Аннотация
Это первый рассказ из цикла про апофению, получивший начало в повести «Парусник Антимах».
Обладать даром предвидения — опасно. Есть правда, за которую можно поплатиться.
Герой этой истории с детства знает: его пророчества сбываются. Но никому об этом не расскажешь. Случай приводит его к набожному, но лицемерному работодателю. Ханжество хозяина сталкивается с жестокостью криминального мира. И вот пьяная исповедь старого друга материализуется в новостной ленте.
Герой понимает: его дар — не проклятие. Это оружие и единственный верный компас в мире, где у каждого своя цена.
Жёсткая психологическая проза на стыке мистики, триллера и социальной сатиры.
«Amicus Plato, sed magis amica veritas» — «Платон мне друг, но истина дороже» (Аристотель)
Мой секрет
Наверное, способность предвидеть есть у каждого внимательного человека. Кто не ловил себя на мысли: «Я же знал, что так будет!»? Другое дело, что у всех разное соотношение верных и ошибочных прогнозов. Мой дар предвидения никогда не давал осечки. Друзья просят меня заранее ничего не говорить — боятся сглаза. А я ведь пытаюсь предупредить, но меня не слушают. Тяжела роль Кассандры: твои пророчества либо игнорируют, либо винят тебя, когда они сбываются.
Я знал, что должен держать в секрете свои способности. Об этом было предостережение с самого первого откровения.
Я не выбирал, о чём предстоит узнать. Это не была игра подсознания, умеющего просчитать невычислимое. Нет. Это не была и фантазия мозга, перерабатывающего во сне информацию, накопленную за день. Конечно, я видел и обычные сны. Некоторые из них были самосбывающимися — когда я подстраивался под картинку и настроение, подаренные сновидением. Но были и пророческие, которые начинались всегда одинаково, и те ночные предсказания сбывались неизменно.
Не ссылаясь на роль провидения, я иногда пытался вмешаться и не дать случиться беде, которую предвидел. Это был напрасный труд. Даже разложив по полочкам цепочку причинно-следственных связей тем, кого пытался предостеречь, я терпел фиаско — никто не верил. Никакая, даже самая безупречная логика не помогала. Люди, как заколдованные, ничего не понимали. Будто для них была чётко прописана программа, и согласно этому алгоритму они были обязаны пережить ту самую неприятность, от которой я тщетно пытался их уберечь. Исходя из этого, утверждаю: судьба есть! Изменить её невозможно! Иными словами, то, что должно произойти, обязательно произойдёт!
Говорю соседу Женьке, что железная дверь подъезда на ветру хлопает очень сильно. Его малой, четырёх лет, подкладывает под неё камушки. Ну, что тут непонятного? Придавит парню палец! Он и ухом не ведёт. Я подхожу к маленькому Олежке, который возле двери играет, и говорю: «Сунь пальчик — выскочит зайчик!»
И тут ветром дверь так шандарахнуло о косяк, что малой в страхе отпрянул. Я и хотел напугать, чтобы держался подальше. И что? Через час слышу — плачет взахлёб, поднимаясь домой по лестнице. Подсовывал под дверь камень, и так ему досталось, что пальчик весь чёрный от гематомы. Ну и кто, думаете, оказался виноватым?
Нельзя людям будущее предсказывать. Раньше за это могли на костре прожарить до костей. А нынче — подвергают остракизму!
Откуда я получал предсказания? Пророчества приходили не часто. Это случалось во сне через один и тот же ритуал. Я шёл по тропинке через высокую, мокрую от росы траву, сквозь чащу елового леса, проходил мимо высокой гранитной скалы. Лес смыкался, становясь непроходимым, и вдруг — я выходил на простор. На загон, огороженный колючей проволокой. И там стояла она.
Это была заброшенная кузница из красного кирпича. Я видел её в густых сумерках сновидений, и только тонкая сабелька луны серебряным светом освещала окрестность. Я входил внутрь. Пахло сталью, углём и вековой пылью. Запах железа мне нравился — он был символом честного тяжёлого труда настоящих мужчин. Кругом лежали забытые инструменты, а посредине, как алтарь, стояла наковальня. Возле неё — тяжёлый кузнечный молот с дубовой ручкой, отполированной руками.
За наковальней стоял горн — в нём тлели горячие угли. А сразу за ним, в самом углу, потайная дверь, спрятанная за старой медвежьей шкурой.
Я ходил по кузнице, дивясь простому и разумному устройству этого чудесного места. Иногда дверь была приоткрыта. Тогда я входил внутрь — в помещение, похожее на подземную пещеру. Спускался по каменным ступеням в тёплый, загадочный сумрак. Подходил к массивному каменному столу. На нём лежала раскрытая Книга — толстый жёлтый пергамент. С её ветхих страниц струился инфернальный свет, тлевший, как угли в горне. Оттуда я получал тайные знания о прошлом и будущем. Иногда это была короткая фраза, написанная каллиграфическим почерком. Но порой я наблюдал видение, обставленное с высоким мастерством, — такое не увидишь и в лучшем театре.
Я был хранителем тайны. Это делало меня особенным. Мне не хотелось разрушать неписаный контракт: он позволял чувствовать своё превосходство над миром простых смертных.
Кроме того, я читал Марка Твена, и мне запомнилась его мысль: если человек говорит с Богом — это молитва. А если Бог говорит с человеком — это уже шизофрения. Короче, не горел желанием прослыть сумасшедшим — и это было важно.
Но всему хорошему когда-то приходит конец. Мой приятель, Ваня Воронов, был влюблён. Такое часто случается одухотворёнными натурами — поэтами, писателями, — каждую весну они придумывают себе новую любовь. Это открывает простор для творчества. Ваня выбрал на роль своей Дульсинеи Тобосской мою одноклассницу Марину. Она не была красавицей в строгом смысле. Её притягательность была проще: пышные формы, густые волосы, взгляд, умеющий зацепить. Она была виртуозом лёгкого, обещающего кокетства — и при этом слыла девушкой неприступной. В этом и заключался её парадокс.
Я оказался в роли духовника, которому Ваня исповедовался во всех тайных движениях души. У них начался роман. Ваня — старшеклассник, умник, победитель олимпиад по литературе, симпатяга — считался перспективным юношей. Покорив сердце такого парня, Марина могла испытывать гордость и тщеславие, принимая эти глупости за любовь.
Во сне я прошёл таинственной тропинкой и заглянул в пергамент. Сон был яркий, как вспышка. Марина, красивая и гордая королева, даёт команду: «К ноге!» И я вижу: овчарка с мордой — нет, с лицом — моего друга Ваньки с радостным повизгиванием бежит к хозяйке. Садится по всем правилам возле её ноги и лижет руку. Но хозяйка брезгливо отдёргивает руку. Командует: «Сидеть!» А затем идёт к красавцу алабаю, который на неё даже не смотрит. Но она старается ему понравиться, приручить это сильное, независимое животное. И тут я проснулся.
Пророчество было простым, и ребус я разгадал быстро. Ваня стал ручным и неинтересным. Люди не ценят то, что достаётся легко. Дорожат лишь тем, что вырвано с трудом и что едва удаётся удержать.
Я знал — нет, предчувствовал, — что не должен вмешиваться. Провидение приоткрыло завесу для меня одного, в качестве наглядного пособия. Как в театре: видишь спектакль, но участвовать в нём нельзя. И всё же что-то двигало мной. Детское тщеславие? Искреннее желание помочь? В моём побуждении «спасти» друга было что-то нечистое.
Теперь я понимаю: Ване повезло. Его вовремя отшили. Не к добру он встретил эту красотку. Чем раньше расстался — тем лучше. Не успел увязнуть... Но ему на роду написано влюбляться и страдать.
Главное — я же знал, что не смогу ничего изменить. И всё же сделал эту глупость.
Улучив момент, я с улыбкой бросил: «Пушкин вывел формулу: чем больше женщину мы любим, тем меньше нравимся мы ей». Ваня не услышал. Его мысли витали далеко, эта девочка свела его с ума.
Тогда-то я нарушил табу и рассказал ему про Пещеру. Напомнил все сбывшиеся предсказания. Логика, честность — ничто не могло нарушить сценарий, написанный для этой парочки.
Наказание не заставило себя ждать. Доступ к чудесному источнику закрылся. Провидение, чью тайну я выдал, отыгралось. Теперь лишь иногда мне удавалось во сне попасть в знакомый лес, но тропа к кузне терялась в зарослях. Я напрасно бродил в тупиках снов, не желая просыпаться.
Говорят, провинившийся язык отрубают вместе с головой. Мне оставили и голову, и язык, но отняли другое. Дар выродился в редкие намёки. Он настигал меня обрывками: внезапным запахом кузни среди бела дня или сном, где будущее являлось не видением, а лишь туманным объяснением уже случившегося.
Смена поколений
Как-то говорю своему пятнадцатилетнему племяннику Борису:
— Бориска, если пойдёшь с девчонками на пляж, не вздумай прыгать в воду в незнакомом месте. Не знаешь дна — не рискуй.
Для убедительности рассказал, как один мужик нырнул с пирса и головой угодил в подводный камень.
Зачем я стал парню жути нагонять? Мысли я не придумываю — они сами приходят. Парень уже год в качалку ходит. Для своего возраста сильный, красивый. Девочки просят у него разрешения мускулатуру потрогать. Тестостерон зашкаливает. Последнее время тренируется красиво нырять с высокого пирса. Он не станет долго думать, прежде чем проявить геройство. Шалят в нём гормоны.
Кажется, парень к моим словам прислушался — по крайней мере, нырять головой вниз не стал. Но похвастаться перед девчонками всё же захотел — прыгнул «солдатиком». А там оказалось мелко. В общем, вернулся домой с распухшей ногой.
Тут же звонок от его матери:
— Это ты накаркал! Вот теперь и веди его в больницу. Муж в командировке, я на работе.
Спорить с нею — всё равно что воду в ступе толочь. Светка — жуткий энергетический вампир. Ей нужен конфликт, чтобы отобрать у собеседника жизненные силы. Я применяю психологическое айкидо — её пар уходит в свисток, а мы с племянником едем в больничку.
По дороге, глядя на весёлого курносого подростка с белоснежной улыбкой, я подумал: юноша, как бы ни было ему тоскливо, виду не подаст. Золото, а не ребёнок! Как такой мог появиться от Светки? Моя прозорливость была бессильна разгадать эту загадку. Я говорил брату, когда тот собирался жениться, что это не наш человек.
Сейчас я понимаю, как появляются на свет такие славные дети.
Это не добровольный выбор родителей. Это властный жест природы, законы которой никто не может отменить. Умные советы родственников — ничтожны.
Братом двигал инстинкт размножения.
У красивой девушки были густые волосы, идеальные зубы, чистая кожа. Этого хватило, чтобы его подсознание вынесло вердикт: «Вот кто даст твоему потомству здоровые гены».
А так как братишка ни зубами, ни волосами похвастаться не мог, вопрос о потомстве он решил ещё до брака.
Во время церемонии высокий и широкоплечий Володя, немного смущённый, стоял рядом с маленькой принцессой, у которой из-под платья уже выпирал будущий племянник.
Как-то спустя пару лет после свадьбы я напомнил брату, какой подарок судьбы он посадил себе на шею.
Но тот придумал себе глупейшую формулу:
— Моя жена идеальна, потому что в ней есть все женские недостатки.
Кто-то, глядя на эту пару, мог подумать: парень взял в жёны глупую стерву.
Но этот кто-то ошибался.
Светка совсем не дура. Она, например, быстро захомутала себе в мужья доброго и доверчивого парня, на котором можно будет всю жизнь ездить без седла.
Сейчас я вёз их сына к доктору и вспомнил своё детство.
Со мной так не носились, как мы носились с племянником.
Володя, как старший брат, для меня не был эталоном доброты. Он старше на семь лет, и на его долю, когда он появился, достались более молодые и менее опытные родители. На нём они тренировались — строго спускали стружку за любые провинности.
Набравшись опыта и гуманизма, меня они баловали. За это брат Вова делился со мной тем, что, по его мнению, я недополучал.
Меня родители и пальцем не смели тронуть, чтобы я ни творил. Его же лупили по поводу и без.
Признаюсь: он недолго думал, прежде чем поделиться со мной устаревшими педагогическими приёмами. Рука у него была тяжёлая.
Володя был левша. Кулаки у него — крепкие, как пассатижи, и большие, как у дедушки. В школе и во дворе его побаивались.
Меня брат любил, поэтому лупил от души. Моё чувство к нему нельзя было назвать страхом. Это был инстинкт самосохранения разумного юноши.
Но это было в детстве, за которое Володя как-то, под настроение, сказал:
— Прости, брат, я же был дураком, но сейчас поумнел.
Мне нечего было прощать. Я понимал брата и был ему благодарен. Было за что.
Как-то в восьмом классе я пожаловался Володе, что к нам в школу приходят старшие ребята и выбивают у пацанов деньги.
— Ты же боксёр, — сказал брат. — Не можешь за себя постоять?
— Привык уважать старших. Да и им по семнадцать-восемнадцать — на три года больше. Вечером они сидят на спортплощадке. Теперь там с друзьями даже в баскетбол не сыграешь.
В итоге брат пошёл со мной. Я думал, он просто представится, и все поймут, что трогать меня не стоит.
Мы пришли, и я издалека показал компанию отморозков.
— Кто из них самый борзый? Кого все боятся?
Я указал на Гошу, недавнего выпускника ПТУ. Он постоянно тусовался у школы, терроризируя и старшеклассников, и малолеток. Даже учителя с ним не связывались.
— Ну давай, боксёр, иди разбирайся. Сейчас молча подходишь к Гоше и даёшь двоечку в бороду — красиво, как на ринге. Если не сделаешь, я сам тебя урою. А если за него кто впишется — помогу.
Компашка заметила меня и крупный силуэт в тени деревьев. Брата я боялся больше, чем всей этой шоблы. Сделал всё чётко. Настрой был как перед финальным боем. Адреналин взвёл нервную систему. Зрачки сузились, как у хищника.
Я подошёл к Гоше и, не дожидаясь гонга, на его вопросительный взгляд зарядил двоечку. Мышцы отработали по памяти. Это был мощный выброс энергии, зажатой долгим гневом. Левый и правый прямой попали в подбородок почти одновременно.
