***

На рыбалке
Иван Лукич проснулся ни свет ни заря — петух ещё и не думал горланить, а в избе уже синел предрассветный сумрак. Он осторожно поднялся с лавки, чтоб не разбудить жену, натянул старые штаны, накинул телогрейку. На столе, прикрытая холстиной, ждала краюха хлеба да глиняный горшок с квашеной капустой — завтрак, собранный ещё с вечера.
За дверью — прохлада, роса на траве, тишина такая, что слышно, как где;то за околицей скрипит колодезный журавль. Иван Лукич достал из;под навеса удочки, ведро, проверил садок. В кармане — коробок спичек, щепотка соли в тряпице, да ещё кусочек черствого пирога с картошкой, на всякий случай.
Дорога к реке шла через поле. Колосья, ещё влажные от росы, цеплялись за штаны, а воздух был густой, пахучий — от земли, от травы, от далёкого дыма из труб. Иван Лукич шёл не спеша, посвистывал — не для веселья, а так, чтоб не думать о том, что жена вчера опять ворчала: «Всё ты, Лукич, на рыбалку да на рыбалку! А дома дел невпроворот!»
Но как не пойти? Река — она ведь как душа: посмотришь на воду, послушаешь, как она шепчет меж камней, и будто легче становится. А то на работе в колхозе — план, наряды, бригадир орёт, дома — то одно сломалось, то другое. А тут — тишина, только удочка дрогнет да поплавок качнётся.
На берегу уже сидел Мишка — соседский мальчишка, лет пятнадцати. Увидел Ивана Лукича, улыбнулся:
— Доброе утро, дядя Ваня!
— И тебе доброго, — кивнул Иван Лукич, раскладывая снасти. — Ранний ты сегодня.
— А я всегда рано, — гордо сказал Мишка. — Вчера щуку вот такую вытащил! — и развёл руки шире, чем было на самом деле.
Иван Лукич усмехнулся, но не стал поправлять. Мальчишка — он и есть мальчишка. Главное, что не курит, не шалопайничает, а на реку ходит.
Они сидели рядом, молчали. Поплавки покачивались на воде, солнце поднималось выше, и уже слышно было, как в деревне начинают мычать коровы, лают собаки. Мишка время от времени оглядывался на Ивана Лукича — ждал, наверно, что тот начнёт рассказывать что;нибудь. А Иван Лукич не торопился. Он знал: слова — они как рыба. Если слишком громко говорить — уплывут.
Наконец, когда на крючке у Мишки забился первый окунёк, мальчишка не выдержал:
— Дядь Вань, а вы когда в город ездили, там правда всё по;другому?
Иван Лукич затянулся самокруткой, пустил дым.
— По;другому, да не лучше. Там шум, суета, люди бегут куда;то, а зачем — сами не знают. А у нас — вот она, река, вот поле, вот дом. Всё на месте.
— А почему тогда все в город рвутся? — не унимался Мишка.
— Потому что думают, там счастье. А оно, может, тут сидит, на берегу, да только мы не замечаем.
Мишка задумался, потом кивнул, будто понял. А может, и вправду понял — кто их, молодых, разберёт.
К полудню они наловили немного рыбы — в основном мелочь, но для ухи сойдёт. Иван Лукич собрал снасти, потянулся:
— Пойдём, а то жена ругаться будет.
— А можно я с вами? — оживился Мишка. — Я помогу рыбу чистить!
— Ладно, пошли. Только смотри, чтоб мать не хватилась.
Они шли обратно, и солнце уже припекало, и трава пахла по;другому — уже не росой, а теплом. Иван Лукич шагал не спеша, чувствовал, как в душе тихо, спокойно. Вот оно, счастье — не в городе, не в деньгах, а тут, рядом. В реке, в мальчишке, в запахе хлеба, который уже доносился из их избы.
А дома жена, конечно, поворчала — куда это ты на целый день, дел нет, что ли? Но когда увидела рыбу, сразу за нож:
— Ну, чистите, а я уху поставлю.
И уже через час сидели за столом, ели горячую уху, пили чай с травами. Мишка рассказывал, как рыба клевала, а Иван Лукич улыбался и думал: «Вот оно. Вот оно».