Аномалия, рожденная смертью 2

ГЛАВА № 1 «РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ»

    — Их прессуют... чёрные... — прохрипел голос в телефоне… — Всё перекрыто... Мы не можем выйти...
Звонил один из моих осведомителей — терпила с голосом, как у щенка, которого заперли в вольере с питбулями.
Ситуация была ясна. Захват рынка, передел, границы влияния поползли и, судя по всему, не в нашу сторону. Комар, смотрящий за рынком, молчит. Его либо выкинули с рынка, либо лежит холодный, укрытый чем-нибудь сверху. 
Я выехал в сторону рынка раньше, чем навигатор успел пикнуть. Мотор взвыл, как будто сам знал — сейчас будет снова жара. Руль дрожал, резина подвывала, в зеркале — шлейф пыли.
Мой номер набрали не из любопытства. Этот рынок входит в мою зону. Я Фёдор. Прозвище — Школьник. Не из-за любви к учебе и школе. Просто в школе выглядел так, будто меня помотала жизнь, и я вернулся с ночной, заводской смены. Но я могу сломать челюсть под тремя углами сразу, так как силище в моих руках – аномальное. Когда-то, это погоняло дал мне один вор – Тимир Железный, который увидев меня, не поверил, что я учусь в школе. Вот так и прилипла погремуха.   
И сейчас я, вместо того чтобы сидеть в центре и решать вопросы посерьёзнее, снова еду разруливать какую-то сцену из фильма про тупых с битами. Хочется спросить: ну, где, мать вашу, взрослые люди? Где профи?
Но всё, о чём я думал, пока летел на западный вход рынка — где Комар? Он не из тех, кто просто так исчезает. Его прикрывает наш ЧОП. А эти кавказские герои решили, что теперь можно вот так — вломиться в чужой двор?
С тех пор как я положил Кириллыча, кулинара с психозом, что увёз меня драться в Китай, прошел год. С тех пор Москва стала похожа на дырявый дуршлаг: всё течёт, всё воняет, и никто не знает, кто моет посуду.
Кавказское гостеприимство у них, говорят. Да не надо мне их приветствий. Я их даже на поминках видеть не хочу. Пусть сидят у себя и принимают гостей, как могут, а к нам ехать не стоит, а не то короткий разговор и кулак в челюсть. Пусть едут удобрять землю.
У западного входа я припарковался без проблем. Вышел так, как будто просто за шаурмой. Один «чурка» стоит на шухере, зевает, как будто сторожит хлебный ларёк, а не переворот и захват рынка.
— Уважаемый! Не подскажешь, как отсюда пройти в библиотеку? – начал я разговор и быстрым шагом приближался к стоящему на «фишке» кавказцу.
— Иди от суда быстро, - сказал кавказец с жестким акцентом и почему-то повернул голову в противоположную от меня сторону, наверное, искал кого-то. Это и была его ключевая ошибка. Одним точным ударом я отправил его в глубочайший нокаут, из которого он выйдет еще не скоро. Челюсть аж хрустнула под ударом моей руки, однозначно придется ему кушать некоторое время только протертую пищу.
К помещению охраны я не пошёл. Там или уже все под стволами, или наложили в штаны и по домам. Я побрел в администрацию. И она, как всегда, не подвела.
На крыльце — двое. Кавказский стиль, биты, лица будто вот-вот начнут рожать. Один говорит по рации, потом клацает ею по перилам.
— Ну, здравствуйте, — пробормотал я и щёлкнул шеей.
Я обожаю драки. Честно. Не потому, что крутой. Просто я — «читер». В драке для меня время замедляется. Они — в слоу-мо, я — как сцена из ускоренного Тарантино. Пи этом у меня кулаки наливается такой тяжестью, что сила удара увеличивается в десятикратном размере. После клинической смерти и комы, всё стало другим. Никто об этом не знает. Те, кто знал — уже под землёй. Спасибо, Кириллыч. Гори в аду второй раз.
— Брат, ты кто такой? — услышал я.
И уже летит бита. Я шагнул в сторону и выбросил кулак ему в нос. Треск, кровь, приземление. Первый даже не понял, что уже в ауте.
Второй отшатнулся. Кавказская гордость — это диагноз. Особенно на людях. Рыкнул, прыгнул, поднял биту, но было поздно. Я поднырнул, пробил в солнечное сплетение, он сложился, как складной табурет. Я добил его ногой в челюсть.
Меньше минуты. Два тела. Две ошибки.
Я вошел в здание. Внутри — тепло. Такое, что холод по спине идёт.
Все — бухгалтера, кассиры, директор — сидят, как на ёлке в садике. Только без гирлянд.
На кресле сидит дед с бородой, в одной руке пистолет, а в другой - чётки. Улыбается. Как будто это не захват рынка, а парилка.
— Ты хто такой? — спросил он у меня.
— А ты кого ждал?
— Я ждал крыша этот рынок. Ты крыша?
— Допустим. Дальше что?
— Теперь я хозяева. Уходи. Забирай свой паганый людей.
Он даже имя своё назвал — Исса Сухумский. И тут же дал отмашку автоматчикам. Щёлкнули затворы.
Вот тут и началась моя любимая часть.
Всё замедлилось. Как в старом кино без звука. Один передо мной, второй — левее, за прилавком. Руки на спусках. Уверенность в глазах.
Я дернулся вниз, к стволу. Захватил его, выстрелил — в пах. Первый падает, орёт. Второй не понял, но уже поздно. Я рывком приблизился к нему, локоть в висок, потом коленом в лицо. Кровь на полу, на стенах, на мне. И всё. Тишина. Остались только Исса и его борода.
Он поднимается. Пистолет в руке, лицо мокрое, дрожит.
— Ты нэ знаэшь, кто я? Я от Джабраила...
— А я от Кириллыча. Но он уже гниёт, — отвечаю и выворачиваю ему руку с пистолетом.
Крик. Падение. Стол ломается. Исса валяется, раскинувшись, как дохлая чайка на помойке.
— П-подожди… можно договориться… — шепчет он.
— Уже договорились.
Я беру его за шею, втыкаю в стол. Раз. Два. Третий. Его черепушка не выдерживает и раскалывается как арбуз.
Женщины визжат. Кто-то блюёт. Всё как положено.
— Слушайте сюда, — говорю спокойно. — Рынок мой. Был. Есть. Будет. А этот... — пинаю Иссу, — пусть лежит. Те, кто за ним приедут, будет им напоминание.
Беру телефон, набираю быстро заученный наизусть номер.
— Ворон, ты?
— Слушаю. Что там? – раздался спокойный голос Ворона.
— Уборка. По-тихому. Привези управленца на рынок. Комара больше нет.
— А черные?
— Передумали.
Выхожу на улицу, морозная осень, запах шаурмы, и автоматчик без лица в пяти метрах.
И знаешь, что я чувствую? Спокойствие. Покой.
И как трещит где-то вдалеке первая ниточка войны.
Если он и правда от Джабраила — они придут. Все. Ну и пусть.
Пока я жив — они дохнут. И так будет всегда.

«РАПИРА. СТАРЫЙ ДРУГ»

     Он всегда выглядел с иголочки. Настоящий щеголь, один из тех редких мужчин, которые даже в пенсионном возрасте ходят в отглаженных брюках, с поясом не на животе, а на талии. Когда у других пуговицы уже отчаянно цепляются за последние нити ткани, он всё так же щеголял в одежде, будто только что вышел из бутика, где продавцы молчат, а ценники стыдливо прячутся за лакированной стойкой.
Он не просто любил хорошие вещи — он к ним относился с пиететом. Как к коллекционным сигарам или женщинам, которых не трогают руками, а разглядывают медленно, внимательно, будто слушая глазами.
Но главной его страстью был запах. Ароматы были его слабостью, излишеством и почти извращением. Он скупал флаконы десятками: швейцарские, французские, арабские — от тех, что пахнут вечерними костюмами, до тех, что оставляют шлейф, как после визита аристократа с пистолетом в бархатной кобуре. Он разбирался в нотах, базе, раскрытии, говорил о них так, будто обсуждает живопись эпохи барокко. От него всегда пахло богато, тихо и долго. Как от старого сейфа, в котором — золото, гильзы и грамоты за заслуги перед сомнительными структурами.
— А-а-а, Федя! — растянулся он в улыбке, как будто я только что вернулся с войны, а он — единственный, кто дождался. — Молодец, что приехал. Дело есть. Через неделю выходит «Гвоздь». Он тебе как отец. Не забудь. Встретить надо, как положено. Со всеми почестями.
— Встречу, конечно, — кивнул я. — Он ведь мне как родной.
— Ну и хорошо, — сказал он, и это было почти как «аминь». Обошёл стол, что-то достал из-под папки, взглянул на документ, как сапёр на подозрительный провод.
— А что у тебя по Химмашу? — спросил он, не поднимая головы. — Район жирный, а там китайцы во всю лезут. Нашим, русским, уже и дышать не дают.
— Работаю, — сказал я, садясь в кресло, которое скрипнуло подо мной, как старая лошадь перед рывком. — Там наскоком не возьмёшь. Там думать надо, планировать. А то всё быстро в дерьмо обернётся.
Рапира хмыкнул, полуулыбкой, в которой читалась нежная ностальгия по тем временам, когда стратегией считалась «бита в багажнике».
— Ты, Федя, не тяни резину. Подключай всех, кого надо. Мне этот район нужен. У меня под него идея. — Он поднял ладонь. Я пожал её — сухую, жёсткую, как кусок сушёной говядины в перчатке. Это была рука человека, у которого совесть давно уволилась, оставив вместо себя грамотного адвоката.
Я уже собирался уходить, как вдруг он, не поднимая глаз, сказал:
— Погоди. Джабраил звонил сегодня.
Я остановился на полушаге.
— Говорит, что ты беспределишь. Что его людей валишь как сорняки. Что Ису, его смотрящего на рынке, прямо там, у прилавков, и положил.
Я обернулся, медленно.
— Кто такой Джабраил и что ты ему что сказал?
Рапира наконец поднял глаза. Улыбнулся так, будто только что подписал документ, из которого исчез пункт «назад пути нет».
— Сказал: «С каких это пор Быковский рынок твой стал, Джабраил?» Сказал, что это наша территория, и мы здесь главные. Он там начал что-то бурчать на своём, как мантру какую-то… Я не стал слушать. Положил трубку.
Он подошёл ближе. Легко, как будто хотел поправить воротник. И добавил, почти буднично:
— Береги себя, Федя. И с черными аккуратнее. Их много стало в городе. Слишком много. С гор спустились и сразу хотят на дорогие тачки пересесть, при этом ни дня не проработав.

ГЛАВА 2 «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ»

