Небоскрёб

«Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.»
И. Бродский
***
Вдохновлено игрой «Бытовой подвиг», музыкой Александра Зацепина из мультфильма «Тайна третьей планеты», творчеством братьев Стругацких и Иосифа Бродского. У каждого своего невольного источника вдохновения автор искренне просит прощения за этот текст. Перед прочтением настоятельно рекомендуется отключить мозг.
***
Дом, в котором проживал некто по имени Сева Перелётный, был настолько высоким, что тот сам не помнил номер своего этажа. Перелётный точно знал только одно: если за окном не видно ничего, кроме облаков, значит, он живёт высоко и, скорее всего, где-нибудь в Петербурге. Впрочем, он так же сомневался, что в Петербурге есть жилые небоскрёбы.
Сева не покидал свою квартиру более десяти лет и был действительно счастлив. За жизнь ему довелось узнать, что такое работа, обучение, общение и прочие негативные последствия существования человеческой цивилизации. Более того, когда-то ему всё это даже нравилось. Каждый раз, подходя к холодильнику, что в любое время суток был доверху забит пищей на любой вкус и цвет, Перелётный с усмешкой вспоминал свою юношескую глупость.
«Дурновкусие,» — думал он, листая двадцать раз прочитанную книгу, за последней страницей которой всегда каким-то чудом оказывалась первая, — «Сущее дурновкусие.»
Так думал Сева и во время выполнения ежедневных спортивных упражнений, и при просмотре телевизора, и когда занимался изучением иностранных языков. Но как же вышло, что человеку со столь скудным умом и нелепыми предпочтениями так несказанно повезло?
"У тебя есть ВСЁ: еда, вада, развлечения, здоровье и силы. Но если ты решиш пакинуть свой милый дом, это ВСЁ зделает то же самое," — гласила небрежная записка, прицепленная к холодильнику-самобранке зелёным магнитиком. Почему-то в ней было до боли много глупых орфографических ошибок, но Перелётного это волновало куда меньше, чем его поистине чудесная жизнь. Повезло и повезло, хорошо и хорошо, какая разница, почему?
Единственным, что несколько смущало Севу, была ночь – время, когда нужно ложиться спать и время, когда собственная комната, где он проводил большую часть каждых суток, выглядела как-то не так. Казалось, что ночью стены смотрят на Перелётного его же глазами.  Но думать о чём-то подобном взрослому человеку бессмысленно и стыдно, поэтому он просто лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока не удавалось заснуть. На этом мелкие неприятности, однако, не заканчивались. Каждую ночь Сева видел сны: иногда их было несколько, иногда всего один; иногда разобрать, что происходит во снах, не представлялось возможным, а иногда они пугали своим реализмом, невероятно точным изображением хорошо знакомой ему квартиры или воспроизведением практически утраченных мутных воспоминаний о вещах, давным-давно исчезнувших из его жизни. И эти сны всегда очень утомляли, поэтому Перелётный отдыхал, бодрствуя. Точно так же, как любому порядочному трудяге порой не хочется вставать на работу ранним утром, ему не хотелось ложиться спать ночью. Попытки сменить режим лишь усугубляли ситуацию, поэтому Сева смирился с текущим положением вещей и вместо того, чтобы расстраиваться и сетовать на судьбу, которая оказалась к нему даже слишком благосклонна, принялся записывать свои сновидения. Благо, страницы в его тетради и чернила в ручке обладали тем же свойством, что и еда в холодильнике – они никогда не заканчивались. Это, в общем, касалось всех предметов в квартире, в том числе самого Перелётного, который изо дня в день глядел на своё неизменное отражение в зеркале и через мгновение неизбежно его забывал.
Всё же сны – штука очень интересная. Каждый из них уникален и многогранен, но лучше всего Севе запомнились лишь несколько. Страницы зашуршали в его руках, словно перешёптываясь, и как по волшебству остановились на нужной.
«Сон 286. Я просыпаюсь в своей комнате от громкого стука в дверь. Я не представляю, кто это может быть. Попугай кричит «Сева дурак!» Кстати, у меня никогда не было попугая. Чем ближе я подхожу к двери, тем громче он кричит. В прихожей мерцает свет. Я снова просыпаюсь от стука в дверь. Попугай снова кричит. Иду к двери, засыпаю, просыпаюсь, попугай кричит. Иду к двери, засыпаю, просыпаюсь, попугай кричит. Иду к двери, засыпаю, просыпаюсь, попугай кричит…»
Предложением «Иду к двери, засыпаю, просыпаюсь, попугай кричит» Перелётный исписал всю оставшуюся страницу просто от нечего делать, причём писал он тогда левой рукой. Это был интересный опыт, самый интересный за последние пару сотен дней. Может, именно поэтому ему так дорог именно зацикленный и глупый двести восемьдесят шестой сон.
