Год Дракона, месяц Скорпиона, ч. 2. гл. 4

                Глава четвёртая
                КАЗАЧИЙ БАЗ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ

  Итак, бабушкину хату, в которой мы поселились после переезда из Кабарды, я более или менее описал, теперь перейду  описанию двора, или, по-казачьему, база. По моим первым детским ощущениям, он был просто огромным, - но это, видно, оттого, что я сам тогда был очень маленьким. Сразу за хатой находился большой деревянный сарай, или хлев, где держали корову. Верх хаты соединялся с верхом хлева через чердак, и я, будучи мальчишкой, любившим шнырять туда-сюда, иногда наблюдал из чердачного окошка, как в хлеву бабушка Надя доит корову. Корова у нас была, по-моему, одна, а потом и её не стало, - то ли продали, то ли умерла, не помню точно. Помню, как каждое утро её выводили из хлева, открывали ворота, и отправляли на улицу, где в это время, мыча, под присмотром пастуха, на выгон проходило станичное стадо коров, и пыль клубилась по всей Красной улице. А вечером, уже на закате, коров гнали обратно, они мычали, подходя к своему дому, и станичники разбирали каждую на свой баз. Ещё, кроме коровы, как я помню, когда мы приехали, в хозяйстве была ещё и лошадь, но однажды пришёл какой-то мужчина в казачьей папахе и, видно, по взаимному согласию, увёл её с нашего база, так что это был лишь мимолётный эпизод в моей жизни. Также запомнилась мне наша собака по кличке Каштанка, цветом своей шкуры напоминающая этот знаменитый орех. Каштанка была очень дружелюбной собакой, и быстро завязала отношения со мной и моей сестрой Олей. Особенно запомнилось мне её умение... ловить мышей. Да-да, не удивляйтесь, дорогие читатели! Вроде бы, эти навыки издревле присущи кошкам, но наша Каштанка тут им ни в чём не уступала. Забегая вперёд, скажу, что позади база и его построек находился обширный огород, на котором чего только не росло, в том числе рожь и пшеница, - в ограниченных, конечно, количествах! Так вот, когда она созревала, её скашивали и складывали в небольшие аккуратные снопы, но при этом всё же какая-то часть рассыпанного зерна оставалась на земле. И тут, откуда ни возьмись, появлялись юркие мыши, чтобы полакомиться зёрнышками. Но не тут-то было! Мы с сестрой не раз видели, как наша Каштанка, везде следовавшая за нами неотлучно, бросалась на мышей, и хватала их зубами. Есть их она, правда, не ела, - не собачий это корм! Мыши, понятное дело, при этом разбегались во все стороны, а мы, дети, были в полном восторге... Когда начались наши бесконечные переезды из одного населённого пункта в другой, Каштанка осталась с бабушкой, а когда, уже в пятом классе, я вернулся в Новопавловскую, и некоторое время снова жил в нашем доме, Каштанки уже там не было. Не помню, что говорила по этому поводу бабушка: то ли собака умерла, то ли она её отдала другим людям. Бабушка была вообще довольно молчаливой женщиной, ведь "хлебнуть" от жизни ей пришлось тоже не один раз...
  Но вернусь всё же к дальнейшему описанию казачьего база. Кое-кто из читателей, поморщившись, может, сказать: "Ну, и к чему вообще такие подробности?" Всё дело в том, что жизнь не стоит на месте, всё в ней меняется, и с каждым годом всё быстрее и быстрее, - и то, что было когда-то, при жизни прежних поколений, уже никогда не вернётся. Так пусть эта, давно ушедшая жизнь, останется как предмет истории для будущих наших потомков: кому - для развлечения, а кому - и для изучения. Тем более, что в той же Новопавловке, теперь уже городе Новопавловске, бывший Черкашинский баз разделён забором между двумя хозяевами, и от старых построек, которые я вознамерился описать, уже практически почти ничего не осталось. А неравнодушному, любознательному читателю всегда интересно узнать: а как раньше люди жили, какие у них были нравы, обряды, обычаи... Разве не так? Словом, кому неинтересно, может эту главу пропустить, - а для тех, кому интересно, продолжу свой рассказ.