Карина Манукян спала беспокойно. Иногда даже с открытыми глазами — не физически, а так, будто каждую ночь вслушивалась в голос закона, который никогда не умолкал у неё в голове. Я знал, с кем живу. И знал, куда сам влез.
Я переехал к ней не потому, что у нас была лав-стори с поцелуями на закате и прогулками по набережной — хотя, признаться, её губы я вспоминал именно так. Просто в своей квартире мне стало тесно. Не физически, а как будто стены знали слишком много и, чёрт возьми, слишком громко об этом шептали.
Хозяйка — сухая, вечно ворчащая баба, у которой за душой были лишь кот и телевизор с громкостью на «30» — намекала, что пора бы и ремонт сделать. Улыбался ей в ответ и думал: а с какой, спрашивается, радости я должен тратить деньги на съёмную хату? Ремонт — это для тех, кто строит будущее. А у меня в графике — только настоящее. Иногда даже с кровью.
Взял свою спортивную сумку. Не чемодан, не рюкзак. Именно сумку — как положено человеку, у которого жизнь упакована в десять килограммов, оружия и шмоток «по погоде». И переселился к Карине.
Она многое поняла, когда я вернулся из Якутии. Молча наливала мне чай, молча смотрела в глаза. А потом как-то вечером сказала:
— Ты стал другим.
— В смысле? — спросил я.
— В тебе стало больше... холода. Как будто за кожей теперь лёд, а не кровь.
Я не стал врать. Рассказал ей всё. Про могилы родителей, про то, как до последнего не верил. Ждал звонка. Чуда. Очередной идиотской ошибки в системе. Но чуда не было. Только гранитные квадраты с табличками и цветами, которым я не знал, кто их положил.
Я закрылся. Как банк в девяностые — «на технические работы». Надел маску, выстроил внутреннюю крепость и стал смотреть на мир сквозь щель бойницы. Попробуй достань.
— У тебя глаза другие, — тихо сказала Карина.
Я лишь пожал плечами. Не стал рассказывать, как валил Кириллыча. Не стал вспоминать тот миг, когда нажал на спуск, и весь мир замер — на полу доли секунды, словно природа сама отдала команду: «Так надо».
Когда я пришёл домой в тот вечер, её не было.
Обычно она задерживалась — суды, процессы, клиенты. Её телефон вечно был отключен, но потом — всегда, как по часам — она перезванивала. Всегда.
Разогрел еду — она оставляла для меня обеды, ужины, иногда даже кофе с записками. Умная женщина, которая знала, что я не просто голодный. Я — зверь, которому надо кидать мясо, прежде чем он вспомнит, кто он на самом деле.
Час прошёл. Потом ещё один. Никаких звонков. Никаких шагов в коридоре. Ни звука каблуков, ни щелчка замка. Только тишина.
Взял телефон. Набрал ее номер. Абонент временно недоступен.
В пол-одиннадцатого вечера судов не бывает. И допросов тоже. А Карина — не та женщина, которая пошла бы с подругами напиваться в караоке до упаду. Да и подруг у неё не было. Презирала она их. Считала слабым звеном. Слишком много эмоций, слишком мало ума.
Я набрал на её рабочий номер. Молчание. Потом вспомнил: в адвокатской конторе круглосуточный охранник. Нашёл номер. Позвонил. Он ответили не сразу.
— Слушаю, — сиплый голос, хриплый, будто человек сам был только что в суде — на месте обвиняемого.
— Это Фёдор. Мне нужно знать, когда Карина Манукян покинула офис.
— Извините, но я...
— Не выдумывай, брат. Если мне придётся приехать лично, я сломаю тебе нос. Без эмоций. Просто факт.
Пауза. Потом:
— В 21:00 вышла. Села в машину и уехала.
До её дома ехать час. С учётом пробок. Значит в десять она уже должна была быть здесь.
Я подошёл к окну. Темно. Парковка пуста. Вышел во двор. Осмотрел всё, как мент на месте преступления. Её машины не было. Ни во дворе, ни за углом, ни на соседней улице. Нигде.
Телефон — молчит. Ни вызовов, ни смс. Ни угроз, ни требований. Ни даже мерзкого голоса с акцентом.
А ведь если это были черные, они бы уже позвонили. Я же завалил Ису — одного из их главных. И Джабраил бы не стал тянуть. Они любят эффект. Любят давить. Манипулировать. Совать нож туда, где мягче всего — в сердце.
Но ничего. Ни сигнала. Ни шантажа. Только пустота.
Я набрал Сивого, правую руку и помощника Рапиры.
— Привет, Федя. Что случилось?
— Помнишь мою адвокатессу? Карину.
— Ну ты гонишь, что ли. Конечно помню. Я не склеротик.
— Пропала она. Думаю, на черных.
— В смысле «пропала»? Просто ушла и не вернулась? Может с подругами?
— Нет у неё подруг. С работы вышла в девять. Сейчас — первый час ночи. Это не её стиль. Она не баба из кабака. Не верю я, что она просто забухала где-то.
Сивый замолчал на секунду.
— Ну что, «Школьник», что будем делать?
— Не знаю, брат. Но чую — это из-за меня. «Гвоздь» ведь говорил — не привязывайся. Не строй гнёзд. Враги всегда бьют по самым мягким местам.
— Он прав. Эти правила — не слова на заборе. Они кровью написаны.
— Может, ментов подключим?
— Смысла нет. Пока они чихнут — неделя пройдёт. А если и двинутся — то только за бабки.
— А если накинуть?
— Тогда будут рыть землю, как черти. Но быстро устанут. Потом снова приползут — «на расходы». Но идея рабочая. Мы поищем, они поищут. Главное — не сидеть.
— А сейчас?
— Сейчас — иди спать. Хочешь кататься по Москве до утра, глядя в лица прохожих?
Я хотел. Очень даже хотел. Но пошёл домой. На автомате.
Её не было. Ни в ванной, ни в кровати. Только тень от её чашки на кухонном столе. И запах духов, в котором осталась её память.
Я сел. Закрыл глаза. И впервые за долгое время испугался.
Потому что, если с ней что-то случилось — это был мой грех. Моя вина. И моя очередь платить по счёту.
Утро. Проснулся от сквозняка. Окно было приоткрыто. Карина всегда проветривала комнату перед сном, говорила, что так спится легче. А теперь в комнате пахло пустотой. Той самой, которую не уберёт даже дорогой освежитель воздуха.
Сначала проверил её мессенджеры. Ни новых сообщений, ни статусов «была в сети». Потом — банки. У нас были привязки к одной карте: я заправлялся по её бензиновому безналу. Последняя операция — вчера, парковка у офиса. 20:55. Дальше — ноль. Как будто её цифровая тень исчезла.
Я позвонил Сивому. Без «привет», без воды:
— Надо узнать, какие камеры работают по её маршруту от офиса до дома.
Он зевнул:
— Уже скинул заявку. Мой человечек в «мусарне» — мужик небыстрый, но работает честно. К обеду будет хотя бы половина маршрута.
— Окей. Есть кто на районе, кто может пробить парковку у её офиса? Там могли быть свидетели, охрана, бомж какой-нибудь с памятью гроссмейстера.
— Есть. Отправлю Хохла. Он у меня любит камерой попользоваться. Любит чувствовать себя Бондом.
Я сделал себе кофе — чёрный, как тень под глазами после бессонной ночи, — и вдруг вспомнил про старый ноутбук Карины. Она пользовалась им редко, в основном дома.
На работе у неё был тонкий, лёгкий, почти незаметный ноутбук, вся душа которого жила на флешке, которую она носила как кулон — на цепочке, среди украшений, будто охраняла не просто файлы, а чью-то жизнь. Иногда — вполне буквально.
Я сел за стол. Открыл крышку — экран мигнул, как усталый глаз, и ноутбук ожил. Рабочий стол встречал меня с холодной точностью: никакого хаоса, только папки, пронумерованные, аккуратные, без намёка на личное. Всё в духе Карины. Она и мысли свои, наверное, хранила в алфавитном порядке.
Одна папка, впрочем, выглядела… чужеродно. Как будто её добавили после смерти хозяина дома. Название: «Петров / Закрыто / Соглашение». Дата последнего редактирования — позавчера, 18:32. Я не помнил, чтобы Карина работала над этим делом. Да и вообще — имя было не из её частого обихода. Открыл. Первой строчкой — записка. Короткая, но от неё повеяло тревогой.
"Не верю, что это дело такое простое. Он врёт. Я это чувствую. Завтра надо поговорить с Фёдором — может, он увидит то, чего я не заметила."
Значит она хотела поговорить со мной на счет этого дела. Значит, что-то ее смущало. Петров… Где-то я это имя слышал. Тихое имя. Без эха. Обычно такие и стреляют внезапно.
Я пролистал дальше. История вроде бы классическая: молодой парень, залетевший под статью по наркотикам. По материалам дела — обычный курьер. На допросах — как кремень. Ни слова. Ни имён. Ни маршрутов. Только взгляд, который говорит: «Я здесь не один». Карина его вытащила. Развернула дело. Добилась досудебного соглашения. Всё выглядело чисто. Но в материалах мелькнуло одно имя, от которого у меня на мгновение сжалось горло.
Серёгин. Следователь.
Серый. Гнилой. Сука конченная.  Я его знал. Он вёл пару дел, где я, скажем так, выполнял поручения в более… прикладной форме. Естественно, без доказательств. Он любил деньги. Любил порядок. И очень не любил, когда кто-то нарушал договорённости. При этом — не дурак. Играл в шахматы, где пешками были не фигуры, а живые люди.
Если этот гнида причастен к исчезновению Карины… Я достал телефон. Позвонил Сивому. Он ответил сразу, будто уже знал, что я его наберу.
—;Пробей мне Серёгина. Следователя. Всё: дела, связи, что у него сейчас в работе.
—;Ты уверен, что он связан? — голос у него был, как всегда, сухой, без оттенков.
—;На девяносто процентов.
—;Тогда, может, тебе стоит поговорить не с ним, а с тем, кто его держит на цепи.
—;Следователя кто-то посадил на крюк? И кто же это?
—;Капля.
Я замолчал. Погоняло прозвучало, как удар ложкой по зубу.
Капля. Имя для аптечного сиропа, но за ним стоял человек, которого даже мусора старались обходить по радиусу. Он был на стыке. Между законом и его обглоданным антонимом. Его интересовало все: контроль, наркотики, оружие, проститутки. Чтобы все качало. Не друг. Не враг. Просто… Капля. Масштабы у него были небольшие, поэтому его никто не трогал. Долю на общее он вносил исправно, но вот дел с ним старались не иметь, как и с теми, кто «шоркался» с мусорами и не брезговал зарабатывать с их помощью.
—;Мне не хватало только его, — буркнул я.
—;Ты хотел найти Карину, — напомнил Сивый. — Придётся пойти туда, где её ниточка тянется.
—;Назначь ему встречу. Сегодня.
—;Вечером. Он будет на автодроме. У них заезды. Любит нюхать бензин и смотреть, как молодые разбивают чужие тачки.
Вечером я стоял у ржавого забора. Пахло жжёной резиной и выхлопными газами. На треке «Инфинити» без бампера ввинчивалась в повороты. За рулём — пацан с глазами, как у пса перед первым боем. Наивный. Думает, если гонишь быстро, то уйдёшь от судьбы.
Капля появился бесшумно. Чёрная куртка, тёмные очки, лицо — «покерфэйс». Он не улыбался. Вообще. Но его взгляд был тяжёлым и пронзительным.
—;Зачем пришёл, Школьник? — произнёс он, будто плевок. — Про тебя уже весь автодром гудит.
—; У меня пропал адвокат. Ты знаешь, где она? Или можешь знать кто знает.
—;Кто она тебе? Твоя женщина?
Я молчал. Он видел это молчание как ответ.
—;Говори. «Ты знаешь или нет?» — спросил я сквозь зубы. Он шумно вдохнул воздух и не менее шумно выдохнул его из себя.
—;Я не похищаю женщин, — сказал он. — И не слежу за адвокатами. Это не мой профиль.
—;Тогда чья тема? Кто знает?
Он на секунду скорчил гримасу одними губами. Губы у него были, как у акулы. Узкие и злые.
—;Поговори с Серёгиным. Только не дави на него.
—;Он знает, где она?
—;Я думаю, знает.
—;Он знает, кто её похитил?
Пауза. Капля кивнул.
—;Возможно, никто её и не похищал. Возможно, она ушла. Что-то узнала. Что-то увидела.
—;Зачем ей уходить, не сказав мне ни слова?
—;Может, защищает.
—;Кого защищает? От кого?
Он пожал плечами.
—;Тебя. От кого-то одного или сразу от всех.
Я вышел с автодрома, как будто из меня сделали чучело и били палкой. В голове свербело. Картина не складывалась — а если и складывалась, то больше становилось вопросов. Кто и зачем?
Следователь Серёгин жил на окраине. Не из-за бедности — из-за привычки. Здесь меньше света, меньше глаз, меньше тех, кто задаёт вопросы, когда кто-то поздно ночью прячет тело в багажник.
Я приехал под вечер, когда небо уже темнело, а улицы окраины выглядели особенно безлюдными и равнодушными ко всему происходящему. Подъезд облезлый, как драный пёс. Окна либо заколочены, либо залиты густой синей краской, от которой веет безумием. Типичный дом, где все знают друг друга. Даже не вериться, что тут могут жить люди.
Поднялся на четвертый. Металлическая дверь с двумя замками — дешевая броня, не для защиты, а для внешнего эффекта. Я постучал. Трижды. Тишина. Ещё раз, уже сильнее.
Через двадцать секунд услышал шаги. Дверь приоткрылась на цепочке. Один уставший глаз — трезвый, но измотанный.
— Кто ты?
— Я? Мы как-то раз встречались. Я школьник, разве ты меня не помнишь?
— Тебя лично нет, а вот погоняло такое знаю, у всех на слуху в Москве и Московской области. 
Он открыл шире. На нём — спортивные штаны, кофта без рукавов и взгляд, по которому можно было понять, что он следак пьяный. 
— Чего тебе?
— Карина Манукян. Пропала. Ты знаешь где она?
Он не ответил. Просто отступил вглубь, впуская меня в квартиру.
Квартира была не столько грязной, сколько... бессмысленной. Как если бы хозяин жил здесь по инерции. Стены без попытки уюта. Свет ламп — тусклый. Воздух — стоячий из-за сигаретного дыма. На столе — бутылки из-под водки и всякая дешёвая закуска в консервных банках. 
Я сел. Он налил себе водки. Мне не предложил.
— Ты что-то знаешь? — спросил я.
— Я её не трогал.
— Я не спрашивал, трогал ли ты ее или нет. Я спросил — где она?
Он усмехнулся криво, как будто не верил, что я всё ещё надеюсь.
— Если бы знал — она бы уже сидела, где надо, и дело бы закрыли. А так… Она начала копать. Куда не звали.
— Петров? «Ты про это дело говоришь», —с нажимом в голосе спросил я.
— Петров — пустышка. Там что-то другое, как будто его специально нам с ней подкинули. Мне – как следователю, а ей – как адвокату. Он молча глотнул. Смотрел в точку. Потом закурил сигарету.
— Её предупреждали. Она не остановилась. Мне дали команду — закрыть вопрос. Спустить на тормозах.
— А она?
— А она дура. Любой другой адвокат радовался бы — быстрое дело, успех. Но она… Она принципиальная. Ей всю цепочку нужно было раскрутить. Я ей говорил: "Это я — обвинение. Ты — защита. Не наоборот." Но у неё, похоже, было что-то личное против этих ребят. Прямо аллергия на норкош. В общем, капнула куда не надо. И её взяли.
Он замолчал. Посмотрел на меня — впервые за всё время по-настоящему. Как на соучастника.
— Я знаю, кто взял.
— Кто?
— Не полиция. Не бандиты. Хуже.
Я ждал. Он тянул паузу, как будто смаковал её. Потом выдохнул:
— «Ковчег».
В горле пересохло.
Это слово не произносили вслух. Как «рак». Как «вскрытие». За ним стояла легенда. «Белая стрела». Те, кто, по слухам, держали баланс в городе. Кто убивал криминальных авторитетов снайперскими выстрелами. Хладнокровно. Без следов. Дела всегда оставались нераскрытыми.
— Ты врёшь. Нахрена «Ковчегу» вытаскивать какого-то наркошу? Да и вообще, «Ковчег» — это байка, чтобы запугать и пустить слух. Твои же и распространили.
— Я тоже надеялся, что вру. Пока не увидел собственными глазами фургон без номеров и двоих с проводами за ушами, как у охраны у мэра.
— Кто они? Контора? Разведка? Наружка?
— Да хрен его знает. Я раньше их никогда не видел, да и кто я такой, чтобы со мной кто-то делился информацией.
— Ты сдал её? Ты на неё навёл? – вдруг задал я вопрос в лоб.
Он не ответил. Но ответ уже прозвучал. В молчании.
— Ты понимаешь, что ты наделал?
— Я не выбирал. Мне только сказали — убрать её с поля. Я думал, просто напугают. Дадут понять, что это не её уровень.
Я встал. Он даже не шелохнулся. Я не стал его трогать, пока. Слишком много вопросов осталось бы после убийства.
— Где их база?
— Не знаю. Я только один контакт знаю — по прозвищу Гранат.
— Как его найти?
— Кого ты собрался искать? «Ковчег»? Только зря время потеряешь.
— Я найду.
— И что дальше? Что ты сделаешь, когда найдёшь?
— Верну Карину. Или найду того, кто скажет, где она.
— Ты лезешь в чёрную дыру, Школьник. Там, где «Ковчег», люди не возвращаются и исчезают бесследно.
Я посмотрел на него:
— Я и есть след. И молись, чтобы я ее нашел живой, иначе ….
— Иначе что? Убьешь меня, да? – заорал Серегин.
Я молча встал и вышел. Закрыл за собой дверь. На лестничной клетке было пусто, но воздух был прокуренный. Пахло сигаретами, мочой и сыростью.
Серёгин сдал её. И теперь пытался выглядеть потерянным. В глазах — вина. А за виной — страх. Может поэтому и бухает? Хотя… Кто она ему, чтобы из-за нее так убиваться. Ну если с ней что-то случилось, то держись Серегин, завалю, даже рука не дрогнет.