Гоша рухнул вперёд, лицом в землю. Наверное, он так и не понял, что случилось.
Никто не задал вопросов. Все молча смотрели на меня. Я тоже не стал ничего говорить и вернулся к брату.
Мы ушли.
На следующий день в школе я стал уважаемым человеком. Меня перестали считать безобидным добряком.
Это было давно. Сейчас подросло следующее поколение.
— Дядя Витя, — сказал племяш, сидевший рядом на переднем сиденье моего старого «Форда Скорпио», — давай поставим музыку. Я из дома кассету взял. Мне сейчас Rammstein нравится. Ты не против?
— Ставь, Бориска, что хочешь! Ты нынче инвалид — будем тебе потакать. Только руку из окна не высовывай, чтобы её тоже не пришлось ремонтировать.
Я нажал кнопку стеклоподъёмника, прикрыв окно со стороны пассажира.
Племянник, уже высунувший руку навстречу ветру, не стал оспаривать моё решение. Он врубил музыку на полную, забыв про больную ногу и дорогу в больницу, смотрел по сторонам, покачивая головой в такт.
Судя по всему, юноша был счастлив.
Жена брата говорит, что я злопамятный.
Это неправда. Я просто хорошо помню, что люди говорили и делали. Не для мести — чтобы понимать, чего от них ждать. Людей, с которыми общаешься, нужно изучать.
Люди поступают в соответствии со своей природой. И глупее всего — не церемониться с близкими в надежде, что свои всё простят. Со стороны такое поведение выглядит абсурдно: чужим демонстрируют лучшие качества, а родных отталкивают чёрствостью.
Слова и поступки мы пускаем в оборот, и они возвращаются с прибылью. А поскольку с близкими общаешься чаще, то любое слово — доброе или плохое — к тебе же вернётся, и многократно.
Не достойно разумного существа превращать свою жизнь в ад.
Мы быстро доехали до больницы. Вид у нас был такой, будто мы шли не лечиться, а развлекаться.
В травмпункте сделали снимок и сразу предложили операцию. Оказалось, он отломал кусок голеностопа — тот самый, к которому крепится сухожилие. Доктор успокоил: операция несложная, сделают надрез и поставят отломанный кусок на винт.
Друг
Я заметил, как молодой врач уверенно жонглирует терминами, но это не вселило в меня уверенности. Выслушав всё, вышел в коридор и понял: советоваться с роднёй бесполезно. Единственный человек, чьё мнение имело вес, был Андрей.
Андрей — друг детства, умный и практичный. То, что достаётся легко, люди обычно не ценят. Его советы, которые он дарил бесплатно, на самом деле были бесценны.
Я позвонил. Он тут же дал телефон и адрес областной детской больницы, посоветовал не тянуть.
Привезли Борю. Врачи-бюджетники готовились оперировать, но вежливо намекнули: за качественный наркоз и малоинвазивную процедуру лучше доплатить. И тут вовремя приехал Андрей — нужной суммы у меня с собой не оказалось.
Он отошёл поговорить с главным хирургом. Вернувшись, тот объявил, что будут делать закрытую репозицию — без разрезов, под контролем рентгена. Андрей не стал озвучивать сумму затрат, только сказал:
— Деньги — ещё не вся жизнь. Главное — здоровье. И ещё: костыли не покупайте, берите напрокат.
Позже я узнал, что пятьсот долларов помогли врачам выполнить работу с особым энтузиазмом.
Боря, отходя от наркоза, всё время брал мою голову двумя руками и сжимал. Ему казалось, что она раздваивается, и он соединял её воедино.
Нам повезло — в тот период Андрей был в городе. Недавно он решил перебираться в Москву и теперь бывал здесь нечасто.
Я поторопился с благодарностью. Пришёл в офис с киевским тортом. Пока секретарша накрывала на стол, протянул деньги.
Андрей посмотрел удивлённо:
— Какой долг?
Я настоял. Он пожал плечами, будто лишь сейчас вспомнив:
— А, ну да… Я уже и забыл.
Понимаю — проверяет. Для него сумма небольшая, но принцип важнее денег. Я вернул долг и ещё раз поблагодарил.
Пока чаёвничали, зашла его бухгалтер Света. Рассказывала, как сдавала отчёт в налоговую. Сначала у неё его принимать отказались: мол, всё верно, но пусть Андрей лично завезёт. Тот позвонил начальству этого дотошного служаки — и документы тут же приняли без единой претензии.
Света, смеясь, добавила:
— А тот инспектор, когда увидел сумму уплаченных налогов — тридцать пять миллионов за год! — так вслух и пробормотал: «Интересно, сколько же он тогда украл?» После вашего звонка его так проработали, что у него со лба пот ручьём пошёл!
Мы все тогда от души посмеялись.
Эпизод тот случился летом. Прошло два года, но я помнил эту историю.
По поступкам — лучший мой друг. Но мы не общались.
Я сам ему не звонил. Не хотел быть навязчивым. И потом — что я ему скажу? «Андрюха, пойдём в баню?» Он как-то пожаловался, что не может общаться с одноклассниками: звонят либо чтобы работу получить, либо денег в долг. Мне не хотелось попасть в разряд подхалимов.
Но друг себя и без моей назойливости проявил. Узнал, что я продаю квартиру бабушки, и подсказал, куда можно выгодно вложить деньги. Я прислушался — и поступил правильно. Благодаря этому у меня появился небольшой стабильный доход. Это давало свободу.
Поворот судьбы
Я мог работать за скромную зарплату, не страдая от бедности.
После института я работал инженером у частного предпринимателя. Составлял каталоги с расчётами затрат на производство. Уже начинал испытывать скуку. Хотелось приключений.
Начитался в детстве про старателей, пиратов и прочих джентльменов удачи. Это вредное чтение. Оно сбивает с праведного пути добросовестного труженика, который терпеливо тянет свою лямку, подобно бурлаку, и не ропщет.
Я тоже не роптал. Потому что была во мне уверенность, полученная в той самой кузне: не сегодня, так завтра моя шпага и верное сердце будут востребованы.
Товарищ по работе частенько говорил:
— Если они думают, что нам платят, пусть заодно думают, что мы и работаем!
Я не вполне был с ним согласен — не было у меня того классового чутья, которым был пропитан этот пролетарий умственного труда. Полагаю, этот лозунг служил ему девизом и в советские времена, когда не было ненавистных капиталистов, а жалкую зарплату он получал от братьев по разуму.
У таких судьба — жить бедно и счастливо.
Я не искал лёгких путей, но пока по инерции оставался на рутинной работе.
Со скуки не умирал — мозг был занят вычислениями и формулами. Но я знал: недолго здесь задержусь. Мойры плели нить моей судьбы, учитывая все качества. На этом месте я не был задействован на полную мощность.
Более подходящая работа нашла меня сама.
Позвонил тренер по боксу. Спросил, сколько мне платят, и сказал:
— Один мой друг ищет водителя для своего шефа. Нужен человек образованный, интеллигентный, с хорошей физподготовкой, которому можно доверять.
Я позвонил по номеру, который дал Герман. Представившись, услышал в ответ: «Евгений». Он назвал время и место встречи, чётко выговаривая слова приятным баритоном с хрипотцой заядлого курильщика.
Мы встретились возле ресторана «Руслан» в Пушкине. Войдя в просторное светлое помещение, сели у окна. Официант торжественно вручил нам меню. Евгений щедро предложил выбрать любое блюдо и стал приглядываться.
Я был одет, как всегда, просто и удобно: спортивная куртка, шерстяной джемпер, джинсы, кроссовки. Полагаю, он имел предубеждение против боксёров и ожидал увидеть парня с отбитой головой, любителя выпить и закатить драку. Стереотипы сильны.
Я не большой любитель халявы, но голод — не тётка. Официант в строгой форме стоял на посту, ожидая знака. Евгений — аккуратно подстриженный, в дорогом тёмно-сером костюме — был похож на отставного майора, принятого на высокооплачиваемую работу. Он ждал, пока я определюсь, и ничего не заказывал.
— Гороховый суп и гречка с мясом, — сказал я.
— Утиная грудка в вишнёвом соусе, — кивнул Евгений официанту. И тут же, обращаясь ко мне: — К обеду, может, выпьем? Вино, коньяк?
Мне стало смешно. Дешёвый трюк — проверять меня на лояльность к алкоголю. Я не стал умничать и перевёл разговор на основную тему:
— Мне Герман сказал, что вам нужен водитель, который при случае может быть и телохранителем. Я постоянно тренируюсь, мне это нравится. Привычка с детства. Не пью, и мой левый хук не знает осечки.
— Герман не совсем правильно понял. Нам нужен не боксёр, а толковый человек, который сможет исполнять поручения шефа. Иногда — возить его или семью, аккуратно и без приключений. Пунктуальность, дисциплина и сообразительность на первом месте. Вам надо будет встретиться с самим. Я позвоню, скажу, когда и куда прибыть на собеседование.
Я понял: моя кандидатура подходит, и встреча с шефом после этого обеда — чистая формальность.
Так и вышло.
Если не считать, что Григорий Алексеевич — так звали моего будущего босса — попросил одного знакомого подвезти меня на бывшую работу, чтобы написать заявление. Как выяснилось позже, этот знакомый был врачом-психотерапевтом, другом семьи.
Мы долго ехали. Он расспрашивал меня о разном. Это было похоже на тестирование в клинике, где выясняют, не псих ли пациент.
Пациент — то есть я — оказался здоров.
И был принят на работу.
Шеф
Григорий Алексеевич Филиппов ещё пару лет назад был обычным бизнесменом. Но случилось ему стать генеральным директором одного государственного предприятия, владеющего важными объектами в Петербурге и области. Этот поворот судьбы произошёл, когда ему исполнилось пятьдесят лет — и не случайно, как он считал. Молитвы раба Божьего Григория были услышаны.
Просите — и дано вам будет. Мой шеф был уверен, что его успех — результат молитвенных подвигов, посещений храмов и богоугодных дел. Конечно, много званых, но мало избранных. Многие совершают ритуалы, не всем воздаётся.
Эксперимент Скиннера показал: к самообману склонны не только глупые пташки. Мозг цепляется за случайные совпадения и превращает их в правила жизни. По той же аналогии можно порассуждать о предсказателях. Кто-то много предсказывал — и часть сбылась. Тут же забывалось, что этот меткий стрелок частенько попадал в молоко. Пару раз попал в цель — и уже считается пророком.
Без хвастовства скажу: в предсказаниях я — снайпер. Но настоящий снайпер маскируется так, что его не видно. И я, по известным причинам, поступал именно так.
Я не скептик и не ханжа. Верю в свой пророческий дар — и полагаю, что мой шеф тоже имеет полное право не сомневаться: его молитвы работают.
________________________________________
Как-то Евгений сказал: с такой работы, на которую мне повезло устроиться, люди не увольняются. Работают до смерти. Я промолчал, но у меня мелькнула мысль: я проработаю здесь ровно год. А так как я здоров и умирать в ближайшие пятьдесят лет не собираюсь, то он сильно заблуждается. Я был в этом уверен. Всегда доверял интуиции — и она меня никогда не подводила.
Как это работает?
Мир, конечно, познаваем, но бесконечен. Поэтому всегда будет то, что объяснить невозможно. Но объяснение — точно есть.
Глубинное «Я», которое называют подсознанием, — это Марианская впадина по сравнению с мелкой лужей нашего сознания, где мы видим и дно, и берега. Трудно представить, но организм — вселенная в миниатюре, где всё разумно управляется круглые сутки, независимо от нашего понимания. Я никогда не пытался вычислить, какой силы электрический сигнал и в какой последовательности надо посылать к мышцам, чтобы просто идти. А оно работает.
То же самое — с мыслями, которые мы не придумываем. Они появляются помимо воли, как реакция сознания на то, что вокруг. И бесполезно пытаться понять, каким образом я знаю то, что будет через год. Но никто из тех, кто меня знает, не скажет, что это шутка.
Новая работа
На работу я устроился в конце мая. Если быть точнее — в День пионерии.
Шеф вручил мне список маршрутов для изучения, деньги на бензин, документы и ключи от «Судзуки Гранд Витары» 2000 года выпуска. Машина выглядела как новая. Задание, пока я входил в курс дел, было простым: быть на связи с его супругой Катей и мгновенно реагировать на её просьбы. В остальное время — изучать город, находясь в положении низкого старта.
Квартира шефа находилась в центре, на улице Марата, в одном из дворов-колодцев. Я жил в Купчино — без пробок дорога занимала минут двадцать.
Супруге босса на вид лет тридцать — тридцать пять. Симпатичное лицо, глаза светло-карие, миндалевидные. Прямые шелковистые волосы светло-русого цвета спадали на плечи. На каблуках она была немного выше мужа, хотя сама — среднего роста. На мой вкус, гражданка напрасно переживала, что её пятидесятилетний муж (это был его второй брак) опять найдёт себе молоденькую.
Григорий молодился — на работе его все называли просто по имени. Справедливости ради, он и без отчества производил впечатление солидного человека.
Разница в возрасте этой супружеской пары бросалась в глаза сразу. Почему красотка не нашла себе ровню? Острая нужда в деньгах? Больная мама? Чувствовалось: в её прошлом был какой-то плохой опыт.
Катя всегда выглядела идеально. Держала форму: бассейн, массажи, косметические салоны — всё по графику.
Познакомились у храма, сошлись на почве религии. Оба новообращённые, пришли к вере года три-четыре назад. Супруг делал щедрые пожертвования, батюшка очень хвалил их семью, ставил в пример другим прихожанам.
Григорий Алексеевич не притронется к еде, пока не перекрестит её. Крестным знамением отгонял бесов. Любил остановиться на улице, увидев храм, и трижды истово перекреститься с поклонами. Выглядел импозантно. Думаю, в царской России богатые купцы так же картинно молились на показ.
Как-то вёз его по Невскому. Он в очередной раз сложил пальцы для ритуала — видно, чёрт меня дёрнул — я спросил:
— В Евангелии написано: не молитесь на углах улиц, чтобы показаться перед людьми. Войди в дом свой и помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец, видящий тайное, воздаст тебе явно. И ещё: знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения. Не будьте многословны. Вы считаете, это опечатка?