  Слева от входа в хлев находилось ещё одно деревянное строение, свинарник, или, на казачьем языке, сажок. В этом самом сажке держали, соответственно, свиней. Сколько их было, я уже точно не помню, - но то, что их было несколько, помню наверняка. Когда и куда их извели, - продали опять же, или "пустили под нож", по малолетству в моей памяти не отложилось. А отложилось, и надолго, - если не навсегда, - то, что после того, как сажок опустел, мы, ребятня, приспособили его под свой "штаб". Вычистили пол и стены, застелили пол соломой, чтобы можно было там удобно и сидеть, и лежать, и каждый день собирались в нашем "штабе", обсуждая свои дела. Это было нечто вроде  "тимуровского" чердака из повести Аркадия Гайдара. Мы хранили там свои детские игрушки, ружья, пистолеты, деревянные сабли, - и другие, не менее "ценные" предметы. А кроме того, - о чём я до сих пор вспоминаю с печальным вздохом, - мне как-то пришло в голову перетащить туда,  чтобы сначала похвастаться перед другими ребятами, а затем и неосмотрительно оставить на долгое время, повесив на гвоздики на стенки сажка, отцовские и материнские мундиры с погонами и медалями. Эти награды, которые они заслужили на фронте, вместе с мундирами сгорели в пламени, охватившей сажок глубокой ночью, от плохо погашенного окурка, оставленного одним из моих тогдашних приятелей, Сашкой Липатовым. Но до этой истории я ещё дойду, если к этому времени буду жив.
  Бок о бок с сажком находился выстроенный из кизяков, и обмазанный белой известью курятник. Его предназначение и так понятно, поэтому хочу лишь дополнить, что, пока мы жили вместе,  вся эта живность у нас на базу водилась, - но когда начались наши переезды, бабушка осталась жить одна, состарилась, и управляться одной с большим хозяйством ей стало трудно, поэтому живность стали распродавать. А когда младшая бабушкина дочь, Мария, забрала её к себе, в город Орджоникидзе, то и всё хозяйство, включая старый и новый дом, были проданы чужим людям, - о чём я до сих пор неизменно жалею. Хотя, честно говоря, прожив в Москве пятьдесят "с гаком" лет, и став уже вполне городским жителем, я с трудом представляю себя копающим огород, орудующим вилами, задающим корм свиньям, или тем же курам или уткам. Всё, как говорится, познаётся со временем...
  Перед курятником, под открытым, как говорится, небом, находилась так называемая "летняя" печь - копия той, что была в хате, только без "полатей", или "лежака" по-казачьи, где обычно спали, и где у нас, детей, было самое любимое место во всей хате. В ней, этой печи, готовили пищу летом, когда было жарко. Поскольку Ставрополье небогато лесами, то вместо дров печь топили хворостом и высушенными на солнце кизяками. В этой самой печи моя мама испекла для бабы Веры, матери Виктора, моего отца, тот самый знаменитый хлеб, о котором я рассказывал в одной из предыдущих глав. Мне хорошо запомнилось, что когда печь обычно топили, то через трубу в синее небо уходил дым не чёрный, не серый, а почему-то всегда белый, светлый. Не знаю, почему... Может, если бы топили углём, картина была бы другая? Но с углём в то время  было туго, - впрочем, как и со всем остальным, - с едой, водой, одеждой, обувью, светом, электричеством... Жгли керосиновые лампы, готовили на так называемых "керогазках", и меня, когда подрос, частенько посылали с бидоном в центр станицы, за керосином. Ни о никаких бытовых приборах никто и слыхом не слыхивал! Ни телевизоров не было, ни магнитофонов, ни смартфонов, ни компьютеров... Нынешнему поколению просто не понять, как люди тогда жили! Я родился через семь лет после самой страшной в истории войны, разорившей и без того далеко не богато жившую до этого нашу Родину; и в начале пятидесятых годов, - да и в середине тоже! - страна жила очень-очень бедно...
  Но всё же вернусь к описанию остального двора, или "база". Слева от всех этих построек, которые я описал прежде, у плетня, отделявшего черкашинский двор от дома №2, где проживал со своей семьёй наш сосед, Семён Лютов, находилось, насколько запечатлела моя детская память, деревянное строение, - конюшня, где держали лошадь. Но, как я уже указывал выше, лошадь вскоре увели, а конюшню, я так понимаю, разрушили, чтобы на её месте возвести новое строение. Нетронутым у плетня, позже переделанного в деревянный забор, остался только колодец. Не знаю, существует ли он сейчас, при наличии в каждом доме водопровода, - а тогда он был, и им пользовались и мы, и Лютовы, поскольку он находился как бы "на границе" между двумя дворами. Видно, в своё время казаки и рыли его совместно, и сверху всё для подъёма воды оборудовали тоже совместно. В русских деревнях на колодцах обычно устанавливали так называемые "журавли", - длинные жерди для подъёма воды, но в нашем колодце никакого "журавля" не было, а был деревянный "ворот", небольшое круглое обрезанное бревно с двумя железными кривыми ручками по бокам, с прикованной к этому "вороту" длинной крепкой  цепью, и с прикреплённым к концу цепи ведром, которое опускали в колодец, черпали там воду, а затем поднимали наверх, крутя на себя эти самые кривые ручки. Я почему всё это так подробно описываю, - потому что для нынешней молодёжи колодцы, "вороты", "журавли" и т.д. являются какими-то непонятными, экзотическими вещами! Вертеть на себя железную ручку, и доставать полное ведро воды из глубокого колодца было под силу только взрослым, и поэтому нас, малышей, к этому делу не допускали. Да и вообще старались близко к колодцу не подпускать, чтобы мы, чего доброго, туда не свалились! Но, как известно, когда что-то запрещают, то этого хочется ещё сильней... Мы, малышня, тайком от взрослых пробирались к колодцу, свешивали туда головы, видели, как в глубине плескалась тёмная вода, и с удовольствием туда, в глубину, "гукали". Игра у нас была такая - кто кого "перегукает", и у кого страшнее получится. Слава Богу, что никто при этом в колодец не свалился, и все остались живы! А когда мы подросли, то я, уже учась в пятом классе, и живя вдвоём с бабушкой в Новопавловской, уже вовсю ей помогал, ходил к колодцу, вертел ручку, доставал и приносил домой воду, - хотя, честно говоря, всё же таскать полное ведро было тяжеловато.
