер, чтобы она не споткнулась.

Он был нежен, надежен, предсказуем. Но именно эта предсказуемость, эта абсолютная покорность начали ее тяготить.
В ее мечтах не было места мужчине, который будет ждать ее у порога с готовым ужином. В них были образ сильного, амбициозного мужчины, который сам строит свою жизнь, который бросает вызов миру, и который, возможно, даже не всегда будет идеальным, но будет настоящим.

Теперь, глядя на него, она видела не рыцаря, а скорее… слугу, в смысле полного отсутствия собственной воли.
Она видела, что любит ее, он делал все, что мог, чтобы сделать ее счастливой. Но ее счастье оказалось не в той форме, которую он мог ей предложить. Она хотела мужчину, который будет рядом, но не будет растворяться в ней.

В начале их романа он казался ей воплощением мужской силы и уверенности. Его широкие плечи, крепкие руки, уверенный взгляд – все это вызывало в ней трепет и восхищение. Но в последнее время что-то начало меняться.
Она стала замечать, как он суетливо перебирает пальцами, когда нервничает, как он постоянно поправляет очки. Потом появились морщины. Не те благородные морщинки у глаз, которые придают лицу мудрость, а глубокие, прорезывающие лицо.

Однажды утром, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, она увидела их отчетливо. Мешки под глазами, темные и опухшие. Его щеки, теперь казались одутловатыми, придавая лицу какую-то усталую, нездоровую мягкость.
Эти изменения, казалось бы, незначительные, начали накапливаться в ее сознании. И вот, однажды вечером, когда он, уставший после долгого рабочего дня, обнял ее, прижимая к себе, она почувствовала не привычное тепло и безопасность, а что-то другое.

Близость его тела стала ей неприятна. Его дыхание, раньше казавшееся ей таким родным и успокаивающим, теперь ощущалось тяжелым и каким-то чужим. Запах его тела, который ей когда-то нравился, теперь казался резким и неприятным. Она почувствовала, как напряглись ее мышцы, как она непроизвольно отстранилась, пытаясь найти хоть какое-то пространство между ними.

Она пыталась убедить себя, что это просто усталость, стресс, что все пройдет. Но каждый раз, когда он приближался, когда его рука касалась ее, это неприятное ощущение возвращалось, становясь все сильнее и навязчивее.

Она смотрела на него, на его уставшее лицо, на его суетливые попытки ей угодить, и в ее душе зарождалась тихая, но настойчивая мысль: это начало конца? И эта мысль пугала ее до глубины души.

* * *

Ключ в замке провернулся с привычным щелчком, он вошел в квартиру. Она должна была уже быть дома. Но его встретила только тишина.

Он машинально бросил ключи на тумбочку в прихожей, скинул пальто. "Вася! Я дома!" – крикнул он, хотя уже знал ответ. Тишина.
Прошел в гостиную. Пусто. На журнальном столике не было ее любимой книги, с закладкой-пером, которую он привез ей из Праги. Он заглянул на кухню. Холодильник гудел, как обычно, но на магнитиках больше не было их совместных фотографий с моря, с гор, с дурацких вечеринок.
Сердце начало биться чаще. Он прошел в спальню. И вот тут его настиг еще удар. На косметическом столике, всегда заставленном баночками с кремами, лосьонами и флакончиками духов, зияла пустота. Лишь легкий, едва уловимый аромат ее любимой "Шанель" витал в воздухе, как призрачное воспоминание.
Он открыл шкаф. Ее половина шкафа была пуста. Только несколько вешалок одиноко болтались на перекладине. Исчезло всё.

Он сидел в пустой квартире, в тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием. И он знал, что жизнь больше никогда не будет прежней. Он знал, что ему придется научиться жить без нее. Но как? Как жить без человека, который был для него всем?
Он не знал. И это было самое страшное. Он впервые испытал боль, которую испытывает человек, когда его бросают.
Он раз за радом набирал ее номер, но телефон не отвечал. К вечеру пришла смс-ка: "Наши отношения закончены, не ищи и не звони мне больше, будь мужчиной, а не тряпкой у моих ног!"

Сердце билось где-то в горле, отдаваясь глухим, пульсирующим эхом в висках. Каждый вдох казался болезненным, словно легкие наполнялись не воздухом, а раскаленным песком. Он не мог больше терпеть эту боль. Это была та самая, разъедающая душу, всепоглощающая тоска, которая подкрадывается внезапно, а потом обрушивается всей своей тяжестью, ломая все внутри.

Ему надо было срочно  кому-то излить эту боль, которая сжимала грудь, не давая дышать, не давая думать. Отчаяние застряло в горле, превращаясь в ком, который невозможно было проглотить. Он чувствовал себя одиноким в этом мире, даже среди людей, даже в своей собственной квартире.

Единственная, кто мог бы его утешить, была жена, Маша. Маша, с ее мягкими руками, которые всегда знали, как успокоить, с ее глазами, в которых всегда отражалось понимание, даже когда он сам не мог понять себя.

Он вышел в вечерний город, который начинал зажигать свои огни, поймал такси. Что он скажет? Как объяснить эту бездну, этой всепоглощающей боли?

Она открыла дверь, в ее взгляде мелькнуло что-то, что заставило его склонить голову от стыда и раскаяния. Она знала. Она всегда знала. Что он вернется!

"Что случилось?" – ее голос был тихим, но в нем звучала такая забота, что он почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он не мог их остановить. Они были частью этой боли, частью того, что он больше не мог держать в себе.Он подошел к ней, и просто рухнул ей на грудь, давясь рыданиями, как ребенок.

Она провела его в комнату, усадила на диван и осторожно обняла. Ее руки легли ему на плечи, и он почувствовал тепло, которое проникало в его замерзшую душу. Она не задавала вопросов. Она просто была рядом. Ее присутствие было единственным, что имело значение.

Он уткнулся лицом в ее плечо, вдыхая знакомый запах. И тогда, наконец, слова начали вырываться из него. Сбивчивые, прерывистые, полные страдания и отчаяния. Он говорил о своих страхах из-за возраста, о своих разочарованиях, о чувстве никчемности, которое охватило его. Он говорил о том, как ему казалось, что он теряет себя, как мир вокруг него рушится.

Маша слушала. Она не перебивала, не пыталась дать советы. Она просто слушала, и ее молчание было красноречивее любых слов. Иногда она тихонько гладила его по спине, и это простое прикосновение было для него целебным.

Когда он, наконец, замолчал, измученный и опустошенный, он почувствовал, как ее губы коснулись его виска: – "Я всегда буду с тобой",- выдохнула она.
- И ты простишь меня? - с надеждой задал он вопрос, мучивший его.
- Я тебя давно простила, хотя это было очень нелегко. Но ведь каждый человек может ошибиться, запутаться, обмануться. Зачем же делать друг друга несчастными, когда можно быть вместе счастливыми? А знаешь, сегодня на окошке вдруг расцвел кактус! И я подумала, что это к хорошему!
 
И в этот момент, в объятиях своей жены, он почувствовал, как боль начинает отступать. Она не исчезла полностью, нет. Но она стала меньше. Он знал, что впереди еще долгий путь к примирению. Но у него была Маша. И это было все, что ему было нужно - поддержка родного человека, чтобы снова обрести себя...