Мне правда хотелось услышать его ответ. Или чтобы он поправил меня — Евангелие он знал наизусть.
Он не задумался ни на секунду:
— Я думал об этом. И считаю: глупо стесняться своей веры. От кого мне скрывать…
Дальше не договорил. Попросил не отвлекаться от дороги.
Начальник не любил разговоров. По нашему этикету я не должен был говорить первым. Он думал о важном!
Побоище
В апреле Григорий Алексеевич вспомнил про дачу в Лосево. Послал нас с Катей в выходной: убрать снег, проверить, всё ли цело.
Выехали как можно раньше. Как только Катя собралась — тронулись. Было около одиннадцати.
На Северном проспекте Катя вдруг резко, будто в лобовую летела, приказала:
— Останови! Смотри!
Я приткнулся к бордюру. Глаза у Кати стали огромными — она смотрела на тротуар, как на эпицентр землетрясения.
Зрелище и правда притягивало взгляды.
Здоровенный мужик под два метра, с пузом и внушительной бородой, стоял на четвереньках посреди лужи. Двое мелких, злобных юнцов пинали его ногами — норовили попасть по голове. Третий, такой же шустрый, вырывал у здоровяка барсетку. Рядом возвышался широкоплечий парень, похожий на каратиста Сэмми Шилта. Он ударил бородача ногой в печень — тот обмяк и расстался с барсеткой. Вся кодла сорвалась и побежала во двор пятиэтажки.
Всё это время прохожие что-то кричали и, глядя за густую пышную сосну, показывали на происходящее пальцами.
Я пригляделся.
За сосной стоял полицейский «уазик». В нём сидела вооружённая группа задержания из вневедомственной охраны. В бронежилетах, с автоматами. Из-за дерева они не видели того, что в десяти метрах от них творился разгул уличной преступности.
Когда наконец обратили внимание, счёт шёл на секунды. Шустрая братва уже скрылась за домом. «Уазик» выехал из-за дерева — и тут же к нему бросился потерпевший. Он поднял руки и рухнул тяжёлым телом на капот, чтобы не проехали мимо.
У него получилось. Машина остановилась. Но о погоне можно было забыть.
И тут я заметил: за той же красавицей-сосной, из-за которой полицейские проморгали всё самое интересное, — большое государственное учреждение. На нём крупными буквами: «ПОЛИЦИЯ».
Это почему-то рассмешило меня до слёз.
Возвращение Теймураза
Катя была сама не своя. Сказала: того парня, что вырвал сумку, видела во дворе своего дома.
Я не стал её расстраивать.
Я его не просто видел. Я его знал.
Теймураз. Мы вместе занимались боксом. Как спортсмен он не состоялся — его интересовал не спорт. На тренировках он часами ставил один-единственный удар, нокаутирующий. Колотушка у него была. На соревнованиях, если соперник опускал руки, он заканчивал бой.
Однажды в спарринге отправил в тяжёлый нокаут новичка — отработал на слабом пареньке свой коронный. Вся секция, включая тренера, была возмущена. Иными словами, было за что его не любить.
Паренёк был, мягко говоря, мутный. Всем представлялся Тимуром, а по документам проходил как Теймураз. В том числе по материалам уголовного дела.
На соревнованиях в Выборге он вечерком сходил в ресторан «Север», присмотрел подвыпившего мичмана с толстой пачкой денег и проводил до подъезда. Там пустил в ход свой железный кулак — забрал у военного месячную зарплату.
Оказалось, во всех городах, куда команда приезжала на сборы, Тимур уходил по вечерам не с девушками знакомиться. Как сказал тренер: вышибал бабло, негодяй.
Но в тот раз не повезло. Мичман оказался любителем бокса. Видел, как Теймураз в первом раунде пытался закончить бой досрочно, во втором едва стоял на ногах, а потом проиграл по очкам — и запомнил его. На следственном опознал.
Дальше — суд, тюрьма. Адвокат вешал лапшу: талантливый спортсмен, мог бы стать мастером спорта. Судья не согласился: таким мастерам, сказал, самое место за решёткой.
Белокурого «викинга», который жёстко отработал по печени, я тоже знал. Кличка — Гризли. Теймураз был его шестёркой. Тоже спортсмен, каратист. И это всё, что я о нём знал, не считая очевидного: с такими ребятами невозможно чувствовать себя в безопасности, если у тебя есть то, на что они могут позариться.
Кате об этом знать было нельзя. Она и без того иногда пользовалась антидепрессантами.
Я недолго смеялся.
Нехорошее предчувствие, предвестник, испортило весь день. А ведь начиналось так хорошо: апрельское солнце растопило на тротуарах снег — лужи, слякоть и тот пронзительный запах весны, который ни с чем не спутаешь. А теперь небо заволокло. Холод, непогода, грязь.
Поездку на дачу мы всё же совершили. Я расчистил дорожки, вставил разбитое стекло в форточке на веранде. Катя всё звонила нашему отцу-командиру — пыталась успокоиться. Тщетно. На обратном пути я предложил заехать в церковь. Полагаю, там она и нашла покой. Поставила свечи, помолилась у образов — и отпустило. Обратно ехали молча.
День завершился. Я, не изменяя привычке, спал как убитый.
На следующий день, когда вёз Григория Алексеевича в офис, попытался обсудить случившееся.
— Случайностей не бывает, — начал я издалека. — Встреча с Теймуразом — прямое предупреждение.
Он отмахнулся, как от мухи:
— С Божьей помощью всё решим. Не будь трусливым, как моя супруга. Она уже успокоилась. Ты лучше за дорогой следи.
Я хотел рассказать больше. О том, что ко мне уже приезжали «пообщаться» те самые ребята, что кружат над его семьёй, как стервятники. Но замер на полуслове. Не был уверен, что он не сочтёт нужным проинформировать кого-то ещё — того же Евгения. А для меня это было бы не просто нежелательно. Опасно.
Его поведение задело. Глубоко.
Самодовольный и слепой. Тебе пытаются помочь, а ты отвечаешь с брезгливой снисходительностью.
«Познакомишься поближе с этими ребятами — не запоёшь, а заскулишь», — подумал я.
Дальше молчали всю дорогу.
Если бы я знал, какой информацией он обладал, не огорчился бы. При таких раскладах его поведение было даже логичным. Он мог уволить меня — без разговоров.
Оказалось, Евгений доложил: видел меня возле гаража предприятия в обществе «подозрительных лиц». Тех самых, по описанию, — бандитов, которых видела Катя.
Может, и правда видел. Встреча действительно была. Только с другими ребятами и по другому поводу. Ко мне подъезжали мутные типы, интересовались, не продаю ли машину. Узнав, что машина предприятия, сразу потеряли интерес.
Но этот ловкий делец мог и придумать.
Важно не то, видел он или нет. Важно, что Григорий Алексеевич ему поверил.
Шеф ничего не сказал мне об этом донесении. Но дулся, как мышь на крупу. И на его лице читалось: недоволен.
Моё чистоплюйство
Всё было чинно и благородно. Но чувствовал я: руководство уже держит камень за пазухой.
Был у нас на работе неприятный инцидент.
Мы с Евгением однажды разошлись во взглядах кардинально. Он взял на себя выполнение поручения, которое изначально доверили мне и в котором я оплошал. В той ситуации, в глазах наших великих, я предстал в невыгодном свете.
История такая.
Одно из предприятий шефа, переданное в аренду, имело небольшой цех по фасовке и упаковке мышьякосодержащих пестицидов. Производство опасное, с вредными веществами. И к тому же убыточное.
Штат там сильно сократили. Осталось всего три женщины — они начинали там ещё в советское время. Тогда получали высокую зарплату, бесплатное молоко за вредность, путёвки в санатории. В наше суровое время эти льготы остались только в памяти.
Цех не получалось закрыть — пестициды пока ещё кто-то покупал. По ошибке он попал в имущественный комплекс, переданный в аренду. Фасовщицам зарплату по инерции платили арендаторы. Но, освоившись, они стали тягаться с арендодателем и потребовали цех из договора исключить. Соответственно, и работниц полагалось вместе с цехом вернуть в штат государственного предприятия.
Шеф собрал совещание. Порешили: брать фасовщиц не в штат, а по трудовым соглашениям. Без больничных, без отпусков, без льгот, на которые эти женщины наивно надеялись. Они мечтали вернуться в государственную структуру, вернуть льготы и высокие зарплаты. А наше православное руководство, свято берегущее бюджет, решило бросить их в суровую реальность, от которой им теперь уже не спастись.
Мне поручили дать им на подпись эти соглашения.
Я это сделал.
Когда они поняли, что им предлагают подписать, у них на глазах выступили слёзы. Стали рассказывать про свою жизнь. Все фасовщицы — инвалиды. Онкология на такой работе — обычный диагноз. Но они работали и не просили милостыню.
Женщины задали мне один вопрос, простой и страшный:
— За что?
Я не мог дать вразумительного ответа. То, что великие хотят экономить бюджет? Бюджет, из которого я получаю зарплату, возя жену шефа в бассейн на государственной машине? Бюджет, из которого получает деньги Люся Лебеденко, числящаяся бригадиром, а на деле — домохозяйка в особняке шефа?
Объяснять это им я не стал.
Отошёл в сторону и позвонил Евгению.
Он приехал мгновенно. Весь из себя — деловой и недовольный.
С женщинами говорил недолго. Встал в позу доминирующего самца и с надменной усмешкой выложил:
— Два варианта. Либо подписываете сейчас и продолжаете работать. Либо завтра на ваше место возьмём людей с улицы.
Повернулся и пошёл к машине.
Я видел, как у женщин забегали глаза. Они метались взглядами друг на друга, ища спасения, — и видели только такую же растерянность и страх.
Почти одновременно вскрикнули:
— Подождите! Мы подпишем!
Подписали быстро, дрожащими руками.
Евгений забрал документы в папку. Отошли в сторону.
— Что, самостоятельно простую проблему решить не способен, боксёр? — спросил он.
— Я в шоке, — сказал я. — Вы все ходите в церковь, подаёте нищим. А тут, чтобы сэкономить бюджет, из которого сами кормитесь, обобрали догола тех, кто и так едва держится. Кто работает, а не стоит с протянутой рукой.
Прозвучало это пафосно и фальшиво. Я ведь тоже сижу у той же кормушки. Как два разбойника, делящие добычу: один упрекает другого в жестокости — лишь чтобы казаться себе «добреньким».
Евгений посмотрел на меня как на ненормального. Сел в машину, громко хлопнул дверью и уехал.
С тех пор наши отношения не имели шансов на улучшение. К тому же у него был родственник, искавший работу. Идеальный кандидат на моё место.
Удар в спину — лишь вопрос времени.
Адреналин
На следующий день я возил Екатерину в бассейн. Она рассказала: вечером выпила красную таблеточку и спала как убитая.
Я не стал напоминать про Теймураза. Про тот встретившийся нам взгляд. Он узнал меня — я понял это, когда наши глаза встретились. И Катю он точно заметил. Если шастал у них во дворе, нашу машину запомнил.
Главное в моей работе — чтобы у Катюши было настроение. Если вечером она не ест шефу мозг, а радует его (потому что день удался), он может и позвонить с благодарностью, и лишний выходной подарить. Поэтому я не стал её пугать.
Несколько психологических поглаживаний, анекдот, забавная история — всё просто, всё приятно. Не работа, а развлечение.
Но в этот раз она проявила ко мне интерес. Равнодушно глядя в окно машины, спросила:
— Гриша мне сказал, что ты до сих пор не женат. Почему? Не нашёл достойной?
Мне не нужно было обдумывать ответ. Я сказал правду:
— У меня много знакомых женатиков из друзей. Я не заметил, чтобы кто-то из них был по-настоящему счастлив в браке. Даже если поначалу сиял от любви. Мои родители жили душа в душу. Но это скорее исключение, чем правило. Вам с Григорием повезло. Наверняка и у ваших родителей была крепкая семья.
Зря я ляпнул, не подумав. Не зная ничего о жене шефа.
По видимому, последнее предложение из моего ответа её задело за живое. Она расхотела разговаривать. Лицо стало каменным.
Молчала всю дорогу.
Высадил у подъезда. Уже отъезжая, в зеркале заднего вида мельком заметил знакомую спортивную куртку в соседнем дворе.
Или показалось?
Неважно. Адреналин уже поднялся. Я был готов к продолжению.
Жох
Утром шеф вызвал меня рано.
— Будь в положении низкого старта, — сказал он. — Едем на одну встречу. Серьёзный человек. Молчок. Если позвонит кто из наших, хоть сам Евгений — я дал тебе выходной, уехал за город. Понятно?
Я прождал в машине часа два, потом забрал его. Ехали в центр, к Исаакиевскому. Проводил шефа до квартиры на втором этаже — огромной, с окнами на собор. Тут-то я и догадался, к кому он пошёл. В этом доме жил ловкий делец по кличке Жох.
Мне эту историю рассказывал Андрей. Жох — кличка. Фамилию он менял несколько раз, и кто он по паспорту в данный момент, мало кто знает. Ловкий мошенник. Имел связи в США и грамотно ими в девяностых воспользовался: организовал контору, через которую симпатичные гражданки легко получали визу в колыбель демократии. Плати несколько тысяч — и всё. Дело поставил, доходы текли. В итоге случилось два самоубийства среди учредителей, и волей хитрого случая Жох остался единственным хозяином. Но с законом было нечисто, да и желающих отобрать кормушку хватало. Чтобы обезопаситься, Жох надувал щёки — ходили слухи, будто он вхож к самому Борису Николаевичу. Естественно, такой заметный персонаж налогов не платил, а деньги вкладывать было надо. Он придумал простой способ: владеть, но не отвечать. Дорогие квартиры и машины оформил на одного знакомого — известного учёного, профессора. Тому вопросов никто не задавал: связи у него были настоящие, о каких Жох только мечтал.