ГЛАВА 3 «КОВЧЕГ»
В пустой квартире стояла такая тишина, что даже холодильник боялся гудеть. Я стоял у окна и смотрел, как в соседнем дворе опускается вечер. Город будто встречал и приветствовал ночь: старые фонари включались вдоль серых тротуаров, кошки начинали свои завывания, а улицы становились пустыми. Только машины ездили, туда, сюда.
Именно в такие минуты, когда день ещё не умер, но ночь уже дышит тебе в затылок, память сама вытаскивает на свет воспоминания, которые удалось нарыть за эти дни.
Сегодня — это был «Ковчег». Не группа. Не отряд. Не структура. Говорили просто — краповые береты. Те, кто входил туда, не называли себя иначе, как — «краповики». Сверхлюди, которые проходили ад не ради галочки, а потому что иначе не умели.
Испытание — это не слово. Это боль в прямом смысле.
Ты — грязный, мокрый, как огурец в маринаде. Ползёшь на брюхе, под колючей проволокой, словно по-пластунски всегда и перемещался. Вокруг — лужи по грудь. Кажется, что у тебя кровь течёт пополам с болотной жижей. Автомат не просто на плече — он твоя третья рука, только с характером и стреляет. Несколько десятков человек начинали испытание на сдачу нормативов на краповый берет. До финальной стадии доходили единицы. После марш-броска, обязательно построение из тех, кто остался.
Очистил затвор. Крикнул «к стрельбе готов». Передернул затвор, нажал на спусковой крючок. Если произошел импровизированный выстрел, типа щелка — прошёл. Если нет — свободен. Без драмы. Иди и знай, что ты почти был рядом и просто не смог уберечь свое оружие.
Дальше — спарринги. Три минуты. С тремя разными краповиками. Это не драка. Это сжатое в кулак безумие. Кто, после этого оставался стоял на ногах — получал право надеть краповый берет. Символ. Билет в мир, где слова «служу России» звучали как финальный аккорд симфонии боли, мужественности и чести.
Из таких и был собран «Ковчег». Не группа, не отряд, а живая структура. Сеть по всей стране. Гарнизоны, части, отделения. Там были сапёры, снайперы, аналитики, инженеры, логисты, бойцы — весь спектр специалистов, для которых фраза «на благо Родины» не звучала пафосно.
Они не искали мелкую сошку. Они били по головам. Их работа была точной, как скальпель. А результат — навсегда.
Финансы, активы, цепочки собственности — всё отслеживалось. Если цель попадала в зону интереса, то вскоре её счета замораживались, активы уходили в неизвестные фонды, а потом — о, чудо — появлялись на балансе «Ковчега». Всё чисто, как хирургия. Даже слишком.
Им не нужно было доказывать значимость. У них была своя шкала. Зарплаты — вне зависимости от того, стрелял ты или сидел перед ноутбуком. Задачи — конкретны. Легенда — живая. И дисциплина такая, что лучше не придумаешь.
Я стоял у окна и смотрел, как в лужах дрожит свет от фонаря. И вспоминал, как Серёгин тогда сказал:
—;«Гранат» — это связной. Он и есть та самая нить между элитой и нами, простыми винтиками.
Гранат. Связной. Имя звучало, как позывной из подпольной радиостанции.
«Ковчег» работал не как военная часть, а как живой организм. Ячейки. Как капилляры в теле. Каждая знала своё место.
Сапёры и инженеры — осматривали территории: от складов до брошенных домов и промбаз. Их интересовали люки, лазейки, закрытые ходы и бетонные дыры, куда можно унести человека или спрятать команду. Они не делали туннели — они находили готовые.
Снайперы — отрабатывали дыхание и терпение. Им платили не за выстрел, а за то, что не стреляли без приказа. Они были глазом операции. Тенью за окном.
Аналитики — вечно у мониторов. Их работа — рушить экономику целей. Блокировка активов, передача недвижимости, переводы под контроль «Ковчега». Без пыли. Без крови.
Связные, такие как Гранат, — связывали всё это в узел. Контакты, отчёты, оборудование, срочные команды. Гранат мог приехать в одиночку, открыть кейс с автоматами, поставить точку на карте и сказать: «В 22:00 стартуем». И люди шли. Без лишних вопросов. Без криков. Потому что знали — назад никто не зовёт.
Операции «Ковчега» — это не спецназовский захват с сиренами. Это шахматная партия, где все фигуры уже поставлены.
Сбор досье. Цель изучается до костей. Кто, где, с кем, когда. Даже футбол, который он смотрит — часть схемы.
Формальная основа. Бумаги, распоряжения, заморозка счетов, подкоп под юридический фундамент.
Физическое задержание. Всё готово заранее. Подход — через подвал, через люк, через пожарный выход. Входят — быстро, чётко. Выводят — так же. Иногда — не живым.
Финал. Краповики появляются, как чистильщики. Точка. Знак. Урок для тех, кто думал, что система не смотрит.
Гранат был в центре. Его не боялись — его уважали. Он был тем, кто держал ритм. Телефон — с прямым каналом. Глаза — как прицел. Когда он говорил «поехали» — запускались схемы.
И вот я его искал. Не просто искал — подключил весь город. Поначалу, молчание было неделю. Пауза длиной в вечность. И вот однажды — он нашёлся.
И я знал: если нашёлся Гранат — значит, цепочка потянется. Куда — пока не ясно. Но точно туда, где кровь на берете — не символ, а реальность.
Я не спал двое суток. Глаза были как наждак — сухие, красные, врезанные в орбиты, будто их туда забили молотком. Мир стал медленным. Всё вокруг будто замерло в ожидании команды «фас». Но команды никто не давал. Я сам себе был командир. Я сам себе был хозяин.
Гранат.
Имя, которое не гуглится. Имя, которого нет в базе. След, который не оставляет пыли. Только те, кто видел его, могли сказать, что он был. Остальные — просто догадывались.
Я начал с банального — с улицы. Блошиные рынки, киоски, клубы по интересам, где «интересы» пахнут нашатырем и кровью. Пацаны, которые когда-то с нами пересекались, сидели в подвалах, ссали в банки, курили сигареты и тряслись при слове «опера».
— Гранат? Не, брат, не знаю такого.
— А если вспомнишь? — и тогда я резал кожу. Не глубоко. Так, чтобы человек не умирал, а взбодрился и начал говорить.
Через троих, через пятерых — всплыло. Где-то на юге Москвы, в промзоне, есть подвал под сгоревшим техцентром. Никаких вывесок, никакой охраны снаружи. Туда приходили и не всегда оттуда возвращались.
Я приехал вечером. Дождь срывался с крыши, как будто кто-то вверху выжимал тряпку. Под ногами — битое стекло, масляные лужи, запах старого бензина и гари. И тишина. Та самая, когда ты знаешь — если крикнешь, то ответом будет выстрел.
Дверь — железная, с заваренными петлями. Я постучал. Один раз. Потом ещё. Кто-то изнутри отодвинул щеколду и открылось смотровое окошко. 
Человек в чёрной куртке с гладким лицом, как у манекена. Ни морщин, ни усталости. Только глаза. Таких я уже видел. В них не было души — только функция.
— Чё надо?
— Мне нужен Гранат.
Он не спросил, кто я. Просто молча открыл дверь, развернулся и пошёл внутрь. Я за ним.
Коридор — узкий. Свет — тусклый, лампы дрожат. Стены — в пыли и следах от пальцев. Спустились вниз. Комната — бетонная, без окон. По углам — камеры. Но не для охраны. Для записи. Для контроля. Для того, чтобы потом знать, кто что сказал перед смертью.
Гранат сидел за столом. Водка, пистолет, старая зажигалка «Зиппо» с гербом. Говорят, ему её подарил генерал. Не знаю, жив ли тот генерал теперь.
— Ты — Школьник, — сказал он. – Я тебя знаю.
Я кивнул.
— Карина Манукян. Ты знаешь, где она?
Он смотрел сквозь меня. Не на меня — сквозь. Как будто вырезал из меня внутренности и перекладывал по ячейкам.
— Ты хочешь услышать, что она жива?
— Я хочу знать, где она.
Он вздохнул. Медленно. Тяжело. Как человек, которому всё надоело, но он слишком упрям, чтобы сдохнуть.
— Она перешла линию. Не туда полезла. Мы следили. До последнего. Думали, отступит. Но она зашла в комнату, где дверь за спиной уже не открывается.
— Кто дал приказ? Чей это был заказ?
— Мы не обсуждаем приказы и не разглашаем сведения о своих клиентах.
— Где она?
Он встал. Подошёл к металлическому шкафу. Открыл. Вынул папку. Кинул на стол. На ней — штамп: «оперативное сопровождение завершено».
Я открыл. Первое фото — Карина. Лицо как у мёртвой. Только глаза — живые. Её держали в каком-то помещении, похоже на старый офис. Дальше — протоколы. Допрашивали.
— Она жива?
— Пока да. Хотя…. Когда я ее видел в последний раз, то она была жива и здорова.
Я медленно закрыл папку. И глянул на него.
— А если я скажу, что когда найду ее, то приду за тобой.
Он усмехнулся. Тонко. Без радости. Без страха.
— Если мы в следующий раз встретимся, то ты умрешь. Никто и никогда тебя не найдет, потому что таких как ты, не хоронят. Просто сжигают. Чтобы не осталось даже запаха.
— Скажешь, где она?
Он молчал. Долго. Я слышал, как капает вода за стеной. Слышал, как бьётся моё сердце. Как будто я стоял на краю и смотрел вниз.
— ЮВАО. Под станцией. Там есть бункер. Старый. Советский. Мы его адаптировали.
Я кивнул. Пошёл к выходу. Он не остановил. Не угрожал. Просто бросил в спину:
— Я назвал тебе адрес только потому, что девчонка страдает из-за тебя. Неправильно все это. По мне, так надо было сначала кончать тебя, а потом всех остальных. Но на тебя заказа не поступало – пока.
Я не обернулся.
Теперь я знал, куда идти.
И знал, что с этого момента — обратной дороги нет.

