Карта несуществующих миров

Профессор Морозов исчез в четверг, между второй и третьей лекцией по истории. Я знаю это точно, потому что был его ассистентом и сидел в соседнем кабинете, разбирая рукописи для его новой монографии о средневековых картографах. В два часа дня он зашёл ко мне, попросил принести из библиотеки том Ортелия — издание 1570 года, если не ошибаюсь, — и вернулся к себе. Когда я через двадцать минут постучал в его дверь с книгой в руках, кабинет был пуст.
Окна заперты изнутри. Дверь — единственная — я не покидал её из виду, работая в коридоре. Пальто Морозова висело на вешалке, шляпа лежала на столе. На столе же стояла недопитая чашка чая, ещё тёплая. Раскрытая тетрадь, ручка. Всё было на месте, кроме самого профессора.
Я не сразу поднял тревогу. Сначала подумал — может, спустился в архив, хотя это было странно: Морозов терпеть не мог архивных крыс и пыли. Потом проверил туалет, курилку, даже заглянул в подвал. Ничего. Только к вечеру, когда стало ясно, что он не объявится, я пошёл к декану...
Полиция провела расследование. Допросили меня трижды — будто я мог что-то скрывать. Обыскали кабинет, просмотрели все его бумаги, опросили коллег и студентов. Никаких следов. Человек растворился в воздухе, как персонаж дешёвого детектива, только это была реальность, и реальность не давала ответов.
Жена его — тихая женщина с усталыми глазами — переехала к сестре в Киев. Кабинет опечатали. Всё.
Но я не мог успокоиться. Я знал Морозова пять лет — с тех пор, как стал его ассистентом. Он был человеком методичным до педантичности. Даже отлучаясь в туалет, оставлял записку на столе: "Вернусь через 10 минут". А тут — ничего. Полная тишина. Как будто его вырезали из ткани реальности...
Я стал приходить в университет по ночам. У меня был ключ от служебного входа — Морозов сам дал его мне год назад, когда мы работали над каталогом инкунабул. Я отпирал его кабинет (печать снял осторожно, потом приклеил обратно) и сидел там часами, перебирая его бумаги, книги, заметки. Искал — что? Сам не знал. Зацепку. Объяснение. Что угодно.
Морозов занимался картографией, это известно. Но не только географическими картами. Последние годы он всё больше интересовался картами мифическими — теми, что изображали несуществующие земли. Атлантиду. Эльдорадо. Царство пресвитера Иоанна. Остров Туле. Он собирал их копии, изучал описания, сопоставлял свидетельства путешественников. Говорил, что за каждой легендой стоит забытая реальность.
"Понимаешь, Алексей," — сказал он мне как-то, — "карта — это не изображение территории. Это способ мышления о пространстве. А если пространство мыслится иначе, оно и существует иначе. Для средневекового картографа Рай был так же реален, как Иерусалим. Он помещал его на карту — где-то на востоке, за Индией. И для него это была не метафора. Это была география".
Я тогда кивнул, не очень понимая, к чему он клонит. Теперь, перебирая его архив, я начал догадываться...
В одной из папок я нашёл странный документ. Письмо, адресованное Морозову, без обратного адреса, датированное прошлой осенью. Почерк старомодный, витиеватый:
"Уважаемый профессор, пишу Вам по рекомендации нашего общего знакомого А. К. (Вы помните его по конференции в Лейдене). Мне известно о Вашем интересе к картографическим апокрифам. Полагаю, Вам будет небезынтересно ознакомиться с материалами, которые находятся в моём распоряжении. Приглашаю Вас посетить меня в удобное для Вас время. Адрес прилагаю".
Адрес был в Москве, на Пречистенке. Фамилия отправителя — Валентин Сергеевич Орешников...
Я переписал адрес. На следующий же день взял отгул и поехал в Москву. Дом на Пречистенке оказался старинным особняком, чудом уцелевшим между советскими коробками. Высокий каменный забор, ворота с облупившейся краской, дикий сад, заросший до беспамятства. Я позвонил в домофон. Никто не ответил. Позвонил ещё раз. Тишина...
Калитка была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл. Дорожка, заросшая травой, вела к крыльцу. Дом выглядел необитаемым — ставни закрыты, штукатурка осыпалась, крыша местами провалилась. Я поднялся на крыльцо и постучал. Никакого ответа.
Я уже собирался уходить, когда заметил, что дверь не заперта. Она чуть приоткрылась от моего стука. Я замер. Входить в чужой дом без приглашения — это, конечно, преступление. Но любопытство оказалось сильнее страха. Я толкнул дверь шире и шагнул внутрь...