Вот этот профессор, поддавшись настойчивым просьбам, взялся организовать мошеннику встречу с первым лицом. Неформально. Условие одно: об этом — ни слова. Когда президент оказался на северо-западе, профессор предложил партнёру съездить вечерком на рыбалку. Мол, встреча без галстуков, на берегу озера, у костра, под рюмку и уху — будет шанс переговорить несколько минут. Но чтобы ни одна живая душа… Главное условие.
Выехали вечером на джипе бизнесмена куда-то к Ладоге. Долго плутали, разыскивая по карте секретное место. И вдруг, в глухом лесу, профессор ударил партнёра, крутившего баранку, разводным ключом по голове. Тот выпрыгнул из машины и рванул в чащу. Профессор сел за руль и долго ездил по лесу, освещая фарами кусты. Кричал в окно: «Недоразумение! Вернись, мы уже почти приехали!»
Но не на того напал. Жох, оформивший на него квартиры, участки и пару мерседесов, получив железякой по макушке, мгновенно прозрел. Петляя как заяц, пробирался сквозь заросли и к утру вышел в посёлок Сосново. Там, сгоряча и поддавшись ужасу, обратился к дежурному оперуполномоченному. Попал на ушлого парня. Оперативник быстро растолковал потерпевшему: подавать заявление — глупо. Последствия вылезут боком. В итоге через этого мента, с помощью местных бандитов и откупившись сущими копейками, Жох кое-что отвоевал у скрывшегося профессора. Мир тесен: мент уволился из органов и устроился в службу безопасности к моему другу Андрею. Через него история и получила огласку.
Кроме визового бизнеса, Жох, всей душой любящий деньги, в криминальных кругах уже слыл сутенёром и наркобароном.
Почему-то я подумал, что именно к нему пошёл Григорий. Как потом оказалось — я был прав.
Совпадение? Не думаю.
Шефу о своих догадках и об этой истории я ничего не сказал. Не хотел расстраивать. Он любил надувать щёки, наливаясь значимостью. Поэтому чрезмерная откровенность была ни к чему.
В тот день Гриша взял у Жоха крупную сумму в долг. Имея горький опыт в подобных историях, Жох подстраховался: Григорий помог ему взять в аренду одно государственное предприятие. Деньги при этом пошли не как взятка должностному лицу, а как заём.
Настроение у Григория в тот день было отличное. Я отвёз его на улицу Марата и помог занести в квартиру тяжёлую сумку, с которой шеф вышел от Жоха. Когда я её тащил, подумал: внутри — гиря двадцать четыре килограмма.
Оказавшись дома, шеф быстро меня отпустил, закрывшись на все замки. Я поехал на тренировку, а вечером меня ждала амурная встреча.
Эротическая дружба
Я не был святым отцом — тестостерон в норме. Жениться не собирался, но это не мешало амурным историям.
Когда я устроился к Григорию, ко мне стала заезжать бывшая одноклассница. Та самая, в которую когда-то был влюблён мой друг Ваня. Марина появилась неожиданно. Мы случайно встретились. А может, и не случайно.
Я выходил из спортзала, она шла навстречу.
— Привет, — сказала. — Ты что здесь делаешь?
— С тренировки, домой.
— Слушай, Витёк, подвези, если по пути. Ты где живёшь?
Я назвал адрес.
— Вот туда мне и надо! — обрадовалась она. — Подвези, по дороге поболтаем! Вспомним что-то. Мне давно хотелось тебя кое о чём спросить!
Я был свободен, и меня вполне устраивало, что дорогу скрасит беседа с симпатичной попутчицей.
Когда Марина рассталась с Ваней, она стала гулять с Теймуразом. Хотелось крутого парня — она своё получила. Слышал, он не только дарил ей цветы, но иногда и поколачивал. Она его реально боялась. После школы я тренировался с этим её любовником в одной команде. Как-то он хвастался в раздевалке, что ходили в ресторан вчетвером: он с Мариной и наша общая знакомая Люба со своим парнем-тяжелоатлетом. Натанцевались, напились, а потом ночевали в одной квартире.
Теймураз подробно рассказывал товарищам, что Марине всю ночь не давал спать, а тяжелоатлет сделал один подход к своему «снаряду», взял вес и захрапел. Утром Люба его спрашивает:
— Теймураз, откуда у тебя столько энергии? Мой Валера такой сильный, а не может столько.
— Потому что, Любонька, — ответил боксёр, — он же штангист. Ему надо один раз вес взять, а боксёру — быть выносливым, чтобы двенадцать раундов долбить.
Он так с чувством, с расстановкой делал акцент на слове «долбить», будто без этого никто не поймёт его двусмысленной шутки.
Я его не очень любил. Особенно хвастовство.
Марина села на переднее сиденье, пристегнулась и спросила:
— Витя, мне Ваня рассказывал, что ты отговаривал его со мной встречаться и советовал, чтобы он меня первый бросил. Кстати, он жалел, что тебя не послушался.
— Ты считаешь, я ему плохой совет дал?
— По ходу, ему вообще ничьи советы не нужны. Он просил меня никому не говорить, но от тебя, как от друга, у него наверняка нет тайн. Знаешь, что он мне рассказал? Он предсказывает будущее. Я подумала, что он интересничает, но он заранее рассказал, что у нас с Теймуразом произойдёт. И всё сбылось.
Тут Марина изложила мне слегка изменённую и приукрашенную этим фантазёром историю про волшебные страницы в таинственной пещере. Ваня оказался не просто болтуном, а воришкой. Я был шокирован, но виду не подал.
— Так ты подчинилась Ваниным предсказаниям и рассталась с Теймуразом? — с наигранным удивлением спросил я.
— Да, уже давно! И сейчас свободна!
Сказав это, она так на меня посмотрела… Не знаю, что значил этот взгляд. Может, хотела прочитать мои мысли и узнать, насколько я рад её свободе.
— Скажи, а у тебя кто-то есть сейчас?
Она слегка застеснялась. Мне даже показалось, щёки покрылись румянцем.
С выпускного она стала ещё привлекательнее. Я чувствовал: она играет со мной. Но играет по-взрослому — не для веселья.
В тот вечер она доигралась — и мы оказались в моей постели. Как я понял, ей очень нравятся боксёры. За выносливость и спортивную фигуру.
Куда она ехала в тот день, я так и не понял. Утром быстро собралась и исчезла. С тех пор Марина иногда приезжала ко мне погостить — на вечер или на ночь. Наша эротическая дружба без обязательств и лишних церемоний меня вполне устраивала.
Витютень
Этой ночью во сне дорога привела меня к кузнице — к той, что боялся потерять навсегда. Тропинка, чаща, скала — всё было на месте. На крыше сидел пепельно-сизый витютень, и его круглый жёлтый глаз с чёрной точкой зрачка смотрел на меня, не моргая. Его появление всегда означало одно: дверь откроется шире, видения станут ярче и продлятся дольше.
Я прошёл мимо наковальни, вдыхая знакомые запахи, и подошёл ко входу в пещеру. Дверь была распахнута, на полу лежала старая медвежья шкура. Голубь влетел следом и уселся на притолоку, словно приглашая войти. Из темноты, тёплой и влажной, тянуло углём, металлом и старым пергаментом. На столе, рядом с Книгой, горела толстая восковая свеча. Сам сумрак будто пульсировал, втягивая меня вглубь, к мерцающему свету.
Книга лежала раскрытой. Букв на пергаменте не было — страница дышала, и в её мерцающей глубине проступали картины, словно на дне колодца.
Сначала Теймураз. Раздетый по пояс, весь в тюремных наколках: купола, кресты. Губы его шевелились беззвучно, обращаясь к бесформенной тени — тому, кто, я знал, был уже мёртв. Потом волной накатил хриплый голос:
— Юра, что там с Катей? Она думает долги отрабатывать?
И следом — раболепный хохот. Их прорезал голос Кати. Чистый, но от пронизывавшего его страха стыла кровь.
Пламя свечи дрогнуло от сквозняка, и в тёмном зеркале страницы возникло моё отражение. Я замер, пытаясь разглядеть, что шевелится в глубине, у меня за спиной. В тот же миг я почувствовал движение воздуха. Кто-то приближался. Обернуться я не мог — тело не слушалось, скованное сонным оцепенением. Прямо за спиной послышалось тяжёлое, хриплое дыхание. Кто-то был уже совсем близко. Я вгляделся в страницу и увидел за своим отражением старуху в белой косынке.
И тут на плечо легла ледяная рука. Холод пронзил до самого сердца. Только почувствовав это прикосновение, я понял: старуха, которую я вижу в Книге, стоит прямо за мной.
Из её груди вырвался хрип — будто из лёгких выходил последний воздух. Она приблизила рот к моему уху. Её губы в отражении шевельнулись.
— Витя, я Евгения Ивановна, бабушка Катина. Пришла предупредить. У вас беда. Теймураз нашёл Катеньку. Деньги хочет получить. Запомни: внучка моя ангел и красавица, поэтому бесы так и шастают возле неё. Её похотливая мать, Елена «прекрасная»… — На лице старухи мелькнула брезгливая гримаса. — …своим примером, своими генами наградила её этим пороком бесовским. Предостерегаю. С Катей тебе… Не смей к ней прикасаться. Ей в церковь ходить, молиться. А иначе пропадёт глупая…
Я будто попал в невидимую паутину и не мог пошевелиться. Из её рта распространялся могильный смрад — тяжёлый, тошнотворный. Я попытался что-то сказать.
— Молчи! — пальцы впились в плечо так, что я едва не вскрикнул. — Слушай! Времени нет! Марину к тебе прислал Теймураз. Не верь никому! И запомни: держись от Жоха подальше. Время моё истекло. Доверься мне — избежишь беды. Если не спасёшь Катю… увидимся очень скоро…
Пальцы разжались. Её затрясло, и, растворяясь в темноте, она прохрипела:
— Как всё кончится — сразу уезжай! Прощай…
Страница потемнела. Голубь у входа зашумел крыльями и закурлыкал: «Кру-куу-ку-кук».
Я проснулся.
При чём здесь Жох? Что за интрига у Марины?
Сумбур из вопросов взбодрил лучше любого кофе.
И тут позвонил телефон.
Шеф попросил отвезти Катю в бассейн.
Скелеты в шкафу
Мне нужно было разложить вопросы по полочкам.
Поговорить с Катей — узнать, кто такая Евгения Ивановна. Какие были у Кати дела были с бандитами и Теймуразом. Зачем они её нашли? Разобраться, каким боком в этой истории с Катей может участвовать Марина.
С женой шефа можно поговорить в любой момент — когда повезу в бассейн или обратно. Вопрос деликатный, надо продумать, что спрашивать.
Сложнее с Мариной. Надо собрать информацию. Странно она нарисовалась в моей биографии. Ничего о себе не рассказывала. Интересовалась, где я работаю, и спрашивала про девушку, которую видела со мной в машине. Ревновала? Может, простое любопытство?
Не похоже.
И тут я вспомнил про Ивана.
Он же всегда всё и про всех знает. Давно не общались — наверно, пришло время наверстать. Почему-то Марина спрашивала, когда я его видел и общаемся ли мы. При этом заметила:
— Ване лучше не звони. Он сейчас в печали. Жена бросила, запил. Пьяный такой душный — невозможно разговаривать. Мне пришлось номер сменить, чтобы не доставал.
Я ответил равнодушно:
— Год назад виделись случайно. Телефона даже нет.
Но адрес Ивана я помнил.
Пришло время навестить.
А сейчас — работа.
Я везу Катю плавать. Решил не ждать окончания тренировки — бросил пробный мяч перед тем, как она вышла из машины. Сказал как бы между прочим:
— Катя, ты должна Теймуразу денег?
— Какому Теймуразу? — будто не сразу поняв вопрос, переспросила она.
— Который тебя нашёл.
Я ещё не успел произнести фразу, как Катя начала быстро меняться в лице.
Сначала удивление.
Потом испуг.
А потом она покраснела — и захлопнула уже открытую было дверь. Откинулась назад на сиденье и стала негромко говорить:
— Я себя что-то плохо чувствую. Не пойду сегодня плавать. Про что ты хотел узнать? Откуда ты знаешь? Что тебе нужно?!
В глазах у неё появились слёзы. И сквозь мокрые ресницы на меня смотрела маленькая испуганная девочка.
Какой же я дурак. Не зная броду, полез в воду.
Что теперь делать? Если об этой сцене узнает шеф — финал моей карьеры будет быстрым. Но, похоже, у Кати есть страшная тайна из прошлого. И возможно, Гриша в неё не посвящён.
Чтобы разрядить обстановку, решил перевести разговор:
— Если не хочешь плавать, куда тебя отвезти?
Мы сидели в машине возле бассейна. Тишина — как в вакууме. Она не смотрела на меня, пальцы теребили прядь волос.
— Ты же никому… ничего не скажешь? — голос тонкий, как лезвие. — Ты же понимаешь, это всё в прошлом. Это было давно.
Она смотрела внимательно — будто пыталась просчитать мои мысли. Потом перешла на деловой тон:
— Что ты хочешь за своё молчание? Поехать со мной на дачу?
— Я не собираюсь ничего говорить, — ответил я спокойно. — Не моё дело. Да я и не знаю ничего. Недоразумение.
Пауза.
Она кивнула, но не расслабилась. В молчании зрело что-то нехорошее. Потом повернулась, взгляд скользнул по мне — оценивающе, будто прикидывала, гожусь ли я…
Моя версия её мыслей мне не понравилась.
— Я могла бы быть тебе… очень благодарна, — произнесла она с напускной игривостью. — Я знаю, ты одинокий мужчина… У тебя ведь нет женщины…
Это был не намёк. Приглашение.
У меня не было сомнений: ей хотелось простого, животного тепла и молодого здорового тела. Но признаться в этом — даже самой себе — не могла. Пыталась скрыть желание и изобразить, что у неё исключительно практические соображения.
Пристально глядя в глаза, она прошептала:
— У нас на двоих должна появиться ещё одна тайна.
— Мне не нужна такая жертва, — сказал я прямо. — Я умею держать язык за зубами. Обещаю, ты можешь не волноваться.
На её лице мелькнула гримаса — что-то между обидой, презрением и дикой, унизительной досадой. Она отвернулась к окну. Мне показалось, она готова меня убить, лишь бы избежать огласки. Я решил не давать ей повода.
