ПИИЖ Учитель

Помню перешёл я в пятый класс и мы начали «ходить по кабинетам». Новые классы, новые учителя. Кабинет Истории напоминал тогда заброшенный склад истрёпанных вещей. Исписанные, исцарапанные, изрезанные парты, рваные занавески на побитых окнах, преломленные полки в книжных шкафах с книгами без обложек и зачастую ополовиненные, исцарапанная доска… Учитель наш Антонович Деревянченко - худощавый мужчина лет сорока - сорока пяти, редко стриженный, с волосами с проседью, спускающимися почти до плеч, в мятом, но всегда чистом, хотя и местами неумело зашитом самим хозяином, после атак ученичков, строгом, черном костюме, нерешительный, казалось, в каждом движении, которое сопровождалось беспременным жеванием нижней губы, но спокойный до непробиваемости человек, казался нам довольно странным. Когда он вёл свой урок, то в классе не прекращался гам. Ученики вели себя так, будто его не то что нет в классе, а не существует на свете. Он, заглушаемый криками, смешками, плевками, и скрипящим грохотом стульев, никогда не повышал голоса, лишь изредка, отпуская куда-то в пустоту, хорошо знакомые слова: «Тише, тише!», и не ожидая никакой реакции, продолжал свой урок, так же тихо проговаривая: «Пишем, пишем!» Никто его не слушал абсолютно! Как только звенел звонок к перемене, ученички подрывались с парт, и не прощаясь с учителем, покидали класс, продолжая толкаться и бросаться непристойностями в адрес друг друга. Виделся он нам человеком трусливым, и зашуганным. Во втором полугодии мы сговорились относиться к нему хоть с каким-то уважением, хотя бы за то, что даже самым отъявленным болванам он никогда не ставил оценки ниже четверки. Наш класс на его уроках несколько поутих, но не перестал проносить мимо ушей его лекции.

Учитель зовёт, именно звал он всегда, приглашал, а не вызывал, отвечать на оценку класс по очереди. Я сижу на первой парте перед столом учителя. Всем девочкам он ставит за ответ, даже если ответ никуда не годится, - пятерки. С мальчиками ведёт себя построже.

Отвечает мой сосед по дому - Серёга. Вместо ответа на вопрос по теме, он рассказывает как Соловей-разбойник в лесу напал на Илью Муромца и снял с него кроссовки!

Невозмутимый Александр Антонович, жуя свою нижнюю губу, дослушивает эту историю до конца, и говорит: «Четыре! Немножко не по теме, но Соловья-разбойника и Илью Муромца знаете! Хорошо! Следующий!» И не называет фамилии, ждёт кто сам подойдёт. Прогульщикам, и всем кто забил на сдачу экзамена, он в конце четверти проставляет оценки в журнал, конечно же не меньше четверки!

В школу приезжал он из города, вместе с нами на автобусе. Уезжал тоже вместе с нами.
Зимой он ходил в перезашитой осенней болоньевой куртке, и в летних стоптанных туфлях. Курил всегда самые дешевые сигареты без фильтра, и никогда не появлялся в столовой. Только на переменах выходил, и курил за углом школы вдали от всех. Если ему предлагали хорошую сигарету с фильтром, он всегда вежливо отказывался, если просили у него - протягивал свою пачку, и если её опустошали, он, будто не заметив насмешливой наглости, убирал её в карман. Для старшеклассников это было забавой. Подойти, попросить сигарету, и высыпать все из пачки под ноги в грязь, после чего вернуть пустую пачку, и гоготать над тем как он кладёт её в карман.

Обращались к нему всегда, и на уроках, и за углами: «Антоныч». Он не обижался и вообще никак не реагировал на панибратство и хамство. Когда кто-нибудь из нерадивых ученичков говорил ему: «Ну Антоныч, ну чё ты? Поставь пятерку!» То он редко отказывал.

Его могли запереть в туалете, не дать выйти из класса, удерживая дверь напором нескольких ученичков, могли и пнуть в толпе, и плюнуть в спину.

И всем тогда, в эти девяностые, казалось это нормальным! Принимать доброту за слабость - было почти лозунгом.

На втором году посещения его уроков, некоторые из нас, в числе их был и я, начали задаваться вопросом, почему он не такой как все? Добрый - понятно. Но почему никогда не ест в школе, или почему не может купить себе нормальной куртки и ботинок хотя бы раз? От старших мы узнал что у него какая-то жестокая жена! Что денег ему с его зарплаты даёт только на проезд, и даже сигареты ему покупает сама, и выдаёт по одной пачке то ли на два, то ли на три дня. Бьёт его, и кормит раз в день. Мы всем сердцем возненавидели эту химеру, но чем мы могли ему помочь?

Полугодие подошло к концу. Школа ушла на новогодние каникулы. А после нового года, мы узнали что Истории у нас какое-то время не будет, потому что Александр Антонович заболел. Но мы сразу узнали что ещё перед новый годом, в последний учебный день, вечером, Александр Антонович повесился. И это было правдой. Я и не вспомню кто у нас потом вёл этот предмет, наверно потому что я этот предмет возненавидел!

Спустя годы, когда я учился в училище, на втором курсе у нас был курс экономики, и преподавала его здоровенная баба, ростом под два метра, с телом кузнеца. Обладала она жестоким, граничащий с садизмом, неумело прятанным ею за картинной нежностью к ученикам, нравом.

Вела уроки она, всегда по-царски стоя перед доской. И шаталась по проходам между партами контролируя всё ли записали за ней ученики.

Уже на последнем экзамене, весь курс размышляя о её фамилии, я спросил: Александр Антонович Деревянченко, учитель Истории, не родственник вам? На что она, задрав свою пудовую башку не ниже чем к небесам, ответила: Да, это мой муж! И больше ничего не сказала. Не увидел я в ее глазах ни капли жалости к этому святому для меня человеку!