ГЛАВА 4 «КАРИНА»

Карина сидела у себя в кабинете, окружённая томами кодексов и кружкой давно остывшего кофе, когда зазвонил телефон. Голос в трубке был до боли знаком — председатель палаты адвокатов, а по совместительству и владелец всей этой правовой галактики, которую она называла работой. Без долгих прелюдий он предложил — а точнее, настоятельно порекомендовал — подключиться к делу по статье 228 УК РФ. Молодой человек, говорят, попался с запрещёнкой, допрашивать собираются с минуты на минуту, а адвоката, как водится, нет.
Карина вздохнула, посмотрела на кофе с обидой и уже через двадцать минут шагала по коридору отдела внутренних дел. Из служебных кабинетов пахло прокуренным ковролином и напряжённой тишиной.
Подзащитный оказался примерно лет двадцати пяти, хотя по его виду можно было дать и сорок — если мерить по количеству выкуренных жизнью сигарет. Сутулый, худющий, как карандаш, с глазами, в которых отражалась или бездна, или телевизор, поймавший помехи. Он едва поднял голову и с трудом выдавил своё имя, глядя сквозь неё так, словно наблюдал звёздный путь. Карине хватило пары секунд, чтобы понять: клиент ещё не приземлился с той галактики, где недавно обитал.
Она вышла из допросной, прижав телефон к уху.
— Я должна защищать это… животное? — прошептала она сдержанно, хотя интонация указывала, что внутри кипит вполне себе человеческое возмущение.
— Он обдолбанный в хлам, даже связать два слова не может. Кто вообще решил, что мы берём это дело?
Ответ был коротким и философским: «Не имеет значения». После чего связь оборвалась, как надежда на лёгкий рабочий день.
Карина вздохнула второй раз за утро — уже глубже, печальнее. Вернулась в допросную, достала ордер, подписала бумаги и принялась ждать следователя, который, судя по всему, тоже знал толк в затягивании пауз.
Иногда работа адвоката напоминала не защиту прав человека, а цирк без кассы — клоуны есть, зрители есть, только аплодисментов не ждёт никто.
Следователь появился с видом человека, которого оторвали от чего-то важного. Вероятнее всего — от поедания бутерброда с колбасой в соседнем кабинете. Невысокий, плотный, будто из архива МВД времён Громыко, он окинул Карину цепким взглядом, в котором читалось не то раздражение, не то лёгкая тоска.
— Адвокат Манукян? — больше констатация, чем вопрос.
— Да. «Карина Евгеньевна», — Она протянула ордер и слегка улыбнулась. Профессионально. Безэмоционально. Как улыбаются люди, много раз видевшие, как жизнь обгоняет УПК.
— Следователь Серегин. «Ну что ж, — сказал следователь, забирая бумагу, — начнём». Хотя с ним, — он кивнул в сторону подзащитного, — много не поговоришь. Разве что Вы в его астральном мире уже побывали.
Карина молча села рядом с клиентом. Тот сидел в той же позе, всё с теми же стеклянными глазами. Его взгляд был устремлён в потолок, будто он пытался прочитать там какой-то шифр, оставленный инопланетянами.
— Фамилия, имя, отчество? — спросил следователь, утомлённо водя ручкой по бланку.
Молчание. Потом нечто, отдалённо напоминающее «Кирилл», а дальше — нечленораздельный шёпот, в котором, быть может, был даже отчёт. Карина незаметно вздохнула, перевела на «человеческий» и продиктовала за него. Следователь, похоже, к такому привык — не удивился, не переспросил, просто продолжил, как человек, читающий уже сотый том скучной саги.
Пункт за пунктом протокол заполнялся.
— Вы осознаёте, в чём вас подозревают? — поинтересовался следователь, скорее по инструкции, чем из живого интереса.
— Я… я не… — пробормотал Кирилл, глядя на свои руки, будто искал в ладонях ответы на все вопросы.
— Он неадекватен, — сухо сказала Карина. — Нужна медэкспертиза. В таком состоянии он не может участвовать в следственных действиях.
Следователь отложил ручку, посмотрел на неё как на ученицу, которая осмелилась спорить с учителем.
— Послушайте, Карина Евгеньевна. Вы же не первый день работаете. Мы всё понимаем, но вы же тоже понимаете — у нас сроки, отчёты, галочки. Он же уже начал приходить в себя. Вы вот с ним поговорите, настроите.
Карина кивнула. Не потому, что согласилась, а потому что знала: спорить сейчас — как бросать мяч в стену. Упадёт обратно тебе в лицо, только ещё с грязью.
Она повернулась к Кириллу:
— Послушай. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Ты понимаешь, где находишься?
Кирилл посмотрел на неё долгим, мутным взглядом и выдал:
— Это… комната?
— Угу. Комната. Только не отдыха, а твоей судьбы. Так что давай — соберись. Не ради меня, ради себя. Я тут не для того, чтобы на тебя кричать. Я тебя защищаю. Но без тебя я — как адвокат у шкафа.
Что-то в её тоне, а может, в слове «шкаф» тронуло остатки сознания клиента. Он попытался выпрямиться и даже попытался вспомнить, что с ним случилось. Сложно было, конечно. Вчерашний день у него был как запись с камеры слежения в тумане. Но Карина почувствовала — контакт есть.
Следователь кивнул, увидев хоть какое-то подобие осознанности.
— Значит, продолжаем. И, надеюсь, без цирка.
Карина ничего не ответила. Просто поправила волосы, села ровнее и приготовилась к длинному вечеру, в котором предстояло не просто защищать наркомана, а, возможно, выцарапывать его из болота, в которое он сам с радостью залез.
Работа у неё была такая — из болота тащить бегемотов, которые при этом ещё и кусаются. Но иногда... иногда один из них всё-таки вылезал и потом говорил: «Спасибо». И ради этих «спасибо» она всё ещё тут.
Его имя было - Кирилл.
Он был из тех, кто давно жил на краю — но не потому, что его туда вытолкнули. Он сам туда залез, осознанно, как в дырявую лодку посреди океана, где каждый новый приход — как глоток солёной воды. Всё детство — детдом, потом подработки, потом аптеки, шприцы, синяя пелена перед глазами и судимость за карманную кражу, которую «впарили» ему в первый же день после выпуска.
Когда Карина его увидела снова, он выглядел, как тень от человека. Дистрофия, на шее след от неудачного суицида — ремнём на батарее. Судья собирался дать ему по полной — три с половиной строгого. Карина включилась почти машинально. Типичное дело. Один в поле не воин. Но в этот раз, она увидела что-то, что не могла игнорировать: в его глазах ещё горело что-то живое. Может быть, совесть. А может — страх.
Она его вытянула. Сделала невозможное. Перевела дело на реабилитацию, нашла ему центр, добилась условного срока.
А потом Кирилл начал пропадать. Сначала — не пришёл на встречу с куратором. Потом — не взял трубку. Потом — подцепили его в шалмане на юге Москвы, где еще варили. Карина сама поехала за ним, как проклятая, будто всё зависело от этого одного парня. Она ненавидела наркоманов и ей хотелось только одного, раскрутить эту цепочку с поставкой наркотиков в город. Он был курьером, где брал, кто передавал так далее, выяснить так и не удалось. Её ни раз предупреждали, что не надо лезть в это дело, оно пахнет большими проблемами, но Карина была не из пугливых адвокатов.
Но в этот раз всё было не так.
Кирилл изменился. Уже не был просто наркоманом. Он стал чем-то другим. Замкнутым. Оборотистым. Он всё ещё играл роль «спасённого», но глаза были пустыми. Карина заметила у него в кармане что-то, похожее на флешку. Когда она спросила, он отмахнулся.
— Это просто книги, — сказал он. — Записки мои, ну, ты же говорила — писать полезно.
Но флешку она запомнила, и он ее ей подарил. Просил ее сохранить на память о нем.
Через пару дней Кирилл исчез. И уже больше не возвращался.
А через неделю к Карине пришли люди в штатском. Не с обыском. С намёками. С вопросами, завёрнутыми в вату. Мол, вы адвокат? Работали с Серегиным? С Кириллом Ковальским? Не замечали странного?
Она всё отрицала. Но внутри уже понимала — дерьмо под ногами мягкое, и с каждым шагом оно будет тянуть сильнее.
Она попыталась пробить, где Кирилл. Прозвонила центры. Никто не знал. Потом — через старых знакомых в ГУНК. Оказалось, его видели в сопровождении неких сотрудников, но никаких документов о задержании не оформлено. Просто «исчез». Как будто его стерли.
Флешка... Она лежала у неё в столе. Взяла, открыла.
И поняла.
На ней был массив информации по одному делу. Экономика, учредители, бизнес-потоки, банковские схемы. Всё — привязано к крупной группе. К проекту, который мелькал под грифом «Архив-7». Кто-то пытался вывезти данные. И этот «кто-то» использовал Кирилла как транспорт. Флешку специально ему подсунули, чтобы он передал ее ей.  А теперь, когда всё всплыло — она поняла и осталась одна. В центре внимания.
Она не понимала, насколько глубоко всё зашло. Не знала, что за ней уже следят. Что каждый её шаг фиксируется. Что её звонки записываются. Боль, которая пришла из ниоткуда, как будто весь организм начал защищаться. Она перешла на ночной режим. Вырубила симку. Удалила мессенджеры. Но было поздно.
Всё, что она сделала — было правильно. Только вот система не любит «правильно», если это мешает ей дышать.
Она влезла туда, куда не должна была. Спасая одного ублюдка, открыла дверь, за которой не было света. Только коридор, в котором ждали другие.
И когда «Ковчег» начал двигаться — это было уже не предупреждение.
Это был приговор.
Карина очнулась от удара. Виски звенели, как колокольня на ветру, губы — разбиты, глаза — заплыли. Её голова болталась на затылке, как у куклы с треснувшей шеей. Холод бил от бетонного пола, от стен, от цепей, которые звякнули, когда она попыталась пошевелиться.
Подвал.
Пыльный, вонючий, без окон. Где-то в углу — капала вода, как секундомер, отсчитывающий, сколько ей осталось.
Дверь открылась. Громко. С холодным скрежетом, как будто сейчас в комнату зайдёт не человек, а зверь, от которого не убежишь.
Вошли двое. Один держал биту, второй — железный прут.
Били методично. Не по лицу — по почкам, по рёбрам, по ключице. Чтобы не убить. Чтобы сломать.
—;Где флешка? — спрашивали они. — Сколько ты успела скопировать? Кому передала?
Она молчала. Даже когда сломали палец. Даже когда вывернули плечо. Даже когда один из них, потея, как свинья, прошептал ей на ухо:
—;Мы тебя не убьём. Но пожалеешь, что не умерла сразу.
Прошли дни. Или недели. Она уже не различала. Тело не принадлежало ей. Её насиловали кому не лень. Казалось, что к ней приходили все новые и новые люди и били, и били. Насиловали и издевались. Разум ускользал. Но внутри, где-то на дне, что-то держалось. Фёдор. Он придёт. Он найдёт.
Она надеялась. Пока не пришёл Он.
Он стоял в тени, когда она подняла голову. Пахло железом, потом и гарью. Глаза слезились от темноты — не от страха, нет, — от постоянного напряжения, от боли в затёкших суставах, от невозможности даже понять, сколько прошло времени с того момента, как её сюда притащили.
В помещении было сыро, гулко. Дождь бил по крыше, где-то в углу капала вода — как старый метроном, отсчитывающий последние минуты.
Карина не сразу поняла, кто стоит перед ней.
—;Моё имя — Матвей Кириллыч, — сказал он, будто объявляя начало спектакля. — И ты тут только из-за одного человека. Школьника.
Он сделал шаг вперёд. Не спеша. Уверенно, как человек, которому некуда торопиться — всё уже идёт по плану.
—;Когда-то, больше полугода назад, он почти убил меня в Якутии. Кстати, великолепная сцена была, драматург бы прослезился. Но я, как видишь, выжил. Наверное, Феденька уже успел рассказать тебе эту чудесную историю?
Она прошептала, еле слышно:
—;Ты...
—;Да, я, — кивнул он. — Не ждали, да?
Он опустился перед ней на корточки. Взгляд — спокойный, почти нежный. Палач перед выстрелом, когда уже не надо ничего доказывать. Только нажать спуск.
—;Знаешь, почему ты здесь?
Карина молчала. Не потому, что боялась — она просто больше ничего не чувствовала.
—;Ты не сделала ошибки. Ты просто оказалась в не том кадре. Это кино — не про тебя. Это про него. А ты — побочный свет, шум на плёнке. Но и этот шум можно использовать.
Он провёл пальцем в перчатке по её щеке. Осторожно. Почти ласково.
—;Он думал, что убил меня. Он и сейчас так думает. А я выжил. Горел, гнил, пил антибиотики в сортирах и обрабатывал швы средством из аптечки. Но выжил. И знаешь зачем?
Он наклонился ближе. Голос стал мягким. Как у сказочника, перед тем как съесть ребёнка.
—;Чтобы вот так сидеть сейчас перед тобой. Чтобы ты поняла: всё было придумано. Кирилл? Просто мясо. Приманка. Его ввели в твой круг — и выключили. Всё было рассчитано. Никаких данных, никаких утечек. Только одно — привести тебя сюда. А через тебя — его.
Он встал. Посмотрел на неё сверху вниз.
—;Поплачь. В последний раз. Я всё равно не оставлю тебя в живых. Но перед этим ты должна понять, почему.
Он щёлкнул пальцами. Вошли двое. Один — с плоскогубцами. Второй — с куском арматуры, обмотанным изолентой.
Карина закрыла глаза.
Первый удар сломал ей ногу. Второй — выбил зубы. Её тело дёрнулось, но не издало ни звука. Она только вздохнула — коротко, слабо, как будто удивилась.
Третий удар попал в живот. Воздух вышел из неё, как из проколотой шины. Потом хрустело — плечо, локоть, пальцы.
Кириллыч стоял у стены. Смотрел. Не вмешивался.
Когда она обмякла, всё было как в замедленной съёмке. Беззвучно. Как будто рухнуло что-то важное — не человек, а вера, надежда, свет.
Он подошёл к ней, присел снова.
—;Финальная сцена, милая. Ты даже не актриса. Ты — декорация. Но красивая, чёрт возьми. Спасибо тебе за это.
Он поднял арматуру. И опустил. Один раз. Второй. Третий.
Когда всё закончилось, подвал был тихим. Даже вода больше не капала. Как будто и она испугалась.
Карина лежала на полу. Лицо — неузнаваемое. Кости — вывороченные. Руки — сломаны под неестественными углами.
И только глаза... даже мёртвые — смотрели куда-то в пустоту. Туда, где когда-то был Фёдор. Туда, где была любовь. Где было солнце. Где она ещё была человеком.
А теперь — нет.