— Какой же ты… чистоплюй, — прошептала она с такой ледяной интонацией, что стало ясно: в этот миг её страх окончательно переродился в ненависть.
Я не принял предложение — значит, отверг и унизил её. Как женщину. Теперь я был для неё не просто свидетелем, а живым укором. Человеком, который видел её слабость и не захотел ею воспользоваться.
А такое гражданки обычно не прощают.
Но я не добился цели. Мне нужно было понять, почему к Кате наш общий знакомый проявляет такой нездоровый интерес. Поэтому я продолжил:
— Катя, я реально хочу тебе помочь. Мне не нужны лишние подробности. Сейчас тебе угрожает опасность. И ниточка тянется из прошлого. Теймураз… что ему от тебя нужно?
— Если ты такой умный, то наверно знаешь, что этот бандит в прошлой жизни попил у меня крови. Я его ненавижу. Мне реально страшно, и я не хочу, чтобы муж знал об этой истории. Они меня нашли здесь и опять будут преследовать. Тебе муж платит зарплату — и это твоя работа, нас защищать. Но я умоляю: если ты что-то знаешь, не говори ничего Григорию. Его это расстроит.
Она замолчала и уставилась на меня в упор:
— А что? Что ты знаешь? Говори!
— Что я знаю, даже тебе не могу сказать. И тебе это не нужно. А вот мне, чтобы я лучше работал, неплохо бы узнать, что происходит.
Катя закрыла глаза, откинулась на подголовник и тихо сказала:
— Вези меня домой. Мне очень плохо. Я подумаю. А пока ничего больше не говори.
Началось
Несколько дней прошло без тревог и я уже стал было подумывать, что у меня паранойя. Катя тоже успокоилась и, как потом оказалось, несмотря на свои страхи, позволяла себе поразительную беспечность.
Если шеф вызывал меня в офис, она могла без охраны выскочить по своим «срочным» делам. Такую смелость можно объяснить только глупостью. А может верой в ангела хранителя.
Результат не заставил ждать.
Через пару дней, когда Катя выходила из парикмахерской, её ограбили. Небольшого роста паренёк, пробегая мимо, вырвал у неё из рук сумку и скрылся. В сумке — документы, банковские карты, водительские права, ключи от квартиры.
Катя вызвала полицию. Заявление приняли. Потом позвонила мне.
Я отвёз её домой, вызвал мастера менять замки. У них стояла тревожная кнопка — после нажатия приезжала группа захвата. Дома Катя могла чувствовать себя в безопасности.
Я предупредил: никому не открывать. Даже работникам полиции. Если кто-то подозрительный — сразу кнопку. Задержат, установят личность — это умерит пыл преступников.
Катя слушала внимательно.
Я был уверен: в нужный момент она сделает так, как я сказал.
Замки поменяли. Я поехал за шефом.
Катя позвонила — радостным голосом сообщила, что ей звонил участковый и сейчас вернут документы.
— Никому дверь не открывай, — сказал я сразу. — Это могут быть переодетые бандиты.
Может, у меня паранойя. Но лучше пусть Катюша из-за ложной тревоги выпьет лишнюю таблетку, чем попадёт в лапы к упырям.
Её накрыло так, что она расплакалась. В этот момент в машину сел шеф, и мы помчались домой. Катя позвонила ему и, всхлипывая, всё рассказывала. Он смотрел на меня с неодобрением, вылупив глаза, — всем видом показывал, что вот-вот лопнет от возмущения.
— Катя, ты не бойся ничего, — сказал он в трубку. — Мне позвонил Евгений, полиция задержала преступников. Сейчас тебе вернут документы, надо будет поехать на опознание. У тебя под рукой тревожная кнопка. Наша квартира — как крепость.
И тут в динамике мы услышали звонок в дверь. Катя посмотрела в глазок:
— Это наряд полиции с участковым.
— Ты помнишь нашего участкового? Не волнуйся. Что они хотят?
Шеф сидел, надувшись пузырём, лицо красное от ярости. А в трубке Катя, всхлипывая, бубнила что-то про участкового у двери.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Тот самый внутренний переключатель, который срабатывает, когда Фортуна шепчет: «Сейчас или никогда».
Я нарушил субординацию. Резким движением вырвал у него телефон из влажной, налитой жиром ладони и крикнул в трубку, перекрывая её голос:
— Катя! Нажимай кнопку! Сейчас же! Вызывай группу!
В трубке раздался испуганный визг:
— Виктор, я же уже вызвала полицию!
Я вернул аппарат шефу. Аккуратно положил на бархатный подлокотник. Сел прямо, уставился вперёд на дорогу — будто только что поправил зеркало заднего вида, а не переступил последнюю черту в отношениях с работодателем.
Пусть увольняет хоть сейчас. Я поступил как должен. Если бы волки вошли в овчарню — а они вот-вот могли, — я бы потом не смог себе в глаза смотреть. Не перед шефом оправдываться — перед самим собой. А это куда важнее любой зарплаты.
В салоне повисла густая, звенящая тишина. Шеф даже не дышал — будто застыл в ожидании конца света.
И тут из динамика раздался голос Кати. Звонкий, чистый, с ноткой невероятного удивления и облегчения:
— Гриша… Они услышали, что я вызвала полицию, и убежали! Слышишь? Убежали!
Да, они убежали. Их должны были схватить, если бы Катя вела себя как я сказал. Но моё руководство со своим авторитетом вмешалось и смешало карты. Козыри были уже не у меня. Григорий Алексеевич, Катя и тем более Евгений вышли из игры. Все козыри остались у бандитов, а у меня на руках — скверная карта. Надежда только на то, что из колоды придёт нужная масть.
Я оказался в числе игроков с того самого момента, когда встретился глазами с Теймуразом.
Долго ждать не пришлось.
Визит в гараж
На следующий день карты легли на стол. Они нашли меня в гараже — я мыл «Судзуки». Вошли молча. Поликарп шёл впереди.
Кличка «Гризли», под которой я его знал, подходила ему больше. Но и это новое имя вряд ли было настоящим.
Пахло потом, дешёвым табаком и той особой, звериной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших брать то, что хотят.
Поликарп говорил тихо, почти отечески:
— Не надо становиться у нас на пути, Виктор. Ты человек умный. Сильный. С такими можно договариваться. Поступи умно — получишь долю. Сделаешь неправильный выбор… подумай, что будет тогда.
Теймураз молча щёлкал суставами. Его взгляд скользил по машине — будто оценивал, сколько за неё можно выручить.
— Долю с чего? — спросил я, хотя ответ знал.
— С твоего шефа. — Поликарп улыбнулся, и в его глазах мелькнула ленинская искорка. — Мы не работяг потрошить собираемся. Это экспроприация экспроприаторов. Тех, из-за кого в богатой стране люди в дерьме сидят. Мы, — он сделал паузу для весомости и показал свои могучие ладони, — вернём богатства в мозолистые руки.
Я смотрел на его руки. Большие, сбитые, с мозолями от штанги. На руки Теймураза — такие же.
И понял: эти ребята — такие же, как Григорий Алексеевич. Только примитивнее. Гриша ворует миллионами, прикрываясь крестами и молитвами. Эти вырывают барсетки и «доят» тех, кто украл больше них. Разница не в морали — в масштабе и оправдании. Шеф замаливает грехи у Бога, они тоже с крестами на груди. Суть одна: взять чужое. А ловкий ум и гибкая совесть подберут нужные слова.
— Я не судья, — сказал я. — И не палач. И не вор.
— Жаль, — искренне сокрушился Поликарп. — Дело верное и правильное.
Мы не договорились.
На прощание Теймураз, проходя мимо, хлопнул меня по плечу. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. От него пахло табачным перегаром и злобой:
— Брала кайф в долг. Пусть передком отрабатывает. Она такая сладкая! Да ты знаешь! Сам-то прёшь её? Передавай привет, пусть готовится…
Я, пользуясь моментом, решил уточнить:
— Сколько она должна?
Он не удостоил ответом. Сплюнул и, уходя, бросил через плечо:
— Красивая у тебя улыбка… Пока зубы есть.
Они ушли.
Я стоял возле чистой машины, как мишень.
Привкус железа
И тут меня накрыло.
Знакомый, до боли острый запах — раскалённого металла, старого угля, влажного камня. Запах кузни. Он ворвался в ноздри из ниоткуда, как внезапная вспышка памяти. Сердце ёкнуло от предчувствия.
Пророчество.
Слова Теймураза были не просто угрозой. Это был точный, выпущенный в мир прогноз — как пуля из снайперской винтовки. Только вот за чьи зубы мне предстояло беспокоиться?
Странное, почти необъяснимое спокойствие разлилось по жилам. Угроза будет исполнена. Формула произнесена, механизм запущен. Но тревога, что гвоздём сидела в груди с момента той встречи на Северном проспекте, — отпустила.
Приговор вынесен не мне.
Спокойствие и уверенность не отменяли того факта, что работать на эту семью стало небезопасно. Силы, действовавшие против шефа, теперь видели во мне врага. Они наверняка слышали, как Катя кричала в телефон моё имя, когда они в форме полицейских стояли у её двери. Их угроза — не шутка. Это приговор.
Я был уверен: приговор уже вынесен. Глупо ждать, когда его приведут в исполнение. Сразу на пролом они не пойдут. Их личности уже установлены, они затаятся до времени.
Я погрузился в размышления и не находил правильного решения. Уволиться сейчас — трусливый побег. Остаться в команде, где нет доверия, — противно.
Но я знал: правильное решение уже есть. И я его узнаю.
Как мне быть, в газетах не напишут и по телевизору не покажут. Зато я увидел короткую сводку криминальных новостей.
Убит криминальный авторитет, которого я знал под кличкой Жох. Выстрел из снайперской винтовки с большого расстояния — прямо у него дома, когда он выглядывал из окна. В ленте новостей я чётко увидел дом и подъезд, куда я привозил шефу тяжёлую чёрную сумку.
________________________________________
На работе началась суета. Шефа и Катю я отвёз на дачу. Там их ждал Евгений и увёз на другой машине — как мне сказали, в Лаппеенранту. Мне поручили ждать их на даче. Предложили располагаться поудобнее и ни в чём себе не отказывать. Оставили денег на продукты на неделю.
Я, с разрешения Григория, растопил баню.
Вечером, когда в парной я старательно обрабатывал себя берёзовым веником, на мобильный звонила Марина. Десять пропущенных. Я перезвонил — телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.
С того момента она потерялась.
Шеф позвонил через три дня. Сказал: мой отпуск окончен, завтра ждёт на работе. Они уже были в городе.
Я там уже успел заскучать. Мне не терпелось вернуться. Я планировал найти Ивана и поговорить по душам.
На ловца, как говорится, и зверь бежит. Только я сел за руль, как позвонил Ваня Воронов. Попросил приехать. Сказал, что ему очень плохо — бросила жена, и он умрёт, если не найдёт, с кем поговорить.
Я очень быстро добрался из Лосево до центра. Через два часа уже звонил в квартиру писателя.
Мне не терпелось разузнать про Марину. Может, она тоже Теймуразу должна отрабатывать…
А ещё мне самому нужно было выговориться. Когда Ваня узнает о моих проблемах, поймёт: у него в жизни — тишь да гладь.
Исповедь пьяному другу
Я даже представить не мог, как легко эта встреча разрубит тот гордиев узел, что затягивался вокруг моей шеи.
Ваня оказался подходящим психотерапевтом. Он любит не только рассказывать, но и слушать увлекательные истории. Он же писатель.
Выговориться надо было до дна. Я выложил ему всё: про Теймураза, про панику Кати, про то, как вырвал телефон у шефа. Про наше предприятие и «экономию бюджета».
Ваня был слегка под мухой и слушал с удовольствием. Моя история выдавила его личную тоску, и он переключил на неё всё внимание. Потом достал початую бутылку армянского коньяка и предложил накатить. Я отказался. Он, понимая, что я за рулём, не настаивал. Выпил большим глотком целый бокал и махнул рукой:
— Витя, пошли этих зажиревших, чванливых дураков подальше. Как говорит один наш общий знакомый, Андрей: «Деньги — это ещё не вся жизнь».
Тогда я рассказал ему тот давний эпизод, когда попытался достучаться до шефа через культуру. Сказал ему как-то:
— Европейская цивилизация выросла из античности. Древний Рим, Греция, их философия, архитектура… Да мы живём в культурной среде, созданной ими. Вот вы родились в январе. При Юлии Цезаре начало года стали считать с этого месяца. Он назван в честь двуликого бога Януса, который одним лицом смотрит в прошлый год, а другим…
У шефа на лице проступило то самое выражение — высокомерное, туповатое, за которое в иной компании дают по зубам. Не дослушав, он выпалил:
— Янус… анус!
Я не поверил своим ушам. Переспросил:
— Вы не считаете, что это оскорбление чувств верующих?
Так он и поверил: «Янус-анус».
В этот момент глаза у писателя блестели, как стекло на солнце. Отправив в мою сторону солнечных зайчиков, он изрёк:
— Витя, я тебя не узнаю. Надо было ему в печень дать, чтобы покривлялся. Ты же знаешь, это самое разлюбезное дело.
После этой фразы я понял: Иван дошёл до нужной кондиции, когда мозг из реальности уходит в автономное плавание. Алкоголь делал его фантазию ослепительно яркой, и он этим наслаждался — как ребёнок новой игрушкой.
Алаверды
________________________________________
Алаверды
Известно: если с кем-то делишься наболевшим, можешь вызвать ответную реакцию.
Ваня — из тех, кто и без прелюдии готов излить мне душу. А тут я ему ещё и тему подкинул.
Марина.
Вот ключик к интересной беседе.
Когда Иван услышал, что Марина пропала со связи, мне показалось — у него дёрнулось левое веко. Он даже сделал жест: поднял руку, будто собираясь прервать меня и вставить свои пять копеек.
Я уловил: есть у него, что сказать.
________________________________________
Он предложил мне чаю и пошёл на кухню заваривать. Я понял: решил сделать паузу, собраться с мыслями, чтобы красиво изложить.
А я пока сидел в его комнате. Не похоже было, что хозяин квартиры — пьющий графоман. Идеальный порядок. Даже пыли не видно. Или его утешает милая хозяюшка, или он не так уж часто прикладывается к бутылке.