«Сон 1033. Я играл в карты со странным человеком. Он был длинным и плоским, напоминал оживший тулуп с глазками. Не помню, что была за игра, да и карты показались мне какими-то странными, неправильными, но я, кажется, выиграл. Призом оказалась целая корзинка ягод, которые я тем же утром набрал в лесу с деревьями, что своими верхушками уходили в самое небо, в чистое голубое безоблачное небо. Пожалуй, те деревья были намного выше моего небоскрёба.
Моего соперника немного огорчил такой исход игры. Он вскочил со стула, опрокинув его и быстро-быстро зачирикав что-то невнятное, будто электрическая птица, пнул стол, затем достал из брюха, как из-за пазухи, водяной пистолет и с чудовищным хлопком выстрелил мне в лоб. В тот же момент я проснулся.»
Чем Севу привлёк этот сон он, наверное, и сам едва ли мог объяснить. Просто забавно, да и всегда приятно выиграть целую корзину свежих, сочных лесных ягод. Кто знает, может, и сегодняшнее своё счастье он так же выиграл однажды у какого-нибудь чирикающего чудика?
Но более всего Перелётный ценил другое сновидение.
«Сон. Я телескоп «Джеймс Уэбб»*, а, может быть, какой-то другой, но я знаю всего один. Огибая Землю и Солнце, я постепенно улетаю от них всё дальше и дальше. Поначалу не представляет никаких трудностей направить объектив в сторону моей планеты, страны, моего дома, словно я прямо сейчас нахожусь там. Не в своей комнате, а дома. Затем я разглядываю каждый кратер на Луне, наблюдаю за солнечным ветром, за Юпитером, многочисленные спутники которого без устали кружат вокруг него, как дети вокруг новогодней ёлки. Я пролетаю все планеты солнечной системы, равнодушный маленький Плутон, что всегда следует по своему особому пути. Заканчивается пояс Койпера, рассеянный диск, облако Оорта, а вместе с ними и мои познания в астрономии (а, может, они закончились намного раньше и я беспощадно мараю бумагу выдуманными словами). Как на ладони передо мной складываются галактики, туманности, звёздные скопления, новые и неизведанные, но такие сказочно красивые миры. Некоторые из них пугают, но глаза продолжают видеть в них что-то великолепное. Что-то похожее я наблюдал в детстве, когда заглядывал в освещённую прихожую сквозь узорчатое стекло двери на кухне.
Постепенно я начинаю ощущать вес чего-то очень тяжёлого в своих руках. Взглянув вниз, я вижу свой небоскрёб, вижу те же облака, что неизменно плывут за моим окном сутки напролёт и никогда не позволяют увидеть, что за ними: внизу или вдалеке. Облака растут пятном заляпанных белил и постепенно прячут от меня всё: звёзды, галактики, чудесные фотонные цветы, что странными глазами смотрят на меня с лица ближайшей планеты.
Я просыпаюсь, и мне кажется на миг, что гравитация исчезла, что всё перевернулось и я стою босыми ногами на шершавом потолке. Несколько раз падаю, подбегая к балкону, открываю дверь и вижу… Облака. Снова лишь облака и гладкие стены небоскрёба, которые удаётся разглядеть, только перевалившись через перила почти наполовину. Тогда впервые моё нынешнее счастье показалось мне до жути обидным, обидным настолько, насколько было бы обидно распродать все свои органы по цене в пятнадцать копеек. Хотя нет, обиднее, намного обиднее.»
Перечитывать эту запись было волнительно и неприятно одновременно. Самый долгий и самый запомнившийся сон номера не имел, потому что в ночь, когда он приснился Сева уже  сто раз сбился со счёта и в календаре, и в тетради. В особенности покоя ему не давала навязчивая мысль о том, что последнее сновидение напрямую связано со снами 286 и 1033, что они все – части одной истории, и, может быть, не последние. Но чем дольше Перелётный думал об этом, тем тяжелее становилось в голове и на душе. В итоге всё сводилось к выводу, что он сам по себе человек ужасно неблагодарный, совершенно не умеющий ценить то, что имеет. А ведь за такую жизнь, как у него, многие… Многие кто? Многие что?
В дверь постучали. Сева подпрыгнул на месте от неожиданности. Потом всё стихло, но через несколько секунд стук раздался вновь. Словно кто-то отбивал послание азбукой Морзе, которую Перелётный, к своему глубочайшему сожалению, не знал. Ноги сами вынесли его в коридор. Тук. Тук-тук. Тук. Стучали громче и громче, в какой-то момент звук стал действительно оглушительным. Закрывая уши, Сева подошёл к двери, намереваясь заглянуть в глазок, но в тот же момент обнаружил, что глазка нет. Тогда он потянулся к дверной ручке, но и её не оказалось. Более того, двери не было вовсе. Лампочка в люстре взорвалась с таким звуком, что Перелётному на секунду показалось, будто незваный гость за несуществующей дверью решил шмальнуть из пистолета.