«ОНА МЕРТВА»

Юго-восточный Административный округ Москвы. Заброшенная станция на отшибе промзоны, где асфальт прорастает зеленой травой, а небо вечно цвета угля и гари. Территория старого техобслуживания — облезлые ворота, ржавые цепи, и стальные буквы над входом, покосившиеся, будто после перестрелки.
Я не стал красться. Я точно знал, что меня ждали и они знали, что я приду. Тогда смысл играть в невидимого партизана? Это была бойня. А на бойню не ползут по-пластунски. Я подошёл к боковому входу, выстрелил в замок и пнул дверь.
Внутри — тишина с привкусом пороха. Одинокий светильник качался под потолком, как маятник, отсчитывая секунды до финала. Я переступил порог — и всё вспыхнуло. Мгновенные вспышки — пистолеты, автоматы, залпы. Меня ждали.
Но я видел раньше, чем они стреляли. Я — не совсем обычный. Читер? Возможно. Просто, когда курок дёргается, я вижу вспышку, ощущаю вздрагивание воздуха, и выныриваю из линии огня раньше, чем металл рвёт плоть. Не выбирал — просто так вышло. Такая "награда" после смерти. Но это не значит, что я неуязвим и бессмертен.
Я юркнул за верстак, откуда рикошетили пули. Металл гудел. Вслепую выстрелил пару раз в сторону стрельбы, сместился в сторону, снова укрылся. Патроны закончились неожиданно — не думал, что придётся палить больше восьми раз. Если бы знал, что будет такая война, взял бы пулемёт Максим с ленточкой на сотню.
Тишина снова опустилась. По мне больше не стреляли — стрелять в невидимое бессмысленно. Я скользил между мёртвыми промышленными станками, как тень.
Первый попался молодой парень. Он стоял и напряженно всматривался в темноту, пытаясь уловить мой силуэт. Я схватил молоток из ящика, метнул без особой надежды — и сам оторопел: металл врезался ему в висок. Такой бросок можно было отнести к разряду: один бросок на миллион. Он рухнул с хрипом, будто перерезанная марионетка. На поясе у него висел пропуск. Я сорвал его, приложил к щиту — дверь дрогнула. За ней вела лестница вниз. Пока все обыскивают верх, я спускаюсь в самое нутро.
Там пахло плесенью, дизелем, потом. И — страхом. Страх въедался в бетон, как масло в бумагу. Ни один допрос не обходится без него.
Внизу было трое.
Первый — не успел даже выговорить вопрос. Его слова «Ты кто, м…» оборвал лом, вошедший в грудь. Один удар — один хруст. Он сложился, как складной стул.
Второму лом пробил бедро — я сделал это намеренно. Чтобы он не умер. Чтобы закричал. Чтобы позвал третьего.
И тот вышел. Тот, ради кого второй кричал.
Профессионал. Машина. Руки — булыжники, плечи — как бетонные плиты. Мы встретились глазами. Дальше пошло без слов.
Он ударил первым. Целился в грудь — я откатился, но всё равно гул от удара был такой, будто проломился пол. Я ответил — в горло. Он увернулся и подставил плечо, вцепился в меня, и мы покатились по полу, как две бешеные собаки. Вместо визга — хрип, удары, кровь.
Он сломал мне нос. Я выбил ему зубы. Он тянулся к шее — я вогнал ему отвёртку под челюсть. Он вздрогнул, как выброшенная на берег рыба, и затих. Быстро. Из его рта брызнула кровь и залила мне все лицо.
Я поднялся, шатаясь, сквозь звон в ушах. Кровь текла по губам. Нос хрустел. Я сжал его, вставил хрящ на место. Боль была такая, что мир поплыл, но я выдержал.
Коридор тянулся до двери с кодовой панелью. Я приложил пропуск. Щёлкнул замок.
Подвал пах смертью. Запах боли вёл меня, как волка. Комнаты были пусты. Только камеры с красными точками, смотрели, фиксировали, но мне было всё равно.
Она лежала в одиночке. На полу. Сломанная. Руки, ноги — в неестественных углах. Губы — в крови. Вся — как выкинутая кукла.
Я не кричал. Не звал. Я просто опустился рядом. Закрыл ей глаза.
Потом — поднял. Осторожно. Как ребёнка. Как будто она просто спит. Как будто ей нужно домой.
Я нёс её на руках, по коридорам, мимо трупов. Через всё дерьмо, в которое её втянули. Оставил её у двери — и пошёл добивать тех, кто ещё был на верху.
Они уже не ждали. Расслаблены, уверены в себе, как павлины на параде. Некоторые даже начинали улыбаться. Но это была их последняя мимика в жизни. Я перерезал их быстро, тихо.
Уже на улице, когда я нёс Карину к машине, к промзоне подъехал джип. Вышли четверо. Грузные, рослые, одинаково одетые. Молчаливые. Уверенные.
Я аккуратно положил тело Карины на заднее сиденье. Закрыл дверь и посмотрел на них.
Они шли без оружия. Хотели сломать меня кулаками. Тогда-то я и вспомнил, что вот об этих ребятах шла речь в информации – краповые береты.
Я уже дрался с четырьмя одновременно. Это было в Малайзии. Тогда я проиграл. Сильно. Меня отработали, размазали, дали понять, кто тут альфа-самцы, а кто еще не дорос.
Теперь было похоже. Двое спереди, двое сзади. Классическая расстановка. Я ощутил дежавю. Но стоило мне пропустить мимо себя первый удар — и всё стало ясно. Эти не малазийцы. Эти — ленивые увальни.
Я уклонялся, смещался, заставлял их мешать друг другу. Именно так хотел тогда — но не получилось. Здесь получилось.
Подсел под удар, пробежал вперёд, и вложил левый крюк в челюсть ближайшего. Мой тренер, покойный Евгений Сергеевич, говорил: «Какой бы ты ни был здоровый, подбородок не накачаешь». Он оказался прав — противник рухнул, как мешок с цементом.
Остальные не отступили. Продолжали ловить меня, как загонщики кабана. Один споткнулся, чуть нагнулся — этого хватило. Я врезал ему в нос. Перегородка хрустнула, мозг сдался. Он умер стоя. Опустился на колени, как на молитву, и рухнул.
Двое оставшихся вытащили ножи. Перочинные? Нет. Скорее — мачете. Откуда они их вытащили — загадка, но теперь эти клинки свистели в воздухе, выталкивая меня к стенке.
Походу, я влип.

«КИРИЛЛЫЧ»

Недалеко от того самого места, где развернулся бой между Школьником и бойцами "Ковчега", в старом офисе с закопченными окнами и затхлым запахом кофе из прошлого века, на мягком кожаном диване, больше похожем на кресло босса из нулевых, сидел Кириллыч. Перед ним — большой монитор с выводом изображения с камер видеонаблюдения, который отражал всё, что происходило в промзоне, как на ладони.
Он смотрел внимательно. Видел, как Федя подъехал, как с ходу начал перестрелку, будто пришёл не спасать, а громить. Как вошёл внутрь, как двинулся в подвал. Видел, как вынес на руках девушку — изломанную, растерзанную, мертвую.
Кириллыч не собирался просто так отпускать его. Это был спектакль, и он должен был идти по сценарию, написанному кровью и злостью. Когда Федя только начал подниматься с ней наверх, Кириллыч вышел на связь с Гранатом и коротко бросил команду:
— Отправь в промзону четверых. Финальный раунд.
Это было не желание остановить Школьника — наоборот. Он хотел его видеть в бою. Хотел, чтобы он вымотался, чтобы ощутил, как тяжело даётся жизнь, когда каждый следующий шаг, как по острию лезвия, когда тебя могут лишить близкого одним ударом. Чтобы прочувствовал — всё имеет цену. Особенно спасение. Особенно любовь. Особенно месть.
Он откинулся на спинку, скрестил пальцы за головой и смотрел, как Федя отправил одного бойца в нокаут левым хуком — всё было чётко, выверено и отработано сотни раз. Второй умер красиво, театрально, как будто специально для экрана — кровь, падение, медленный поворот головы.
Осталось двое. И тут началась настоящая пляска. Они синхронно вытащили тесаки — длинные, тяжёлые, как будто с мясокомбината. Резкие дуги клинков прорезали воздух, прижимая Школьника к стене. На секунду Кириллычу показалось — всё, конец. Сейчас его разрубят пополам и на этом закончится весь его план, не успев даже толком стартануть.
Но не тут-то было.
Федя прочитал движение одним взглядом. Он легко провёл прямой удар в голову ближайшему бойцу, сместив тому прицел, и этого короткого удара хватило, чтобы тот, не рассчитал расстояние и полоснул своего напарника. Тот даже не понял, что произошло — широкое лезвие мачете с чавкающим звуком вошло в его череп наполовину. Он застыл, будто задумался, потом начал оседать, теряя опору и жизнь одновременно.
Боец, который нанёс удар, в ужасе смотрел, как его напарник падает на землю. И в этот момент Федя, не теряя ни секунды, подхватил с перепачканной земли тот самый мачете и всей массой, с размаху, вогнал его в горло оставшемуся.
Удар был сокрушительный. Клинок разрубил шею, как хрупкий кабель. Голова отлетела вбок, покатилась по бетону и застыла у стены.
Бой был окончен.
На диване Кириллыч мысленно аплодировал. Не просто так, не из вежливости, а с настоящим восторгом. Он любил такие моменты. Любил, когда всё складывается почти идеально.
Но в глубине души он знал — всё только начинается. Феде пока рано понимать, кто за этим стоит. Рано догадываться, кто тянет за нитки. Рано знать, что он жив. И что месть будет не просто актом возмездия, а чем-то большим. Личным. До дрожи. До безумия.
Он проводил взглядом машину, на которой уехал Школьник, прищурился, будто запоминая номер, и медленно встал. Возбуждение от увиденного било по нервам, по венам, по пальцам. Он заёрзал на диване, потёр ладони одну об другую, как старый фокусник перед трюком.
Пора. Пора запускать механизм возмездия. Настоящего. Мучительного.
И да — он сделает это красиво.