Ваня заварил чай с бергамотом — аромат распространился по квартире. Поставил на журнальный столик китайский заварник и две большие пиалы. Налил мне и похвалил:
— Это лучший чай, который ты когда-либо пробовал. Оцени и возрадуйся.
Говорил пафосно — будто тренировался перед выступлением. Потом налил себе и добавил коньяк.
Он втянул ноздрями пары из пиалы, сделал большой глоток и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Одетый в красивую, аляповатую рубашку, он совершил этот показательный и, по-видимому, привычный ритуал сибарита. По его покрасневшему лицу разлился дополнительный алый оттенок.
Он был готов к выступлению и начал:
— Марина… Прежде всего, это забытое прошлое. Она живёт в параллельном мире, с которым нам с тобой не надо никогда пересекаться!
А потом выдал. В красках, в деталях, со всеми подробностями выложил всё, что вспомнил про мою ночную фею.
Я принял на веру: Марина — нимфоманка, проститутка и подружка Теймураза. Работает с бандитами. Соня — золотая ручка, современная версия.
Был один парень, охранник на складе оргтехники. Имел несчастье распустить слюни перед её прелестями. Она приходила к нему на работу и — ах, зачем же, зачем! — позволяла себя целовать. Но ничего большего. А потом выманила с рабочего места на квартиру, где у них и случилось.
— Утром, — сказал Ваня и стал смеяться так, что покраснел весь и слёзы потекли, — этого парня на работе очень ругали. Со склада вынесли всё на сотни тысяч баксов!
Он отдышался, вытер слёзы и посмотрел на меня уже серьёзно:
— Но это не главная новость. Ты не вставай, когда будешь слушать, а то упадёшь.
Я ждал.
— Марина приезжала ко мне. Была вся на измене. Я её такой испуганной никогда не видел. Убили какого-то воротилу из их бизнеса — у которого Поликарп хранил в сейфе общак. Когда Поликарп добрался до сейфа, оказалось, что он пустой. Теперь он подозревает всех, кто был в теме. Теймураз — первый под подозрением. А так как Марина его маруха, то и она под напугана до смерти.
Он сделал паузу, глотнул чаю.
— Поликарп — он из тех, кто сначала оторвёт яйца, а потом будет смотреть, квадратные они или нет. Наша дама дала мне твой номер. Сказала, что тебя тоже видели — как ты с кем-то из квартиры Жоха выходил. И очень просила: если её будут спрашивать, то она неделю назад уехала к бабушке в Башкирию.
Пока мы общались, он прикончил коньяк. Пустая бутылка каталась по полу под столом.
Я понял: дальше разговаривать нет смысла.
Попрощался.
Литературная казнь
Когда мы расставались, он уже твёрдо стоял на своём:
— Поверь, друг, ты правильно сделал, что рассказал мне всё. Я знаю, что надо делать. Считай, я уже закрыл твой гештальт. Нечего на жуликов работать. Я тебе помогу. Они тебя ещё запомнят. Твоё имя будет вызывать у них… красочные воспоминания.
Я не говорил, что собираюсь увольняться. Но остановить поток фантазии моего друга было невозможно. Он уже оседлал Пегаса и скакал во весь опор. У меня была лишь слабая надежда, что при его увлечении коньяком он не скоро пересядет с этого мифологического скакуна на «белую лошадь». До белой горячки, слава богу, было ещё далеко.
К сожалению — а может, и к счастью, — мой дар предвидения не мог угнаться за разгорячённой фантазией писателя-пьяницы.
А наутро меня ждала слава.
Оказалось, Иван за ночь написал рассказ под названием «Гриша в царстве Аида» и сделал рассылку по электронной почте — во все мыслимые и немыслимые адреса.
На беду, я как-то дал ему визитку своего босса. Там были и личный ящик Григория Алексеевича, и адрес секретаря.
Гриша в царстве Аида
Писатель Иван Воронов:
«Гриша, это тебе от Кассандры. Читай, пока не уплыл. Посвящается всем двуличным святцам. Привет из Аида».
— Вот ты удивишься, когда окажешься в лодке Харона, — говорил Виктор, и его зубы неприятно блеснули в свете фар встречных машин. — Поплывёшь по чёрной воде Стикса прямо в царство Аида. Может, Эриннии уже сплели твою участь. Может, сейчас сидят где-то в этой темноте и точат ножи.
Он говорил спокойно, даже весело — будто рассказывал анекдот. Но в голосе звенела та самая интонация, от которой у Григория Алексеевича зубы сводило.
— Только не кануть бы в Лету, — продолжал Виктор. — Попал туда — и нет тебя. Ни воспоминаний, ни следа. Всё, точка.
Григорий Алексеевич крепче сжал руль, костяшки побелели. Машина неслась сквозь туманную ночь, и дорога то и дело расплывалась — будто это уже не асфальт, а мутная гладь той самой реки.
Он, как всегда, перекрестился, садясь за руль. Тыкал в себя пальцами, бормоча свои заученные три слова, будто от них что-то зависит. А может, и зависело. От размера последнего пожертвования батюшке. Отгонял бесов весь день, как мог. Но ощущение было такое, будто они всё равно увязались за ним — назойливые и злые, как комары в июльскую ночь.
— Опасно с тобой ездить, — не унимался Виктор. — Ты их крестом гонишь, а они не исчезают. Они на меня перекинутся!
Григорий Алексеевич чуть сильнее надавил на газ. Двигатель заурчал, стрелка спидометра поползла вверх. Иконки на панели подрагивали, отражая блики фар. Он весь день был «правильным»: жертвовал, молился, свечи ставил. И всё равно внутри — липкий холод. Будто за ним и правда следят.
А Виктор всё говорил. Ему явно нравился звук собственного голоса.
— Ты хоть и крестишься, но знай: бог бережёт бережёного. Не гони так, в такой туман, — сказал он с той самодовольной улыбкой, которую Григорий Алексеевич ненавидел всем нутром.
В этот момент он поймал себя на мысли: если бы рядом вместо Виктора сидел молчаливый пассажир — хоть сам Харон с веслом — было бы легче.
Злиться он не хотел, но обстоятельства вынуждали. Григорий Алексеевич снова осенил себя крестом и, как назло, прибавил скорость. В такие минуты казалось — легче угробить машину, чем терпеть бредни этого еретика.
Виктор развлекался вовсю. Глаза его блестели, голос лился с пафосом сказочника:
— Ночь. А значит, Геката уже вышла из своего царства вместе со свитой. Сейчас они бродят по земле, ищут путников… таких, как мы. — Он сделал паузу и улыбнулся. — И мы можем оказаться на их пути.
Григорий Алексеевич резко бросил:
— Увидим — сразу тебя отдам. Пусть твои подружки разберутся.
Но Виктор словно не слышал. Голос его звучал мягко, как у школьного учителя, объясняющего азбуку:
— В свите Гекаты есть Эмпуса. На первый взгляд — прекрасная женщина. Только мало кто сразу замечает её ослиные ноги.
— У тебя ослиная голова, — сквозь зубы процедил Григорий Алексеевич. — Замолчи хоть на минуту.
Виктор не обиделся, напротив — ещё ближе наклонился. Его глаза блестели, и от этого блеска Григорию Алексеевичу стало не по себе.
— Я ведь часто предсказываю события, и ты это знаешь. Слушай внимательно: Эмпуса заманивает мужчин в уединённые места. Сначала выпивает кровь. Потом ест плоть. Целиком. Даже душу. Танат уже не в силах её вырвать, понимаешь? Никто и никогда не узнает, куда исчезла её жертва. Лучше уж кануть в Лету, чем попасть к ней.
У Гриши внутри похолодело. Он сделал вид, что сосредоточился на дороге, но каждое слово Виктора липло к коже.
И вдруг — свет фар ударил в туман.
Фигура.
У обочины стояла девушка. Стройная, с поднятой рукой — жест доверчивый, почти детский. Волосы вспыхнули золотым сиянием, как купола в закатном солнце. Лицо — непорочное, чистое, будто у сошедшей с иконы Сикстинской мадонны.
Григорий Алексеевич машинально сбросил скорость. Колёса шуршали по мокрому асфальту. И только тогда он заметил: на обочине — тёмные отпечатки не туфелек, а копыт.
Девушка стояла неподвижно, но в тот же миг ему показалось, будто она приблизилась. Словно туман сам подталкивал её вперёд, под колёса. Он ударил по тормозам. Педаль ушла в пол вяло, как в мокрый мох. Машина будто сама юзом потянулась навстречу фигуре.
Виктор вдруг замолчал. Его рот остался приоткрыт, глаза застыли — и Григорий Алексеевич понял, что тот тоже поражён.
Девушка подняла голову. Лицо её всё ещё было ангельским, но уголки губ дёрнулись, сложившись в слишком широкую, слишком медленную улыбку. В этот миг он заметил: у неё глаза разного цвета. Один — небесно-голубой. Другой — мутный, белёсый, словно у мертвеца.
Она улыбнулась Катиной улыбкой. Это была жутковатая пародия.
— Не останавливайся, — прохрипел Виктор неожиданно чужим голосом, низким, надтреснутым. — Только не останавливайся.
Но машина уже катилась медленнее, будто колёса завязли в густой глине. Туман вокруг стал гуще, почти осязаемым. И Григорий Алексеевич увидел, как из белой пелены тянутся к машине тонкие тени, словно щупальца.
Девушка сделала шаг. На мокром асфальте чётко звякнуло медное копыто. Она была уже совсем близко. Склонила голову набок. Её золотые волосы прилипли к лицу, как мокрые водоросли. Она медленно подняла руку и постучала по капоту костяшками пальцев. Три удара. Гулкие. Металлические.
Григорий Алексеевич закричал — коротко, хрипло. Но звук утонул в ватной тишине тумана.
Виктор сидел недвижимо. Лицо его было серым, глаза широко раскрыты от ужаса. Он беззвучно открывал и закрывал рот.
Девушка наклонилась. Её прекрасное лицо расплылось, черты задёргались, как в плохом телевизионном сигнале. Губы растянулись, обнажая зубы — больше похожие на гвозди, вбитые в челюсть.
И тогда Григорий Алексеевич заметил: из-под подола её платья выскользнула нога. Сначала — хрупкая, женская. А за ней — вторая. Покрытая шерстью, с раздвоенным, чёрным как смоль копытом.
Она подняла глаза. И тот, мёртвый, белёсый зрачок впервые дёрнулся, нацелившись прямо на него.
Григорий Алексеевич попытался надавить на газ — но педаль под ногой превратилась в холодный камень. Машина больше не слушалась.
Девушка шагнула к капоту, и её ладонь с хрустом вдавилась в металл. Кровавый след расплылся по краске, как ожог.
— Куку, Гриня! Ты уже остановился… — прошептала она, словно выдохнула ему прямо в лицо.
Трупный запах ударил в носоглотку, вызывая тошноту. Григорий Алексеевич не чувствовал пальцев, не слышал собственного дыхания. Потерял волю и не мог шевелиться.
Но вдруг — под ногой что-то дёрнулось. Педаль газа ожила, и машина, словно очнувшись от кошмара, рванула вперёд, с визгом разрывая шины о мокрый асфальт.
Это Виктор надавил на педаль.
Григорий Алексеевич вцепился в руль, чувствуя, как его трясёт мелкой дрожью. В зеркале заднего вида мелькнуло: белый туман смыкался вокруг страшной фигуры, как вода, поглотившая утопленницу.
— Поехали… быстрее… — шептал Виктор, не поднимая глаз.
Мотор взвыл, стрелка спидометра поползла вверх, и ночная трасса снова поглотила их в своей чёрной глотке.
Машина неслась вперёд, будто от чего-то убегала. Туман слипался комьями, дворники скрипели так, словно вот-вот сломаются. Григорий Алексеевич держал руль мёртвой хваткой.
Луна висела прямо над трассой. Огромная, жёлтая, ненормально яркая — как прожектор, как глаз, который следит. В её свете поля и редкие пролески выглядели неправдоподобно красивыми, почти игрушечными. И от этого становилось ещё страшнее.
И вдруг луна мигнула. На секунду он решил, что у него двоится в глазах от усталости. Но нет. Луна моргнула, как живое существо.
А потом взорвалась красным.
— Что за хрень?.. — выдохнул он.
Теперь это был не спутник Земли, а чудовищный светофор, висящий прямо над шоссе. Красный свет резал глаза, и казалось, он идёт не с неба, а изнутри черепа.
— Гарпии! — закричал Виктор. Его голос был высоким, почти детским. — Сбавляй!
И они появились. Влетели в машину, как дым, даже не задев стекло. Крылья били по салону, от каждого удара в воздухе появлялся сухой хлопок, будто лопалась бумага. Запах — пыльный, гнилой, словно в машину залетела стая ворон.
Их крики — боже, эти крики. Не визг и не смех, а что-то среднее. Словно радио поймало сразу сто каналов, и все они орали в унисон.
Григорий Алексеевич почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Сердце стучало так громко, что казалось — его услышат и они, эти женщины-птицы.
А потом — вспышка фар.
Белый свет ударил прямо в глаза, больно, до слёз. Машину повело, колёса сорвались с асфальта. Тело дёрнулось, руль вырвало из рук. Удар, скрежет, кувырок — и всё кончилось.
Когда он пришёл в себя, вокруг пахло пылью, бензином и чем-то ещё… сладким. Слишком сладким.
Григорий Алексеевич лежал в колючках. Только это не были колючки. Они двигались. Он увидел маленькие головы — змеиные, вытянутые, красные, в форме крошечных гробиков. И они жадно впивались в его кожу.
Сначала укус — резкий, жгучий. Потом противное чавканье. Они присасывались, хлюпали, и Григорий Алексеевич понял: сосут кровь. Он закричал — вышло тихо и жалобно. Каждое движение отдавалось новой болью. Колючки впивались глубже, и от них невозможно было оторваться.
Так, значит, это конец, — мелькнуло в голове. — Не от рака, не от старости. Просто какие-то чёртовы живые кусты. Вот и всё.
Страх был таким сильным, что перестал быть чувством — стал физическим спазмом в груди.