В прихожей стало темно и тихо. Никто больше не стрелял, не стучал, ничего не взрывалось. Только слабый серый свет из окна на кухне освещал небольшой участок слегка пошарпанного паркета. Сева ещё раз взглянул туда, где, как ему казалось, должна была находиться дверь, но обнаружил лишь глухую стену, оклеенную теми же желтоватыми обоями в цветочек, что и вся остальная прихожая. Тогда он прошёл на кухню. Щелчок выключателя – света нет. Вода из крана тоже больше не текла. В опустевшем холодильнике, словно маятник, раскачивалась на собственном хвосте плюшевая мышь, а рядом стояла крошечная корзинка, полная пластмассовых ягод.
- Так я ведь не собирался уходить, я просто посмотреть хотел, кто стучит… - записка с кучей орфографических ошибок ничего ему не ответила.
Перелётный с удивительным спокойствием обошёл всю квартиру: заглянул в ванную, где больше не было ни воды, ни мыла, ни света, чтобы в кои-то веки запомнить своё отражение. В комнате ситуация обстояла не лучше: в тетради оказалось всего двенадцать листов и все они стали чёрными от записей, что покрывали их невероятным количество слоёв. Шкафы пусты, тумбочка – тоже. Лишь кровать неизменно стоит у стены да штора раскачивается на ветру, что задувает с открытого балкона. Хотя… Сева не сразу заметил, что сохранилось кое-что ещё: часы на стене по-прежнему вторили своё тихое, но временами дико раздражающее «тик-так». Сейчас только полдень.
«Поспать бы,» - подумал Перелётный, зевая, - «Всё равно заняться теперь нечем.»
Он небрежно плюхнулся на кровать и за считанные секунды провалился в сон, в беспамятство, словно головой приземлился не на подушку, а на бетонную плиту. Тем не менее,  за невозможно долгое время это оказался первый раз, когда ему посчастливилось спать крепко и совсем без сновидений.
Проснувшись, Сева Перелётный обнаружил, что по-прежнему кукует в своей комнате, в квартире без воды, еды и света, в небоскрёбе, окутанном бесконечными густыми облаками. Часы показывали, кажется, без пятнадцати десять. Ситуация, в целом, сложилась достаточно неприятная и судя по всему безвыходная, зато Сева впервые за долгое время почувствовал себя не просто бодрым, а выспавшимся.
Посидев на кровати ещё пару минут, так сказать, на дорожку, Перелётный потянулся, сгрёб постельное в кучу и крепко привязал пододеяльник к простыни. Конечно, ему не светит добраться живым до земли (или что там внизу?), да он и не дурак - умирать не собирается, но по крайней мере можно ведь попытаться спуститься под облака.
И вот уже через пару минут, вцепившись в свой импровизированный канат, Сева осторожно карабкался вниз. Очень скоро он перестал видеть балкон: всё вокруг заполонили облака. Постельного хватило ненадолго. Печально, но ожидаемо. Перелётный с тоской смотрел на белую воздушную пену под своими ногами, и справа, и слева и… Вой ветра перебил треск: такой звук издаёт ткань, когда рвётся. Вот теперь беда.
«И всё же я дурак,» - подумал Сева в ожидании последнего незабываемого полёта, - «Интересно, сколько буду лететь? Надо было часы взять.»
Хлопок порвавшегося пододеяльника прозвучал куда тише хлопка взорвавшейся в коридоре лампочки, но по разуму и сердцу Перелётного он ударил куда сильнее. Так он сам думал ровно до тех пор, пока спустя мгновение не стукнулся копчиком о что-то холодное и металлическое. Вот теперь звук был точно самый звонкий, да ещё и какой протяжный, дрожащий! Сева выругался последними словами. Неприятно, очень даже. Прийти в себя его заставило осознание, что он медленно но верно соскальзывает в неизвестном направлении.
Разлепив сжатые от резкой боли веки, Перелётный понял, что сидит на краю пропасти – той самой бескрайней космической пропасти из его последнего сна. Под ним, кажется, оптический элемент «Джеймса Уэбба», а за спиной – тот самый громадный, окутанной облачной пеленой небоскрёб высотой этажа в три. К слову, с этого ракурса он напоминал катушку с нитками, вокруг которой обмотали галактику и…
«Сева дурак!» - большой белый попугай прилетел откуда-то сверху и приземлился на ближайшую металлическую балку.
«Сева дурак,» - согласился Перелётный и отвернулся, непринуждённо болтая ногами над вечностью.

P.S.* На самом деле космический телескоп «Джеймс Уэбб» не улетает ни в какой далёкий космос - он движется по гало-орбите вблизи точки Лагранжа L2 системы «Солнце-Земля». Я крайне не рекомендую принимать научные (или на таковые похожие) термины и описания из этого текста за факты, хотя местами я всё же старался писать то, что соответствует действительности. Для углубления в астрономию и аспекты освоения космоса лучше воспользуйтесь учебниками и научной литературой.