ГЛАВА 5 «СНЕГ, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ ГНИЛЬЮ»

Снег ложился густо и прятал под собой всё, что давно перестало быть нужным — треснувшие дороги, покосившиеся будки, старые остовы машин. Здесь, на Дальнем Востоке, всё происходило неторопливо. Даже смерть.
Кириллыч прибыл сюда один. Без следов. Он не мог позволить себе ошибку: появление вооружённой группы привлекло бы внимание северных людей, у которых слухи ходили быстрее ветра. Поэтому он дал указание своим людям, поодиночке прибыть на это место.  Он прибыл не на разборку. Он пришёл за местью — тонкой, хирургически выверенной. Это не должно стать убийством. Это было постановкой. Репетицией финала. Кириллыч готовил её неделями. Ждал, пока сойдутся все элементы, пока каждое имя в его голове не встанет на своё место, как фигура в шахматной партии. Когда всё совпало, он улыбнулся так, как улыбается врач, которому наконец доверили операцию на открытом сердце.
Его прежний облик был уничтожен. Пластические хирурги стерли лицо, как карандаш на бумаге. Он сбросил сорок килограммов, и вместе с жиром ушли прошлое, память, лицо. То, что осталось, уже не знало сожаления. И в списке тех, кто должен исчезнуть, значился Костя Крановский.
Он был не просто мишенью. Он был человеком — гнилым, скользким, привычным к предательству и манипуляции. Он выживал за счёт языка, хитрости и умения сливаться с обстоятельствами. Но не сейчас. Не с Кириллычем. Он был частью окружения Школьника, а значит, приговорён.
Старый кордон на Индигирке стоял пустым со времён Союза. Здесь была метеостанция, потом воинская часть, потом пустота. Здесь не ловила связь. Здесь не ездили машины. Здесь не искали людей. Здесь было слишком далеко — даже для тех, кто привык к дали. И потому — идеально.
Кириллыч прибыл на третий день после прилёта. На снегоходе он привёз дизельный генератор, спутниковую технику, камеры, тёплую одежду, ножи, пластиковые стяжки — и конверт. Бумажный, для Павла Игнатьевича Мухина. Он не собирался передавать его лично — не та форма. Но он знал, что содержимое видеокассеты будет понято с первого взгляда. Без подписи. Без даты. Но прежде — спектакль, первая часть которого была успешна проведена его людьми.
На большой земле, там, где когда-то бегал босиком по пыльным улицам и кидал камни в собак Школьник, Костя Крановский, известный как Кран, давно стал человеком, к которому шли на поклон. Он был не просто уважаемым — он был главным. Смотрящий за городом, хозяин слова и дел, человек, от чьего кивка могла зависеть судьба любого, кто жил под его тенью.
Когда до него дошла весть, что в город пожаловали московские бизнесмены и хотят личной встречи, он не удивился. Такие новости были для него не поводом к тревоге, а возможностью заработать. Деньги, власть, влияние — всё это пахло одним и тем же — выгодой, и Костя умел чувствовать её на расстоянии.
Встреча прошла тепло, почти по-дружески. Москвичи вели себя уверенно, говорили складно, а главное — предлагали проект, который обещал приличный куш буквально из воздуха. Старый кордон на Индигирке, заброшенный и забытый всеми, должен был стать местом их будущей стройки. Костя слушал, кивал, улыбался. Слишком заманчиво, чтобы просто так отказать. Деньги не пахнут, особенно если они с Севера.
Но прежде, чем ставить подпись, он решил взглянуть на всё сам. Ему было мало бумаг и презентаций — Костя верил только глазам. Хотел убедиться, что не продешевил, что москвичи не скрывают чего-то. Слишком гладко всё шло, чтобы быть правдой.
Поездка выглядела обычной деловой проверкой. Всё было устроено на высшем уровне: стройка аэродрома, техника, рабочие, документы, баня, водка, девчонки — всё как надо. Настолько реалистично, что даже у бывалого волка не возникло ни единого подозрения.
Костя не задавал вопросов. Он привык, что мир крутится вокруг него. Он считал себя бессмертным, человеком, которого нельзя провести. Он умел превращать любую опасность в приключение, любую угрозу — в повод поднять тост. Особенно когда рядом не было тех, кто привык копать глубже — Следственного комитета, прокуроров, журналистов.
Он ехал на Север не как на риск, а как на праздник. Не знал только одного — что праздник уже давно накрыт, и накрыт именно для него. На кордон его доставил молчаливый водитель на снегоходе. Высадил у входа и уехал. Не попрощался. Не оглянулся. Костя почувствовал укол — что-то не так. Но было уже поздно.
Он вошёл осторожно, но без страха. Печка горела ровно, запах дыма и жареного мяса щекотал ноздри. На столе — хлеб, мясо, бутылка. Всё будто ждало хозяина, который вот-вот вернётся. Костя огляделся. Тишина стояла такая, что слышно, как потрескивает полено.
Другая дверь приоткрыта. Из щели — мягкий, колеблющийся свет. Костя толкнул её плечом. В спальне — девушка. Обнажённая, связанная, со следами побоев на лице. Кровь засохла на губах, глаза открыты, но будто пустые. Она не просила о помощи, не дрожала, просто лежала и смотрела сквозь него, как сквозь туман.
— Ни хрена себе сюрприз… — пробормотал Костя, сбрасывая куртку на спинку стула. Шутка вышла глупая. Воздух в помещении стоял тяжёлый, вязкий.
— Аууу? — окликнул он, оборачиваясь к двери. — Где все?
Ответа не последовало. Только скрип половиц где-то за стеной. Потом — хлопок. Дверь позади захлопнулась, и щёлкнул замок. Металл, как выстрел, ударил по нервам. В тот же миг ожил экран, висящий в углу комнаты.
Картинка пошла рваная, словно из старого архива: Септолах. Те самые кадры. Бойня. Он, Школьник, Муха и Башка — в крови, среди тел бойцов Кириллыча. Вспышки огня, крики, стон. Всё, что он давно похоронил в памяти, вырвалось наружу.
По спине побежал холодок. Неужели его нашли? Неужели эта поездка — не сделка, а ловушка?
И тут заговорил голос. Негромкий, ровный, со старческим сипом, но с силой, от которой мороз поднимался по коже:
— Добрый вечер, Костя. Мы с тобой ни разу не виделись. Но ты, наверное, думал, что всё забылось?
Костя сделал шаг вперёд, словно пытаясь увидеть того, кто говорит. Экран мигал, комната стала тесной, будто воздух сгущался вокруг.
— Кто ты, мать твою?! — рявкнул он.
Ответом был свет. Ослепительный, режущий. Потом — тихие шаги за спиной. Он не успел обернуться. Удар по голове был точным, с выверенной силой. Девушка, та, что лежала на кровати, теперь стояла над ним с железной трубой в руках.
Костя увидел её глаза — пустые, как у марионетки. И перед тем, как темнота сомкнулась, успел понять одно – это конец.
Он очнулся связанным. Руки затянуты в хомуты. Он пытался кричать, но голос тонул внутри ткани.
Кириллыч вошёл тихо. Без слов. Девушка умерла мгновенно — пуля в голову, и тишина стала полной. Она сыграла свою роль. Он не спешил. У него не было гнева. Была только точность. Только холодная решимость.
Его люди погрузили Костю в сани, прикрыли брезентом, скрепили цепями. Вокруг — ночь. Снег. Ветер. И никого. Вторая база находилась ниже по течению. Там не осталось никого, кроме льда и тишины.
Они положили тело на полу, снял мешок. Свет ударил в глаза. Желтый, ядовитый. Пахло мазутом, навсегда впитавшемся в пол.
Минут тридцать Костя сидел в тишине и проклинал себя за то, что он не взял с собой пацанов. Понадеялся на свою неуязвимость. Вот итог. А пацаны предлагали с ним поехать, но он же Кран. Его слово закон. Дурак.
Через некоторое время в дверь вошёл Кириллыч. Без маски.
— Живой? «Это радует», — сказал он, присаживаясь. Костя пытался говорить. Но голос предал.
— Неужели не узнаешь? — спросил Кириллыч.
Костя замер и смотрел ему в лицо, в глаза.
— Нет. Кто ты?
— Я Матвей Кириллыч. Тот самый, которого ты со своими дружками не добил в Септолахе.
— Это… невозможно…Ты мертв.
— Возможно. Я выжил. А теперь каждый из вас получит сполна. За всё. По-своему.
Он встал, пошёл к двери, но остановился.
— Я думал — убить тебя быстро. Но потом понял: это неуважение. К тебе. К себе. К зрителю.
Костя вздрогнул.
— Какому зрителю?
Ответа не последовало. В комнате загорелись экраны. На одном — фото Мухина. На другом – фото Башки. На третьем – фото Школьника. И это всё — для них.
Кириллыч вставил кассету в видеокамеру, направленную на Костю.
— Ты станешь актером кино. Посланием. Не для суда. Для тех, кто думает, что всё можно забыть.
Он улыбнулся.
— Раздевайся.
— Зачем?
— Раздевайся, - с более жестким нажимом в голосе сказал Кириллыч.
Кран снял одежду. Остался в нижнем белье. Кириллыч подошёл, накинул простыню, обмотал цепь. Приказал сеть на пол.
— Ты хорошо выглядишь, Костя. Натурально. Как жертва. Хотя всю жизнь хотел быть хищником.
Он достал лезвие. Хирургическое. И провёл по щеке. Кровь пошла тонкой линией. Потом — веко. Медленно. Осторожно. Как врач.
Костя молчал. Потом закусил губу. Кровь капала. Белоснежная простыня становилась красной. Кириллыч комментировал:
— Удивительно. Внутри вы все одинаковые. Все одинаково красные.
Это продолжалось сорок минут.
— Скажи что-нибудь на прощание.
— Да пошёл ты…- Крикнул Костя.
— Отлично. Кричи. Покажи себя настоящим.
Когда всё было закончено, он уложил тело в большой ящик. Остановил запись видеокамеры. Вытащил кассету и упаковал ее в конверт, на обороте которого была надпись:
"Тот, кого когда - то не добили, пишет сценарии для тех, кто не читает между строк."
Ящик с телом Крана ушёл в Хабаровск, где через несколько дней Павел Игнатьевич Мухин получил посылку. Видеокассета. Он включил плеер. Молча смотрел до конца. Не моргая. Не шевелясь.
На записи — Костя Кран. Прикованный. В белой простыне. И кто-то, со спины, методично убивает его. Красиво. Точно. Как будто всю жизнь это репетировал.
Когда запись закончилась, Мухин молчал. Потом закурил. И сказал сквозь зубы со злостью:
— Кто ты, сука?
Он сразу же позвонил Школьнику.
— Крана убили, — сказал без приветствий Мухин.
— Уверен?
— Мне прислали видео. Его резали. Долго. Профессионально. Отправитель видео — неизвестен.
— Как выглядел?
— Спиной к камере. Худой. Невысокий. Как старый дед. Больше ничего.
А в это время, на том самом заброшенном кордоне, где когда-то кипела жизнь Кости Крановского, Кириллыч чертил следующее имя — Григорий Куприянов. "Башка."
Он посмотрел в темноту.
— Ну что, Башка. Говорят, ты умный. Быстро мыслишь. Интересно, как ты отреагируешь на свой персональный спектакль?
Он усмехнулся. Записал имя.
И тихо прошептал:
— Живи пока, гадёныш. Радуйся последим дням своей жизни.