И тогда — хлопанье крыльев. Медленное, тяжёлое. Небо потемнело. Воздух стал ледяным, до ломоты в зубах. Он увидел его — Танат. Лицо скрыто, только крылья и тьма. Но Григорий Алексеевич почувствовал, как его выдёргивают наружу, будто кошелёк из кармана. Душа вырвалась —
и всё оборвалось.
Сон. Пустой, глубокий.
Когда он пришёл в себя, зрение давало мутную картинку. Всё вокруг плыло, словно под водой. Первая мысль была странной: гипноз. Потом — Гипнос… бог сна. Опять эта греческая ерунда. Виктор забил ему голову.
Туман не ушёл.
Он сел, моргая. Рядом был Виктор. Они сидели в лодке. Деревянной, старой, с облупившейся краской. Она плыла сама по себе по реке — чёрной, бесшумной. И впереди, в белой пелене, что-то ждало.
Берегов не было видно. Туман висел стеной, и казалось, лодка движется не по воде, а по молоку, разлитому бог знает кем. Влажный воздух лип к коже, в горле стояла сырая, мерзкая прохлада — словно он вдохнул саму реку.
На корме сидел старик. Он не грёб — просто обхватывал древко весла и смотрел в воду. Его лицо было неподвижным, каменным. Глаза — пустыми. Григорий Алексеевич поймал себя на мысли: так смотрят мёртвые.
Виктор рядом ухмылялся. Его рыжая физиономия казалась особенно наглой в этом белом мареве. Улыбка — самодовольная, до боли знакомая. У Гриши даже дёрнулась рука — захотелось чем-то тяжёлым вмазать, чтобы стереть с лица это выражение. Но он не мог пошевелиться.
И всё равно злость пульсировала внутри. Злость и… леденящая догадка. Куда их везут?
Харон. Аид. Персефона. Мы умерли?
Он бы рассмеялся от абсурдности мысли, но губы не слушались. И тут же — боль. Обжигающая, реальная. Царапины, оставленные той чёртовой ежевикой со змеиными головами, всё ещё горели. И звон в ушах — оглушающие крики гарпий будто впитались в череп и теперь звенели там, как заевший будильник.
Но такого не бывает. Не бывает!
А рядом — Виктор. Радостный, как школьник, решивший трудную задачу. Его глаза светились торжеством.
— Никогда нельзя быть до конца уверенным, — сказал он. Голос звучал так ясно, будто они сидели в баре за кружкой пива. — Человек всегда может ошибаться. И это прекрасно. Ошибки делают нас умнее.
Виктор говорил и говорил. Григорий Алексеевич слушал и думал: он радуется. Он в восторге от того, что ошибался. Что жизнь не заканчивается с последним ударом сердца. Ему нравится быть неправым. Чёртов умник.
А сам Григорий Алексеевич не мог даже двинуть пальцем. Тело будто исчезло. Остались только глаза и мозг, гудящий от вопросов.
Виктор продолжал:
— Ты помнишь, я говорил: никакой души нет. Удар по голове — и всё забыл. Вся жизнь вытерта, как школьная доска. Значит, души не существует. Но вот мы сидим. Сидим и помним. И значит… значит, я ошибался. — Он рассмеялся тихо, довольный, как ребёнок, которому вдруг показали, что чудеса бывают.
Лодка продолжала двигаться. Старик посмотрел на Гришу с презрением, беззлобно покрыл его русским матом и плюнул за борт. Виктору это пришлось по душе:
— Это потрясающе!
Григорий Алексеевич почувствовал, как внутри холод ползёт выше, подбираясь к сердцу. Виктор говорил про справедливость, про законы природы, про то, что ничего в мире не бывает случайным. И в каждом слове была уверенность. Даже радость.
А Григорий Алексеевич слушал — и понимал: эта радость страшнее любых гарпий. Это чистое злорадство.
Он предсказывал, что в царстве Аида его ждут позорные наказания за богохульство. За то, что он смеялся над античными богами.
Какое ещё царство Аида?! — пытался спорить с самим собой Григорий. — Душа отделяется от тела через три дня… а мы только что влетели в аварию!
Мысли метались, как загнанные мыши. Я ещё умираю. Всё это — картинка, которую рисует мозг. Видение. Бред.
Он попробовал перекреститься. По привычке. Для спасения. Но рука не слушалась. Будто её держала та же ежевика, только невидимая.
Виктор смотрел прямо на него, и взгляд был слишком внимательным, слишком живым. И улыбка — не его. Слишком злая. Слишком чужая.
— Гермес сам привёл нас сюда, — сказал Виктор с притворной ласковостью. — Я шёл рядом и поддерживал тебя, пока ты шатался, как пьяный. Харон не берёт деньги. Теперь он берёт покаяние. Кто лжёт или молчит — уходит в Стикс. Навсегда.
Виктор говорил легко, с удовольствием. Белые зубы вдруг стали кривыми и жёлтыми, и в этом смехе слышался хрип беса.
— Я рассказал Харону о тебе, Григорий Алексеевич, — добавил он, и глаза его блеснули. — Рассказал, как ты смеялся над богами. Как хохотал над подвигом Прометея. Ты своим языком себе приговор подписал.
Харон грязно выругался трёхэтажным матом и, втянув в себя сопли, громко отхаркнул — смачно плюнул в тёмные воды Стикса.
«Какая мерзость», — подумал Григорий и почувствовал подступившую тошноту.
— Это потрясающе! — засмеялся Виктор.
Он явно симпатизировал этому ужасному персонажу. Харон, вытерев рукавом сопли, уставился на Григория взглядом, полным ненависти.
— Античные боги не так жестоки, как твой, из ветхого завета, — продолжал Виктор. — Они весёлые и любят развлекаться. Мойры соткали твою судьбу. Атропос уже перерезала твою нить. Теперь ты должен принять. Смириться. Или сыграть для них — для всех твоих знакомых — роль еретика, которого казнят. Неужели не хочешь развлечь меня этим?
Он снова засмеялся, и в смехе было столько мерзости, что у Григория закололо сердце.
Он попытался дёрнуться. Поднять руку. Перевернуться.
И вдруг — получилось.
Он завалился на борт лодки, заглянул в чёрную воду и увидел лицо. Своё лицо. Огромные, выпученные глаза, жёлтые, мутные, облепленные мухами. Лицо не отражалось — оно лежало там, в грязи, возле перевёрнутой машины.
Вода пошла кругами, и из глубины поднялся голос Харона:
— Если хочешь воскреснуть, прыгай. Вернёшься в тело. Но помни: не всем это в радость. Эвридике повезло остаться здесь. Орфей оглянулся и боги не дали ему совершить ошибку.
А вот Лазарь воскрес — и горько сетовал, как тяжело умирать ещё раз. Дважды пришлось перевозить его к трону владыки. Подумай, человек. Ты этого хочешь?
Лодка качнулась. Туман стал гуще. Виктор наклонился ближе, и его лицо уже не было лицом — только пастью, полной кривых зубов.
И Григорий понял: настоящий ужас впереди.
Ему вовремя приносят утку, стирают бельё, делают все эти мерзкие бытовые мелочи, которые станут единственной памятью о нём — о том самом человеке, который вернулся из царства мёртвых. Вернулся, всё рассказал — и оказался в психушке.
А можно и не рассказывать…
Но что же делать? Погрузиться в глубину чёрной воды или ждать, что будет дальше?
Вопрос, от которого холодеет позвоночник.
Григорий Алексеевич вдруг вспомнил: Богу известно, что нам нужно, прежде нашего прошения. И он решил уповать на высшие силы.
Берег проплывал мимо, как запись на киноленте.
Лошади — десятки, сотни — налетели на стаю волков и, храпя, стали топтать их копытами. Потом из темноты донёсся визг: два ишака схватили зубами волчицу и начали трепать её, словно старую шкуру. Сцена была настолько дикой, что мозг отказывался верить.
«Такого не бывает», — почти вслух сказал себе Григорий.
Но здесь не действовали земные правила. Здесь было возможно всё. Он смотрел на Виктора, ожидая испуга, но тот был спокоен, как зритель на премьере.
Лодка приблизилась к ряду крестов. Они торчали из воды, как чёрные зубья, и на них были распяты тела. Не так, как на знакомых картинках — кто вниз головой, кто перекрученный, словно кукла. Стоны шли со всех сторон.
— Первое пристанище палачей-инквизиторов, — тихо пояснил Виктор. — Вон, Игнатий Лойола. Хозяин этого фрагмента.
И тут Григорий Алексеевич увидел огромную триеру. На корме — человек в золотых одеждах. Лицо его было увеличено, как в мерзкой голограмме: зловещее, сияющее самодовольством.
Григорий Алексеевич почувствовал, что может снова говорить. Он сжал зубы и молча продолжал смотреть, решив пока не выдавать себя.
Но тут же вспомнил: если вернулся голос, можно молиться.
«Отче наш…» — первое, что пришло в голову.
— Свидригайлов был прав, — сказал Виктор, будто читая мысли. — Здоровые не видят загробных жителей, привидений и духов. А больные и умирающие — да. Потому что сами одной ногой уже там.
Они увидели высокую фигуру с окровавленным топором в руках. Улыбка на забрызганном кровью лице не была счастливой. Это была застывшая маска — хищный оскал, обезумевший взгляд.
Они сразу узнали Поликарпа.
Оказывается, он говорил правду: его душа действительно нередко переселялась в царство мёртвых. Григорий Алексеевич раньше не верил — считал фантазией. Но теперь мог убедиться: никаких выдумок здесь не было. Именно здесь была настоящая реальность, скрытая иллюзией земной жизни.
Перед ними открылись картины, о которых Виктор уже слышал. Он с удовольствием показывал их Григорию, комментируя детали.
Поликарп своим страшным топором разделял на части служителей культа. Тех, кто при жизни расчленял святых на мощи и наживался на прихожанах, приносящих деньги за возможность приложиться к телу мучеников.
Очередь на казнь тянулась бесконечной рекой — как в мавзолей в эпоху развитого социализма. Жадность людская, как и поток кающихся грешников, не имела конца.
Поликарп работал в поте лица. Разрубал тела, заставлял приговорённых целовать окровавленные куски, прикладываться к ним, а потом выбрасывал плоть за борт. За этим следовала новая жертва.
Среди грешников Григорий Алексеевич мельком увидел упитанного человека в дорогом, но рваном костюме. Тот умолял о пощаде и судорожно пытался надеть нательный крестик. Григорий пригляделся — и с ужасом узнал в этом жалком существе самого себя.
Это был он. Испуганный, подавленный Гриша.
Тут к нему подошла пожилая, энергичная старушка.
— Фасовщица Прокопенко, — сказал Виктор и захихикал.
Та самая женщина-инвалид, которую недавно уволили обманом, вынудив подписать «соглашение», — и всё это на фоне перенесённой химиотерапии. Глаза её сверкали чистым, праведным гневом.
Гриша-двойник пробормотал:
— Прокопенко, прости меня!
— Если тебя Бог простит, то и я прощу. А пока… вот так! — ответила женщина и, отвесив оплеуху, плюнула ему в лицо.
Григорий Алексеевич, глядя со стороны на унижение своего двойника, невольно вытер лицо — и его щека заполыхала жаром, будто это ему влепили пощёчину.
На корме трудился другой палач. Лысоватый старик с топором возглавлял очередь из старух, выстроившихся парами.
— Это Фёдор Михайлович, — пояснил Виктор.
Впереди стояли процентщицы со своими сёстрами, за ними — толпа специалистов по ссудному проценту: мужчины и женщины, молодые и старые. Все ждали удара.
Фёдор Михайлович трудился сосредоточенно, с печатью усталости и тоски на лице. Одному ему было не справиться: рядом стоял Родион Раскольников, вытирал пот с его лица и подбадривал.
Родя злорадствовал. Теперь он понял, в чём ошибся. Старушку вовсе не обязательно было убивать топором — достаточно усыпить её хлороформом. Так посоветовал ему режиссёр Гайдай, посмеиваясь в подземном царстве. Писатель Гайдар спорил: мол, хватит удара кирпичом по голове. Но вариант с платочком оказался куда изящнее. Поэтому режиссёр и там был в почёте: сочинял сценарии, а грешные души разыгрывали их перед богами, превращая казнь в бесконечный театр.
Старик располагал жертву у борта, бил — и тело летело за край. Если же оно падало на палубу, Родион и ещё один суетливый помощник, развратник Свидригайлов, выталкивали его за борт. Свидригайлов всем видом показывал: «Я тут ни при чём, просто служба такая».
Поликарп работал один. Он тоже отправлял расчленённых в воды Стикса, где тела чудесным образом соединялись и оживали. Оцепенев от ужаса, грешники пытались уплыть, но вокруг были сети. Рыбаки на лодках окружали триеру — люди, которых при жизни загнали в могилу ростовщики. Теперь они мстили, отлавливая своих мучителей и возвращая им долги.
Тем, кому удавалось вырваться из сетей, везло ещё меньше. Они исчезали в чёрных глубинах реки. Иногда Григорий Алексеевич и Виктор видели, как под беглецом разверзалась воронка, и тело с отчаянным криком проваливалось. За этим следовал отвратительный, влажный треск — будто мясо с костями пропускали через гигантскую мясорубку.
Григорий Алексеевич молча смотрел на это невообразимое зрелище. Картина Сурикова «Утро стрелецкой казни» когда-то сильно впечатлила его в Третьяковке. Но то, что он видел сейчас, было неизмеримо ярче, страшнее и реальнее. Все органы чувств, кроме зрения и слуха, словно отключились. А оставшиеся обострились так сильно, что он воспринимал происходящее с пугающей, болезненной ясностью.
Если это сон, — мелькнуло в голове, — то откуда берутся такие чувства и мысли? Их ведь невозможно выдумать…
Веки его тяжело смежились. Вокруг воцарилась густая, абсолютная тьма.
И вдруг он проснулся в своей постели. Дома.
Он лежал на боку, придавив руку, которая онемела и болела — будто в неё вонзили тысячу игл. Григорий Алексеевич перевернулся, потянулся и глубоко вздохнул.
Что за бредовый сон… но как же ярко, как отчётливо всё промелькнуло!
В этот момент он услышал голос чтеца. Из ноутбука звучала книга Н. А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции».