  А дальше... А дальше, вглубь, до "тылового" плетня, отделявшего наш двор от двора жившего за нами маминого знакомца с самой юности - Николая Титаренко и его семьи, находился вскользь уже упомянутый мной сад-огород, узкой тропинкой разделённый на две половины. И чего только в этом саду-огороде не росло! Станичная Новопавловская земля была жирной и плодородной, и казаки этим вовсю пользовались. - и для государства старались, и для родного колхоза, и себя при этом не забывали! А если учесть, каким "справным" и хозяйственным был мой покойный дед Филипп, то тут и удивляться было нечему... В огороде росли огурцы, помидоры, картофель, капуста,редис, морковь, лук, укроп, кукуруза, - а на другой половине - пшеница, рожь. Когда кукуруза, пшеница и рожь поднимались в "полный рост", то нам, детям, проходящим по тропинке, с нашим-то невеликим ростом, казалось, что мы где-то в лесной чаще. А из фруктов, как запечатлелось в памяти, у ограды, отделявшей наш огород от титаренковского(я почему-то запомнил, что это была металлическая сетка,- типа как пружина от железной кровати), росли кусты крыжовника и тёрна. Тёрен -это такие тёмно-синие твёрдые ягоды, которые, как говорили раньше "один попробуешь - сразу Москву увидишь", такие они кислые были на вкус! Росли сливы, абрикосы, алыча(куда же без неё в станице, - она, как и тутовина, была почти в каждом дворе!)И росло также несколько невысоких вишнёвых деревьев, на которые мы(в особенности я, конечно) любили забираться, и обрывать созревшие, а то и не до конца созревшие вишни. И ещё мы любили сколупывать ногтями, а то и просто отгрызать зубами от ствола вишни жидковато-коричневую смолу, которую потом с удовольствием жевали. Никаких жвачек-"чуингамов" тогда не было и в помине, так что мы обходились своей, природной "жвачкой". Однажды страсть к тому "лакомству" чуть не стоила мне жизни(в очередной раз, - и в очередной раз мой персональный Ангел-Хранитель отвёл от меня руку смерти). Чтобы содрать с коры дерева высоко прилипшую смолу, я взобрался чуть ли на самый верх, при этом наступил ногой на сучок снизу, а он вдруг возьми, и обломись! И я разумеется, рухнул вниз. И ничего бы страшного, - бухнулся бы на землю, ушибся, поболело бы и прошло. Но этот самый обломившийся сучок меня подвёл и во второй раз. Отломившаяся малюсенькая часть его свалилась на землю, а весь-то сучок остался на дереве, и я, падая вниз, правой стороной живота со всего размаху напоролся на его острый край. Боль была дикая, кровищи - море(как мне казалось), а из живота торчали клочки мяса. Хорошо, что в это время внизу, под деревом была сестрёнка Оля, и ей закричал: "Позови кого-нибудь, а то из меня кишки лезут!" Она убежала звать взрослых, появились перепуганные родители(помню, что мама точно была), меня на руках отнесли в хату, и положили на кровать. Вызывали ли при том доктора, я уже не помню. Да и что толку было вызывать, - ведь сами казаки в делах всяких стреляных, рубленых и резаных ран за века поднаторели не хуже заправских докторов. Рану мою обмыли, кровь остановили, чем-то замазали, что-то приложили, и сказали что "до свальбы заживёть". Но боли ощущались очень сильные, ведь я ещё был совсем маленьким пацанёнком, и всерьёз думал, что мне приходит конец. Но до "свальбы", как оказывается, всё-таки дожил, хотя белый шрам справа на животе, теперь уже почти невидимый, остался у меня на всю жизнь...