«ГВОЗДЬ»

     Солнце низко зависло над горизонтом и казалось, цеплялось за кромки и не хотело появляться. Уличный холод был терпимым — всего минус пять, но жара ожидания сжимала плотнее любой печки. У ворот следственного изолятора уже с утра стояли машины — выхоленные, с дымящими глушителями, с тёплыми фарами, в которых клубился морозный пар. Салоны окурены, окна затянуты налётом ночной усталости. Мы ждали. Все ждали.
Я стоял у капота, курил, вглядываясь в проем ворот, будто хотел угадать, кто первым появится в нём. Рядом, угрюмый, молчал Сивый — с руками в карманах. Время тянулось. Мы ждали Гвоздя.
Он не просто отбывал срок — он выстоял. Пережил этап, пережил попытки слома, молчал, когда другие срывались на песни. Его выход был символом. Не сломленным, не уставшим — он должен был выйти выровненным, как лезвие ножа, только что со шлифовки у кузнеца.
— Пошёл, — негромко сказал кто-то сзади, и сердце сжалось.
Из глубины здания медленно распахнулась дверь. На пороге показался он — Гвоздь. В тяжёлом пальто, без шапки, с прищуром человека, для которого даже зима — не повод отступать от стиля. За его спиной — дежурный надзиратель, уже почти захлопывающий дверь за ним.
Момент — и всё сдвинулось. Люди бросились к нему, хлопки по плечам, объятия, крепкие мужские рукопожатия. Его встречали, как возвращённого короля. И когда между нами осталась пара шагов — он смотрел в мою сторону, взглядом выискивал меня в толпе. И в этот самый миг всё пошло к чёрту.
Выстрел пришёл из ниоткуда. Резкий, как хлест кнута, звук расколол воздух. Удар был точен. Из груди Гвоздя вырвало клочок одежды вместе с фонтаном крови, вперемешку с ватой и плотью, брызнувшим мне в лицо. Его отбросило назад — не просто повалило, а словно вырвало из жизни. Он рухнул на спину, с глухим стуком ударившись об бетон. По силе выстрела было понятно — это работала дальнобойная снайперская винтовка. Не охота — показательная казнь.
Я оказался первым возле него. На коленях, в грязи, в крови, подхватил за плечи, пытался приподнять голову. Его пальто намокало у меня на ладонях, рукав пропитывался алым. А лицо Гвоздя… Оно было спокойным. Даже светлым. Будто он и вправду знал, что уйдёт так — на выходе, на холоде, на глазах у всех, в миг славы.
— Держись, держись! Скорую! Быстро! — кричал я, а он уже не слышал. Последний его вдох был коротким, почти беззвучным. Тёплый пар мгновенно испарился в морозном воздухе. Он умер. Умер у меня на руках.
Атака длилась меньше минуты. Выстрел — и пустота. Идеальная работа. Ни паники, ни возни, ни бегущих фигур. Только тишина и пар от упавшего тела. Я стоял. Не кричал, не шёл по следу, не искал взглядом стрелка. Просто стоял. Сцепленный с промороженным асфальтом, на котором растекалась кровь человека, с которым я делился своими страхами, мыслями и планами. Что-то треснуло в воздухе — как стекло, под давлением внутри грудной клетки.
Гвоздь умер у всех на виду. Он умер у меня на руках. И в этом была не только боль — в этом была тревога. Начало конца.
Хоронили мы его через три дня. Торжественно. По всем канонам подземного царства. С венками от братвы с севера, с чёрными джипами, с присутствием милиции, которая предпочла смотреть сквозь пальцы. Холод жал и пощипывал уши и нос. Земля над свежей могилой обволоклась клубами пара от скопления людей и возникло такое чувство, будто испарялась сама.
Гроб — тяжёлый, массивный, лаковый. Внутри — не просто тело. Там лежал страх. Страх всех, кто ещё верил в старые понятия. В кодексы. В неприкосновенность авторитета. Он был не просто мёртв — с ним умирала уверенность, что «по правилам» ещё кто-то играет.
Первым приехал Костыль. Мрачный, словно вырезанный из гранита, с лицом без времени. Потом подошёл Муха — Павел Игнатьевич. В пальто, в чёрных кожаных перчатках, с лицом оперативника, который уже чует, куда ведёт кровь.
После прощальной речи, в холле крематория, он подошёл ко мне, взял за локоть и негромко спросил:
— Какие мысли, Федя? Что вообще творится?
— Мыслей нет, Павел Игнатьевич. Остались одни эмоции, — ответил я, глядя сквозь него.
Мы отошли от толпы. Молча двинулись по аллее. Пять минут шагали между могил, пока не вышли к свежим захоронениям. Я остановился у одного. Положил букет. С цветной фотографии в рамочке, нам улыбалась Карина.
— Не верю в совпадения, — сказал я, глядя на неё. — Кто-то бьёт по мне. Целенаправленно. Сначала Карина. Потом Кран. Теперь — Гвоздь. Кто следующий? Ты, Павел Игнатьевич? Или Башка? Или, может, Рапира? А может и я сам.
— Думаешь, это "Ковчег"?
— Уверен. Когда я искал её, — кивнул я на могилу, — вышел на одного человека. Гранат. Он — центральное звено. Не просто исполнитель. Это был заказ. Демонстрация силы. Послание. И адресат — я.
— Гранат не проговорился, кто заказчик?
— Не тот уровень, чтобы проговорился. Они — краповики. Репутация у них выше денег. Не сдадут.
— И откуда эта структура взялась? Я про неё не слышал. Как мимо прошли?
— Полгода назад активизировались. До этого — тишина. Ни слуха, ни духа. Потом — будто кто-то влил в них деньги. Сразу пошли заказы, и что хуже — все выполнены. Чисто. Без осечек. Люди говорят, что это сотрудники МВД. Действующие. Просто на особой подработке, от службы.
— Вот это у вас замесы... — Муха качнул головой.
— Не у вас, Павел Игнатьевич. У нас. Эта структура уже вышла на рынок. И скоро — запомни мои слова — волна пойдёт по всей стране. Авторитеты будут падать, один за другим. Это зачистка. Сейчас вообще не модно быть бандитом. Сейчас модно быть депутатом. Или бизнесменом. Потому и надо легализоваться. Не хочу, чтоб ты приходил ко мне на могилу с цветами.
— Сплюнь. И по дереву постучи, — усмехнулся Муха, криво, без радости. — Но идея правильная. С активами — надо решить. Обсудим с Костылем. Старик, похоже, сыпется. Третий инсульт — это не шутка. Усилим охрану, Федя. Будем смотреть в оба. Но, чую, не последняя это наша встреча на кладбище.
— Вот и я о том же. А теперь — поехали. Помянем. Пусть земля ему будет пухом. Он этого заслужил. Умер, свободным человеком.

«ХИММАШ»

    Мороз вцепился в город, как хищник в глотку — зубами, когтями. Прошло всего четыре дня с тех пор, как мы простились с Гвоздем, а уже казалось, что земля замерзла не снаружи, а изнутри — как будто сама смерть вдохнула холод в кости Москвы. Снег хрустел под ногами, будто стекло — хрупкое, режущее. Я сидел в секретном офисе над автосервисом, один, с сигаретой в зубах, уже четвёртой подряд. Дым забивался в глаза, резал, но я не моргал. Телефон лежал на столе — черный, безжизненный. Молчал, выжидал. Так же, как и я.
Дверь распахнулась без предупреждения — вошёл Сивый. Шапка натянута до бровей, от куртки пахло дорогим парфюмом и сигаретами. Он выглядел так, будто ночь жевала его, но не проглотила.
— Здорово, Федя, — пробормотал он, проходя мимо, — надо поговорить.
— Говори, — коротко бросил я, не оборачиваясь.
— Муха сказал, ты копаешь под Граната и «Ковчег»?
— Не копаю, — в голосе не дрогнуло ни капли, только сталь под кожей. — Я уже под ними. Он был рядом с Кариной в её последние дни. Не как охотник, а как тень. Не трогал, но присутствие чувствовалось. Он сказал мне, где её искать. Просто. Без давления. Как будто уже знал, что я найду её мёртвой.
Я прикурил пятую, затянулся глубоко — как будто хотел вдохнуть в себя боль, чтобы она не мешала думать.
— Я потом вернулся на тот адрес, где был Гранат. Уже после. Всё было вылизано. Ни следа, ни пятнышка. Пусто, как в склепе. Опять искать его по всей Москве — это трата времени. Не моё это, бегать за призраком. Он сам всплывёт. Или оступится. Тогда я уже буду ждать.
Сивый склонил голову:
— «Гиря» вчера исчез.
Я резко поднял глаза. Это имя было, как сигнал тревоги. Он знал всё. Если исчез — значит, началась зачистка.
— Кто последний его слышал?
— Секретарша. Утром. Он сказал: «Да, подъезжай, чай попьём». Через три часа — пустая квартира. Ключ в замке. Чайник кипит. Две чашки — на столе.
— Камеры?
— Ни одной. Как будто их там никогда не было. Всё вычищено — до пикселя, как в операционной.
Я подошёл к окну. Снег валил мягко, как будто сверху кто-то рвал крылья мертвому ангелу.
— Работа по списку. Карина, «Кран», «Гвоздь», «Гиря». Мы с тобой — пока не тронуты. Пока.
Сивый сел. Руки у него дрожали, но голос оставался ровным.
— Так вот, что я нарыл на «Ковчег». Возглавляет эту организацию не уголовник. Контрразведка, старая школа. Прозвище — «Лоскут». Не лезет в драку. Мыслящий. Стратег. Преподавал в Академии МВД. Пропал, всплыл — и начал играть в свою партию. Он не стреляет. Он запускает цепные реакции. И когда реакция заканчивается — на полу лежит труп.
— Где он сейчас? Известно?
— В Питере. На днях встречается с типом по кличке «Кулинар». Какой-то старый дед. Про него информации вообще нет.
— Когда едем?
— Номер уже забронирован., - сказал Сивый и улыбнулся. —  По легенде мы — лоббисты. Будем его валить?
— Нет. Мы его похитим. Живьём.
Я поднялся. Рука сама легла на кобуру, как будто пальцы скучали по оружию. Боль в груди сменилась чем-то другим — ясностью.
— Они хотят войну? Пусть будет война. Не с ржавым обрезом в подворотне. А по их правилам. Тихо. Хищно. Как в шахматах. Только шахматисты умирают первыми.
Сивый хотел что-то вставить, но передумал. Потом выдавил:
— «Капля» погиб.
Я замер. Он тогда меня вывел на следака Серегина.
— Он?.. Как погиб? Когда?
— Машина — в кювете. Он внутри. Как кукла. Ни крови, ни драки. Я запросил результаты вскрытия – сильнодействующее снотворное в крови. Короче, его выключили, списали. Походу работа специалистов – «Ковчегом» попахивает.
Я прошёлся по комнате, в два шага, будто шагами отмеряя, кого хоронить дальше. Вынул пистолет, зарядил, поставил на предохранитель.
— Кто-то выкашивает всё, что знает слово "Ковчег". Ладно. Пусть твои едут к Серёгину. Он тогда им сдал Карину. Если ещё жив — удивлюсь этому факту. Если нет, то сам убью эту гниль поганую.
Сивый передал приказ по телефону, коротко, без истерики.
— Пока ждём… Кофе?
— Давай. Разогреемся. Когда я начинаю понимать логику врага — азарт прет. Всё зудит. Хочется рвать, двигаться, дышать через зубы.
— А мне не до смеха. Нас сносят. Один за другим.
— Паника — способ умереть раньше времени, — сказал ему я.
Сивый кивнул:
— Три дня. Рапира напомнил, что ты должен решить ситуацию с китайцами на Химмаше. Они уже сели на всё, как коршуны. На магазины, на заправки, на кладбище.
— Забыл, — я выругался. — Кран, Гвоздь, похороны — всё вылетело. Но у меня есть зацепка на того, кто стравливает нас с китайцами.
— Кто?
— Джабраил. Кавказский авторитет. Чёрный шакал. Сначала он хотел отжать рынки. Я дал ему по рукам. Теперь он подбил китайцев, сам сидит в тени, будто не при делах.
— Падаль какая. Опять горцы. Что им тут надо? Тут как медом намазано, - возмутился Сивый.
— Не мёдом. Адреналином. Здесь деньги, влияние. Они чувствуют запах крови. У них это в генах. Один упал — десять подхватили и понесли.
Я замолчал. Внутри — огонь. Как у загнанного пса, готового перегрызть цепь. Я не ждал больше. Я собирался идти.
Прошёл час. Снег продолжал падать, но воздух внутри комнаты сгустился. Как перед бурей. Телефон Сивого пискнул. Он взял трубку, выслушал. Перевёл взгляд на меня.
— Всё. Серёгин мёртв. По версии ментов — самоубийство.
Я кивнул. Спокойно. Но внутри что-то треснуло.
— Подробности есть?
— Соседи слышали хлопок. Один. Без возни. Дверь — изнутри закрыта. Вход один. Ни следов. Ни гостей. Ничего.
— А балкон?
— Четвёртый этаж. Соседка снизу говорит, что кто-то будто спускался сверху. Звук металла по камню. Царап. Обвязка. Она решила — сантехник. Но сантехников не было.
Я выдохнул. Глубоко. И тут же выпрямился.
— Его убрали. Точно. Без помарок. Через окно. Как привидение.
— Нет, — поправил сам себя. — Как «Лоскут».
Я открыл ящик, достал планшет. На экране — карта Питера. Места встречи «Кулинара» и «Лоскута».
— Завтра вылет. Работаем тихо. Но если встанут на пути — сносим, как бетонную стену.
Сивый кивнул. В нём что-то изменилось. Как будто голод начал говорить громче страха.
— Пробить, с кем общался Серёгин за двое суток?
— Пробей. Но я уже знаю. Его видел тот, кто не оставляет следов. «Ковчег».
Я коснулся оружия. Всё стало на место. Это уже не организация. Это — система. Рациональная, холодная, как скальпель.
Но я — не жертва. И не пешка. Я — Школьник. Я играю по чужим правилам. Я врываюсь туда, где не ждут. И ставлю точку.
— Завтра Питер. А сейчас — едем к этому черножопому шакалу Джабраилу. Ты со мной, Сивый? Раз уж привёз плохие вести, по этикету я должен тебя казнить. Но нет. Лучше прикроешь мне спину. Погнали.