Запах старых книг ударил мне в ноздри с такой силой, что я зажмурился. Когда открыл глаза, увидел библиотеку. Огромную. Бесконечную. Стеллажи уходили вверх, к потолку, терялись в полумраке. Книги, книги, книги — тысячи, десятки тысяч томов. Редкие лучи света пробивались из щелей ставен...
Я прошёл вперёд, не веря глазам. Снаружи дом казался небольшим, обычным московским особняком XIX века. Но эта библиотека — она была слишком велика для такого здания. Стеллажи тянулись рядами, один за другим, уходя куда-то вглубь, куда свет уже не доставал. Я остановился у ближайшей полки, вытащил наугад книгу...
"Трактат о границах между мирами". Автор — некто Пётр Соловьёв. Издание 1823 года, Москва, типография Селивановского. Я никогда не слышал ни об авторе, ни о книге. Раскрыл наугад:
"...Ибо пространство не едино, но множественно, и меж мирами существуют проходы, ведомые лишь тем, кто овладел искусством картографии невидимого. Карта обычная изображает то, что есть. Карта тайная — то, что может быть. А карта истинная стирает различие между этими двумя родами бытия..."
Я захлопнул книгу. Руки дрожали. Это было именно то, о чём говорил Морозов. Именно это. Я сунул книгу обратно на полку и вытащил другую. Потом третью. Четвёртую...
Все они были об одном и том же. О пространстве. О картах. О границах реальности. О способах пересечь их. Авторы разные, эпохи разные — от Средневековья до XX века, — но тема одна. Будто вся эта библиотека была собрана с одной-единственной целью: доказать, что мир устроен не так, как мы думаем...
"Вы пришли," — сказал вдруг голос за моей спиной...
Я обернулся. В нескольких шагах от меня стоял старик — высокий, сухопарый, в старомодном костюме-тройке. Седые волосы зачёсаны назад, лицо покрыто морщинами, но глаза — живые, острые.
— Вы Орешников? — спросил я, пытаясь совладать с голосом.
— Был когда-то, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Теперь я просто хранитель. Имена здесь теряют значение. — Он сделал широкий жест рукой, обводя библиотеку. — Вы ищете профессора Морозова.
Я кивнул.
— Он здесь, — спокойно сказал старик. — Точнее, был здесь. Теперь он... в другом месте.
— Где? — выдохнул я. — Что с ним случилось?
Старик подошёл к одному из стеллажей, провёл пальцем по корешкам книг, будто выбирая нужную. Наконец вытащил тонкий том в кожаном переплёте и протянул мне.
— Прочтите это. Потом поговорим.
На обложке не было ни названия, ни автора. Я раскрыл книгу. Почерк был знакомый — почерк Морозова. Я узнал бы его из тысячи. Мелкий, аккуратный, с характерными росчерками на заглавных буквах. Начал читать:
"15 октября. Сегодня получил письмо от Орешникова. Не могу сказать, что удивлён — скорее, испытываю странное облегчение. Будто я всю жизнь ждал этого письма, не зная об этом. Библиотека на Пречистенке. Карты, которых нет ни в одном каталоге. Возможность проверить гипотезу, которую я не решался высказать вслух даже самому себе..."
Я перелистнул несколько страниц вперёд:
"3 ноября. Провёл в библиотеке весь день. Орешников оказался не таким, каким я его представлял. Он не коллекционер и не учёный в обычном смысле. Он — гид. Так он сам себя называет. Он показал мне карту — настоящую, не копию. Карту мира Марины Зюйдзее, составленную в 1654 году, где между Австралией и Антарктидой изображён пролив, которого не существует. Или, точнее, который не существует сейчас. Орешников утверждает, что эта карта изображает не географическую реальность, а топологическую возможность. Проход, который открывается только при определённых условиях..."
Ещё несколько страниц:
"20 ноября. Я начинаю понимать. Дело не в том, что эти карты врут. Дело в том, что они правдивы — но их правда относится к другому уровню реальности. Карта Пири Рейса, изображающая Антарктиду без ледяного покрова. Карта Оронтия Финея с той же загадкой. Туринская папирусная карта с дорогами, которые не ведут туда, куда нельзя попасть обычным путём. Все эти карты — не географические документы. Это инструкции. Руководства. Ключи..."
Я поднял глаза на старика:
— Что это значит? Он сошёл с ума?
Орешников покачал головой:
— Он прозрел. Это не одно и то же. Продолжайте читать.