Обычно Григорий Алексеевич засыпал под аудиозапись Евангелия. Но Виктор, мерзавец, подменил флэшку. Уставший Григорий не заметил подлога, включил запись и сразу уснул.
Легенды, просочившись в подсознание, сплелись в пугающе реальный кошмар.
Кто-то на его месте рассмеялся бы. Но Григорию Алексеевичу было не до шуток.
И всё стало на свои места. Почти.
Всё это — его бред. Его сон.
Но тревога не уходила. Она жила внутри и мешала дышать.
Он услышал шаги. Прямо у двери. Тихие. Настороженные.
Кто-то стоял за дверью и прислушивался.
Григорий Алексеевич подкрался, стараясь не шуметь. И вдруг — скрипнула половица. Тишина взорвалась резким, настойчивым стуком.
Он заглянул в глазок.
Теймураз.
Теймураз сказал:
— Поликарп ждёт. Срочно.
Допрос с пристрастием
Кухня была тесная, душная. Воздух будто густой — как сироп. Григорий Алексеевич сидел напротив Поликарпа.
Поликарп молчал. Смотрел.
Его голубые глаза не мигали. Веки в веснушках. Ресницы длинные, рыжие — как усы у больших рыжих тараканов. Григорий Алексеевич отводил глаза — не мог выдержать этого спокойного, холодного взгляда.
Потом хозяин заговорил. Голос мягкий, почти ласковый:
— Я человек добрый, — сказал он. — Привык доверять товарищам. Но… — пауза, тяжёлая, как камень. — Но хочу понять. Что с тобой, Григорий Алексеевич?
Он говорил медленно, будто нарочно растягивая каждое слово:
— Может, заболел? Может, что-то скрываешь? Глаза бегают, руки дрожат. Есть, наверное, что рассказать. Мы бы послушали. Мы добрые. Многое можем понять.
Теймураз молчал, только щурился из угла.
Поликарп чуть подался вперёд. Его дыхание вызывало тошноту — ядовитый запах гнилой капусты:
— Я хочу знать не проступок. Проступки у всех бывают. Я хочу знать тебя. Настоящего.
Он говорил и улыбался уголками губ, но глаза оставались мёртвыми:
— Ты ведь хороший, Григорий Алексеевич. Вижу. Где-то в глубине души. Ты хочешь сопротивляться злу. Но… пока не время.
Григорий Алексеевич сжал колени. Пот проступил на ладонях. Он чувствовал: ещё немного — и ему сделают очень нехорошо.
А что сказать? Что у него в голове до сих пор крылья гарпий, чёрная вода и рыбаки с сетями? Что всё вокруг — продолжение сна?
Григорий Алексеевич сглотнул.
А Поликарп сверлил своими глазами. Всё ждал. И улыбался:
— По твоим рукам, Григорий Алексеевич… — голос тягучий, как мёд. — По этим трясущимся, холодным пальчикам, по бегающим глазкам… вижу я, что глубинная совесть твоя чиста. Ты ведь понимаешь, что был неправ, что поступил дурно. Так расскажи нам.
Он говорил тихо, но каждое слово будто нажимало на грудь. Григорий Алексеевич дышал рвано, голосовые связки пересохли.
— Может, ты человек очень хороший и душа твоя чиста. Стремишься к добру… А вот страх за свою шкуру трясёт тебя, — улыбка Поликарпа вытянулась в нитку, а глаза оставались холодными. — Мне важно не то, что ты сделал, а что тобой движет. Может, ты просто ошибся и сболтнул кому лишнего. Так расскажи. Какие и кому вы с женой давали показания. Расскажи, не упуская деталей. Нам это очень интересно! Будь откровенен — и мы проявим понимание.
Кухня будто сжалась. Стены придвинулись ближе. С потолка сочилась тишина, в которой тикали часы и гулко стучало сердце.
Поликарп откинулся на спинку стула и замолчал. Сидел, улыбался. Ждал.
В его молчании была власть. Власть выносить приговор.
Григорий Алексеевич понял: любое слово может стать последним. Он прохрипел:
— Мне… кошмар приснился. Плохо себя чувствую.
Он моргнул — и в углу кухни заметил топор. Большой, тяжёлый. На нём запёкшаяся кровь, узорами врезавшаяся в дерево рукояти.
Такой же топор, каким Поликарп орудовал на триере.
Григорий Алексеевич медленно перевёл взгляд на его руки. Рукава рубашки были в бурых пятнах. Засохшие следы крови.
Поликарп перехватил его взгляд. Его лицо дрогнуло — и вдруг стало маской. Злой, каменной. Зрачки сузились, уставились прямо в Гришу, ставшего маленьким и жалким.
И у него отнялись ноги.
В глазах зарябило, всё поплыло. Он падал в глубокую темноту.
И, вздрогнув, Григорий Алексеевич проснулся.
Простыня прилипла к спине, пот стекал по вискам ручьями. Два кошмара за одну ночь — его измученная психика с таким количеством ужаса не справлялась.
Он собрался было выдохнуть — но тут в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Словно стучалась сама судьба, уставшая ждать.
Он открыл.
Цена любви
На пороге стояла Катя. Его Катенька.
Её вид не оставлял сомнений в том, чем она только что занималась. Глаза горели, хоть и были отуманены усталостью. Губы — как помятый цветок алой розы: припухшие, зацелованные. Густые волосы тёмной волной разметались по плечам.
Господи, как же она прекрасна, — пронеслось в ошарашенной голове Григория Алексеевича. Вся — зовущая, вся — живая плоть, от которой веет грехом и… жизнью.
— Ты где была всю ночь? — выдавил он глупый, ненужный вопрос, уже заранее ненавидя себя за слабость и готовясь к потоку лживых оправданий.
Но то, что последовало, сломало все его ожидания.
Откуда в этой робкой, вечно дрожащей женщине взялась такая сила? Она стояла перед ним не согнувшись, а выпрямившись во весь рост — гордая, как античная богиня, сошедшая с пьедестала для последнего суда. И заговорила грудным, низким голосом, которого он от неё никогда не слышал:
— Ты уволил с работы Виктора!
Это прозвучало как обвинение.
Она шагнула вперёд и с жаром продолжила:
— Он единственный из всей вашей жалкой, разжиревшей на казённых харчах компании достоин уважения. Я эту ночь провела с ним. И была счастлива.
Григорий Алексеевич почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он попытался что-то сказать, но язык прилип к нёбу.
— И мне не стыдно! — голос Кати зазвенел сталью. — Потому что ты поступил с ним подло. Трусливо и подло. Я, как смогла, отдала ему наш с тобой долг. И знаешь что? Ни один мужчина, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — и уж тем более ты, не сумел мне доставить того блаженства, о котором я до сегодняшней ночи даже не подозревала.
Она шагнула ещё ближе. От неё пахло чужим одеколоном, ночным ветром и свободой.
— К чёрту твои поповские нравы! К чёрту это ханжество, которым ты прикрываешь свою мелкую, жадную душонку! Я свободная женщина. И я хочу получать свою долю — простого, бабьего счастья. Ты, ленивый, самодовольный тюлень, «добытчик» чужих денег, меня этого лишил!
Она замолчала, переводя дух. В квартире повисла тишина — густая и звенящая, как после удара гонга.
Григорий Алексеевич не нашёл ни слова. Он стоял, чувствуя, как рушится всё, что он привык считать стабильным и надёжным. Перед ним была не его жена. Это была та незнакомка, вернувшаяся из кошмара.
Самое ужасное — в её словах он услышал правду.
Пауза затягивалась, становясь невыносимой. Катя повернулась, чтобы уйти — в новую жизнь, где не было ни Аида, ни Харона, ни его, Гриши. Только ночь, смелость и сладкий вкус настоящего, не вымоленного у Бога, а взятого своими руками счастья.
Дочитав, я долго сидел неподвижно. Если бы я не знал Катю, я бы поверил. Но я знал. И всё равно — поверил…
Последствия
На этом прощальном аккорде рассказ закончился. Как и моё пребывание в этом сплочённом коллективе.
Начав читать, я почувствовал, как перехватило дыхание. А добравшись до конца, дал мысленную оценку: Лихо, Ваня. По-молодецки вложил в этот бред всю обиду на бывшую пассию. И так подробно! Даже фамилию фасовщицы запомнил, пьянь...
Получилось мерзко, с переходом на личности, мелко и — чёрт дери — талантливо. Это был не рассказ. Это была заточка, обмакнутая в его же желчь.
К моему удивлению, шеф не устроил скандал. Вёл себя достойно. Велел написать заявление по собственному желанию и сказал, склонив голову набок:
— Ценю ваше мужество и помощь в том… испытании. Вы заслужили не просто расчёт, а выходное пособие.
Он положил передо мной конверт. Толстый. По весу — около полугодовой зарплаты с премиями.
Я почувствовал: это ещё не всё. Не может благородство быть таким отлаженным, как работа станка. Я убрал конверт во внутренний карман.
Он кивнул секретарше:
— Надежда Петровна, сварите нам кофе, покрепче. И принесите ром. Для… лёгкости беседы.
Я напомнил, что не пью, и отказался. Он тоже не любитель — предложил алкоголь лишь как ритуал, ключ к моим признаниям. Чтобы мне, как он думал, было проще исповедоваться.
Мы сели друг напротив друга. Пахло дорогим кофе, кожей кресла и духами секретарши. Он говорил о погоде, о пробках на Невском, о планах на лето — ровным, гипнотизирующим голосом. И вдруг, без паузы, глядя мне прямо в глаза, спросил:
— Когда это у вас с Катей было в первый раз?
Вопрос повис в воздухе — удар ножом, нанесённый в белой перчатке. Взгляд шефа давил: внимательный, неподвижный. Так смотрят только те, кто уже знает ответ и ждёт подтверждения.
Я не дрогнул. Малейшая суета, возмущение только подтвердили бы его подозрения. Значит, надо было играть. Я пожал плечами, сделал вид, что обдумываю абсурдный вопрос, и ответил что-то уклончивое про профессиональную этику и уважение к его семье.
Он отпустил меня с холодным рукопожатием:
— Удачи, Виктор. Вы хороший специалист.
Последнее слово он растянул, вложив в него всю свою брезгливость. И улыбнулся — похабно, пошло, как уличный торговец, который только что впарил тухлый товар и радуется, что его не поймали.
Я не реагировал. Это уже было прошлое.
Если что-то идёт не по резьбе — это не конец света. Часто бывает так, что всё оборачивается к лучшему.
Ваня, вопреки моей первоначальной оценке, оказался на высоте. Именно он, пьяный друг, сделал такой дерзкий ход. Благодаря ему я вышел из игры, не сулившей мне ничего хорошего.
Прибыв домой уставшим и неожиданно даже для себя довольным, я завалился спать. Уже окунувшись в подушку, подумал: пришло время в чудесном сне увидеть будущее.
Предчувствие меня не обмануло.
Ваня, как оказалось, волшебник. Он не только написал забавный рассказ — он сумел проникнуть в мой сон. Этой ночью я сражался на триере с целой бандой пиратов. В какой-то момент оказался прижатым к мачте спиной. Поликарп с топором в руках встал передо мной — могучий, как скала. За ним я видел Теймураза. Тот скалился и говорил:
— Улыбайся, пока зубы есть!
Поликарп замахнулся на меня топором — и обухом высадил все передние зубы Теймуразу. Тот упал, обливаясь кровью. Поликарп обернулся и захохотал леденящим душу голосом. Одним ударом отрубил голову своему бойцу и выкинул её за борт.
Я попытался понять, что происходит, — и проснулся в холодном поту.
Адрес моей съёмной квартиры знает только Марина. Даже шеф знает только номер дома. Поэтому я спал спокойно. Но надо поскорее сваливать. Осталось забрать у бухгалтера трудовую книжку и диплом. А потом — махнуть в Ялту.
Я вызвал такси и приехал в офис.
Пока готовили документы, я сидел в приёмной. Мельком глянул на монитор секретарши. В ленте новостей мелькнул заголовок:
«Убит криминальный авторитет, известный как Тимур. Тело со следами жестокой расправы обнаружено на улице Марата».
Я попросил пролистать. Женщина, нехотя, кликнула. Тело нашли в подъезде. Жертву зарубили топором. Изуродовали.
Но одна деталь ударила меня, как обух по затылку: у убитого выбиты передние зубы.
Я замер. Воздух перестал поступать в лёгкие.
Что я должен был чувствовать? Облегчение? Торжество? Ужас? Я не мог описать нахлынувшую кашу из эмоций. Сердце билось ровно и сильно, с глухими, мощными ударами.
Я получил послание от провидения. Оно пришло через сон, сотканный из пьяной фантазии Ваньки, и материализовалось в новостной ленте. Это была реальность — тайная и жуткая. С трудом верилось, что я не сумасшедший.
А вот Поликарп, который слышал наш разговор с Теймуразом, — опасный маньяк. И если это не случайное совпадение, а именно он специально высадил передние зубы своему угрюмому напарнику, то это не намёк, а послание для меня!
Позвонил Ивану. Рассказывать о вещем сновидении не стал. Не люблю наступать на одни грабли дважды. Сначала сделал вид, что из-за него лишился работы и теперь буду бомжевать. Потом стал шутить, говорил, что он — красавчик.
Ваня моей весёлости не разделил. Он был трезвый и непривычно серьёзный.
— Созвонимся завтра, — сухо предложил он. Голос звучал напряжённо.
— Хорошо, — сказал я. — Как будет желание — звони.
Ночной звонок
Я лёг спать пораньше — решил утром собрать манатки и выдвинуться в Крым. Было девятнадцатое мая, День пионерии. В Крыму по питерским меркам уже лето. И тут я вспомнил: ровно год назад я устроился на эту работу.
Строить планы — дело неблагодарное. Жизнь всегда вносит свои коррективы.
Среди ночи в приятное сновидение ворвался звонок.
В трубке послышался спокойный, негромкий голос Андрея:
— Виктор, мне нужна твоя помощь. Сможешь срочно выехать в Москву?
Целебная апофения
© Copyright: Орлов Игорь Николаевич, 2025
Свидетельство о публикации №225120701451
Свидетельство о публикации №225120701451
Рецензии