Родная жена

В кабине старенькой «Вольво» царил особый аромат — смесь машинного масла, застоявшегося кофе из помятой кружки и… чего;то цветочного. Виктор покосился на пластиковый букетик искусственных ромашек, сиротливо примостившийся на приборной панели. Подарок от очередной поклонницы — «на счастье в дороге».

Он фыркнул, покрутил ручку радио, и из динамиков полилась знакомая мелодия: «Родная жена, родная, роднее тебя не бывает…»

— Родная… Ну да, конечно, — хмыкнул Виктор, поправляя зеркало. — Родные — это мать с отцом. А жена… Ну, жена и есть жена. Просто штамп в паспорте и кастрюля борща по вечерам.

Тридцать лет за баранкой (и в поисках острых ощущений)

Виктор водил междугородние рейсы уже третий десяток лет. Его жизнь сложилась как;то сама собой: в двадцать пять женился на тихой Наташе из соседнего двора, в двадцать семь стал отцом — сначала дочери, потом сына. Всё как у людей.

Но где;то между первыми детскими снами и первыми седыми волосами в бороде затесалось странное чувство — будто жизнь проходит мимо. Будто он упустил что;то важное, яркое, обжигающее.

И тогда начались романы.

Не пылкие страсти, не роковые увлечения — так, лёгкие интрижки. Бухгалтерша Марина с тонкими пальцами и нежным голосом. Продавщица Ольга из цветочного с громким смехом и дерзкими глазами. Соседка Лена, тихая, домашняя, с пирожками на ужин.

Каждая получала комплименты, обещания и… что;нибудь милое: то шоколадку, то безделушку с ближайшей ярмарки. Каждая верила, что она — особенная.

А Виктор возвращался домой, целовал жену в щёку, спрашивал про детей и ложился спать с чувством выполненного долга. «Всё под контролем», — думал он, засыпая.

Песня, над которой смеются (а зря)

Наташа никогда не устраивала сцен. Не проверяла карманы, не звонила в рейсы, не выспрашивала. Просто смотрела своими тихими глазами, будто знала что;то, чего он не понимал.

— Ты чего такая спокойная? — как-то спросил он, раздражённый её безмолвием.

Она лишь плечами пожала:

— А чего нервничать? Ты же возвращаешься.

Он тогда рассмеялся:

 — Вот именно. Возвращаюсь. Значит, всё нормально.

 А она снова промолчала. Только взгляд её, долгий и внимательный, будто проникал куда;то вглубь, туда, где прятались его невысказанные мысли.

 Когда музыка смолкает (и наступает тишина)

 Всё изменилось в один обычный день.
 Виктор рухнул на асфальт у подъезда, так и не дотянувшись до ручки двери. Скорая, больница, диагноз — как удары молота по наковальне.
 В первые дни он ещё ждал. Звонил Марине — «номер не обслуживается». Набирал Ольгу — «абонент недоступен». Стучался к Лене — тишина за дверью.
 Они испарились. Все. Как утренний туман под солнцем.
 А Наташа…

 Тишина, которая лечит

 Она была рядом.
 Без слов. Без упрёков. Без «я же говорила».
 Продала золотые серьги, доставшиеся от матери. Ночевала в кресле у больничной койки. Научилась делать уколы, менять повязки, измерять давление.
 Однажды, когда он лежал особенно слабый, она села рядом, взяла его руку в свои — тёплые, сухие, знакомые с юности — и сказала тихо:
 — Я никогда не спрашивала, где ты. Не искала доказательств. Потому что любовь — это не про кровь. Это про то, кто остаётся, когда все уходят.
 Он молчал долго. Потом сжал её пальцы — те самые, которые когда;то гладили его по щеке, успокаивали после ссор, держали в первые дни отцовства.
 — А песня-то… — прошептал он. — Песня правду пела.
 Новый маршрут
 Сейчас Виктор идёт на поправку.
 Его жизнь изменилась. Нет больше тайных встреч, нет фальшивых обещаний, нет двойных игр. Есть только Наташа — его тихая гавань, его единственный остров в бушующем море.
 Когда из радио снова звучит та самая песня, он не переключает волну. Слушает. И понимает.
 По вечерам они сидят на кухне, пьют чай с печеньем, которое она печёт по старому рецепту. Он рассказывает ей о чём-то незначительном — о погоде, о соседях, о том, как красиво нынче цветут яблони во дворе. Она слушает, улыбается, иногда поправляет прядь волос, выбившуюся из;под резинки.
 И в этой тишине, в этом простом быте, в этом тихом счастье он наконец находит то, что так долго искал.
 То, что всегда было рядом.
 То, что и есть — родное.