Я пролистал дневник до последних страниц. Запись от четверга — того самого четверга:
"7 декабря. Сегодня я сделаю то, к чему готовился всю жизнь, не подозревая об этом. Орешников показал мне Главную Карту — ту, что хранится в запечатанном сейфе в дальнем конце библиотеки. Он открыл сейф, и я увидел... Нет, невозможно описать это словами. Это не была карта в обычном смысле. Это была сама территория, свёрнутая до размеров листа пергамента. Все места одновременно. Все времена. Все возможности. Я смотрел на неё, и понимал: стоит мне шагнуть в определённую точку этой комнаты, произнести определённые слова — и я окажусь там. Не в Москве. Не в России. Вообще не в том мире, который я знаю. В другом. В том, который всегда существовал параллельно, но был невидим, потому что мы смотрели не туда..."
Последние строки:
"Я иду. Оставляю это место, эту жизнь, эту реальность. Не из-за отчаяния или безумия. Из-за любопытства. Из-за того же чувства, которое когда-то заставило Колумба отплыть на запад, не зная, что там. Я не прощаюсь, потому что прощание предполагает разрыв. А я не разрываю связь — я просто перехожу на другое измерение. Может быть, когда-нибудь, кто-то найдёт способ последовать за мной. Или найдёт меня там. До встречи — в пространстве, которое не имеет координат".
Я закрыл дневник. Руки онемели.
— Это правда? — спросил я хрипло. — Он действительно... ушёл? В другой мир?
— Вы сами прочли, — ответил Орешников. — Верить или не верить — ваше дело. Я могу только показать вам то, что показал ему.
Он повернулся и пошёл вглубь библиотеки. Я последовал за ним, как зачарованный. Мы шли долго — слишком долго для размеров дома, каким я видел его снаружи. Стеллажи сменялись стеллажами, книги — книгами. Иногда мне казалось, что я узнаю какие-то тома, но стоило присмотреться — и оказывалось, что я ошибся.
Наконец мы остановились перед массивной дубовой дверью в дальнем конце зала. Орешников достал из кармана старинный ключ — медный, с витиеватой бородкой — и вставил его в замочную скважину. Замок щёлкнул. Дверь отворилась.
Комната за ней была маленькой, почти келейной. Пустые стены. Деревянный стол. На столе — только одно: плоский деревянный ящик, запечатанный восковой печатью.
— Главная Карта, — сказал Орешников. — Её нельзя хранить на открытом воздухе. Она... слишком активна. Она влияет на пространство вокруг себя, искажает его. Поэтому её держат запечатанной.
— Откуда она? — спросил я. — Кто её создал?
Орешников пожал плечами:
— Никто не знает. Она очень старая. Старше всех известных карт. Некоторые полагают, что её создали в Александрийской библиотеке, до пожара. Другие утверждают, что она пришла из ещё более древних времён — из Атлантиды, из Лемурии, из цивилизаций, имена которых не известны науке. Я думаю, что она не была создана вообще. Она существовала всегда. Как сам мир. Она — его отражение, его двойник, его карта и одновременно ключ к нему.
Он снял печать и открыл ящик.
Я посмотрел внутрь и увидел...
Пергамент. Жёлтый от времени, потрескавшийся по краям. На нём — линии. Множество линий, сплетающихся, пересекающихся, расходящихся. Сначала они казались хаотичными, но стоило присмотреться — и начинал проступать порядок. Континенты. Океаны. Города. Дороги. Но не те, что существуют сейчас. И не те, что существовали когда-то.
— Профессор Морозов смотрел на неё час, — сказал Орешников тихо. — Потом встал, подошёл вон к той стене, положил на неё руку — и исчез. Просто растворился. Я видел это собственными глазами. Он не ушёл. Он перешёл. Шагнул через границу, которая существует только для тех, кто верит в неё.
Я не мог оторваться от карты. Она притягивала взгляд, как пламя. Я видел на ней место — город, который я не узнавал, но который казался удивительно знакомым. Как будто я бывал там во сне. Или в другой жизни...
— Вы тоже можете уйти, — сказал Орешников. — Если захотите. Карта открыта для всех, кто готов. Но помните: обратного пути нет. Те, кто ушёл, не возвращаются. Они находят там то, что искали всю жизнь. И это либо рай, либо ад — в зависимости от того, что они искали.
Я отступил от стола. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно во всей библиотеке.
— Я не готов, — выдохнул я. — Я не могу... Не сейчас.
Орешников кивнул, словно ожидал этого:
— Тогда идите. Дверь открыта. Но знайте: теперь, когда вы видели Карту, вы уже не сможете жить, как прежде. Она останется с вами. В снах. В мыслях. В минуты, когда реальность кажется слишком тонкой, готовой прорваться. И однажды, может быть, вы вернётесь.
Я ушёл. Вышел из библиотеки, из дома, из сада. Москва встретила меня обычным шумом, обычной суетой. Но что-то изменилось. Мир казался другим...