«ШАКАЛ»

Его знали многие. Для большинства он оставался «Джабраилом с Садовой» — кавказским бригадиром, занимавшимся выбиванием долгов с рынков и автосервисов. Он никогда не стремился быть самым сильным или страшным, но обладал качеством куда более ценным — умением оставаться в тени. Даже в те времена Джабраил редко марал руки. Он предпочитал, чтобы враги уничтожали друг друга сами, а он лишь наблюдал со стороны, сохраняя на лице невинную улыбку и поглаживая крестик на груди.
Прозвище «Шакал» появилось в начале двухтысячных, в Краснодаре. Тогда в криминальной среде громко обсуждали исчезновение крупной партии контрабандных сигарет. Хозяин груза, известный чеченский авторитет по кличке Аслангери, клялся, что товар изъяли сотрудники милиции. Однако слухи упорно твердили иное — будто груз тихо и без лишнего шума присвоил кто-то из своих. Через полгода у Джабраила появился новый «бизнес» — те самые сигареты, того же бренда, но уже по более высокой цене.
Вскоре один из старых воровских смотрящих, наблюдая за его манерой действовать, заметил с усмешкой:
— Этот парень — шакал. Не львы, не волки… Шакалы живут иначе: ждут, пока кто-то разорвёт добычу, а потом спокойно подбирают остатки.
Прозвище прижилось. Джабраил не обиделся — напротив, он воспринял его как знак уважения. Для него «шакал» значило не подлость, а живучесть, умение выжить там, где другие гибнут.
В столице, в середине двухтысячных, воздух звенел от напряжения. Всё было наэлектризовано — улицы, рынки, даже разговоры в подворотнях. Китайская диаспора стремительно росла: брала под себя склады, контейнерные терминалы, базары. Их становилось слишком много, и московские группировки начинали чесать затылки — пора бы напомнить, кто тут хозяин.
Среди тех, кто ещё держал Москву на коротком поводке, выделялись двое.
Рапира — человек прямой, жёсткий, без понтов, но с репутацией, за которую убивали. Он держал центр, умел договориться с кем угодно, если видел в этом смысл.
И Школьник — совсем другой сорт. Не любил говорить. Не любил объяснять. Если считал, что кто-то перешёл черту — бил. Не просто для страха, а чтобы запомнили навсегда. После его «воспитательных бесед» люди месяцами не могли смотреть в зеркало — челюсти, носы, рёбра, пальцы, всё, что можно было сломать, он ломал без лишних эмоций.
О нём ходили слухи, будто он однажды вырубил троих сразу — и никто не решился проверить, правда это или нет. Его боялись. Не из уважения, а потому что рядом с ним воздух становился тяжёлым. Люди старались не пересекаться, даже взглядом. Школьник мог не сказать ни слова, но одного его присутствия хватало, чтобы кто-то резко вспомнил, что опаздывает домой.
И Джабраил решил сыграть тоньше, так сказать, поставил все на карту. Его замысел был не просто стравить этих двоих с китайцами, а сделать так, чтобы каждый из них видел в другом врага и считал его виновником любой подставы.
Он начал с мелочей. Однажды ночью с китайского склада исчез контейнер с дорогим текстилем. На месте нашли двух мёртвых людей. Китайцы восприняли это как личный вызов. Через неделю в одном из автосервисов, подконтрольных Рапире взорвался джип, и диаспора заявила, что это ответная мера. На самом деле за обоими эпизодами стояли люди Джабраила, а слухи о причастности Школьника он распространял через проверенные уличные каналы.
Пока недоверие между крупными игроками росло, Джабраил методично укреплял свои позиции. Он обходил рынки, говорил тихо, с дружелюбной улыбкой, и повторял одно и то же:
— Скоро китайцы пойдут войной. Рапира со Школьником не смогут договориться… А кто-то ведь должен их рассудить.
К весне напряжение достигло предела. Рапира собирал людей и оружие, готовясь к возможному столкновению. Школьник проверял старые схроны и подтягивал проверенные кадры. Китайцы же усилили охрану складов, выставив вооружённые патрули в два кольца.
Джабраил в этот момент вышел на первый план как «миротворец». Он брался за переговоры между мелкими диаспорами, предлагал помощь в улаживании споров, демонстрируя, что способен решать вопросы там, где остальные бессильны. С каждым новым конфликтом его имя всё чаще звучало как имя посредника, к которому можно обратиться.
Но за всей этой дипломатической маской скрывался прагматичный расчёт. Пока остальные тратили силы и ресурсы на конфликты, он тихо подминал под себя рынки, расставлял своих людей в транспортной и складской логистике, договаривался с кланами из Кавказа и Средней Азии. К осени, когда Рапира и Школьник окажутся по уши втянуты в войну с китайцами, Джабраил собирался занять место, откуда можно контролировать всю товарную артерию Москвы.
Ему не нужны были громкие победы в перестрелках. Он знал, что «львы» рано или поздно перегрызут друг другу глотки. И тогда, когда поле боя опустеет, шакал сможет спокойно войти в город, который уже будет готов принять нового хозяина.
   Но у любой игры есть предел. Джабраил мог просчитывать шаги вперёд, как опытный игрок в нарды, но упустил одну деталь, которая перечёркивала его план с самого начала. Рапира и Школьник, несмотря на разницу в характерах и методах, безоговорочно доверяли друг другу. Их союз не ослабевал под давлением обстоятельств — напротив, каждый новый виток конфликта лишь укреплял их уверенность в том, что спина прикрыта надёжно.
Джабраил не мог знать и ещё одного важного обстоятельства: Школьник уже был в курсе его замысла. Он понимал, что все попытки стравить его с Рапирой — дело рук Шакала. И понимал главное — подобные угрозы нельзя оставлять в живых. Устранить их нужно ещё в зародыше, пока они не успели пустить корни на московской земле.
Пока Джабраил продолжал плести свои сети, Школьник уже начинал собственную игру. Только в этой партии не было ни переговоров, ни «миротворческих» жестов. Был чёткий план, в котором для Джабраила оставалось одно место — в конце пути, откуда возврата уже не будет.
И «шакал», почуяв неладное – засел в свою нору и не показывал оттуда своего носу. Только по телефону руководил своими людьми и пытался рулить такими, как покойный Исса Сухумский.

«СМЕРТЬ ШАКАЛА»

Я знал, где прячется Джабраил. Этот шакалистый пес прикупил себе коттедж в Одинцовском районе, обложился охраной, как дохляк песком в могиле, и сидел там, уверенный, что доживет до старости. Он прекрасно понимал: рано или поздно я выйду на его след и приду за его головой. И я пришёл.
Смерть Джабраила многое меняла на Химмаше. Китайцы, что держали там куски, трусливые твари: драки не любят, крови своей боятся. Они слушали, как Джабраил им в уши лил, будто всё решено, и москвичи даже взглянуть в сторону района не посмеют. Он обещал им порядок, крышу и спокойствие, а по факту — запугивал и делил территорию, пока его морда не блестела от чужих денег.
Сивый сидел рядом и молчал, будто чувствовал, что едем на бойню. Я сам не хотел его в это втягивать. Когда мы подкатили к месту, я попросил его остаться в машине. Настойчиво. Сказал прикрыть тыл и, если вдруг всё обернется худшим сценарием, передать Рапире, как всё было. Но это должен был быть крайний вариант — я не собирался опускать ситуацию до такого.
Я достал два ТТ с привинченными глушителями, показал их Сивому и, пожелав самому себе удачи, вышел в ночь. Пусть сидит. Так мне спокойнее — отвечаю только за себя, а не за чужую жизнь.
Я двинулся к коттеджу спокойно, без суеты. По периметру заметил две камеры, глазки, что непрерывно писали видео. Прицелился — и выщелкнул их одну за другой. Лампочки погасли. Теперь оставалось ждать, когда охрана выйдет проверить, куда пропал сигнал.
Долго ждать не пришлось. Я спрятался за калиткой, проверил заранее, что открывается она удобно для меня — я останусь в тени, а не под прицелом. И затаился.
Снег хрустел под сапогами охранников, их было слышно ещё издалека. Один приоткрыл калитку и пошёл к камере, даже не оглянувшись. Не видел, что смерть уже стояла у него за спиной с пистолетом в руке. Я подпустил его ближе к камере и нажал на курок. Щелчок, и его мозги брызнули на белый снег. Он рухнул лицом вниз, без звука.
Я захлопнул калитку, оставляя второго внутри двора. Он должен был выйти сам. И он вышел — растерянный, не понимающий, куда делся напарник. Я уже лежал за сугробом и держал на прицеле труп первого. Второй заметил тело и рванул к нему, забыв всё на свете. Два шага — и пуля вошла ему в голову, выключив его моментально.
В голову попасть трудно, но, если попал — девяносто пять процентов, что человек труп. Пять процентов остаются тем, кто падает в руки к бригаде реанимации и нейрохирурга с золотыми руками. Тут же не было ни врачей, ни удачи. Тут были только два трупа, и я.
Оставлять их валяться у ворот я не стал. Волочь за ноги было тяжело, но я втащил обоих в канаву и слегка припорошил снегом. Ничего, пару часов никто не заметит.
Во двор я входил осторожно. Где ещё камеры — не знал, и потому каждый шаг давался с прицелом на тени и искры красных огоньков. Я помнил, что их начнут искать — рации замолчат, сигналы не пойдут. Время работало против меня.
Вы спросите: зачем я вообще устроил себе миссию в стиле «стелс»? Да потому что горцы — народ организованный. Дай только выстрелить лишний раз — «Шакал» тут же наберёт своих, и сюда ворвутся десятки бородатых шакалят на «Гелендвагенах». Начнётся бойня. А мне нужна была не бойня. Мне нужна была только его голова. Остальные сами бы разбежались, как крысы, едва их вожака снесут.
Я крался по двору, пригибаясь, чувствуя, как холодный воздух режет лёгкие. В темноте слышался гул — работал генератор, а значит, свет внутри был. В окнах мерцал телевизор. Джабраил жил спокойно, уверенный, что за высокими заборами и с вооружёнными людьми он неприкасаемый. Ошибся, шакал.
Я выждал минуту, двигаясь от тени к тени, пока не оказался у боковой двери. Замок был дешевле, чем у московских подъездов. Видно, не ждал он, что враг придёт не в лоб, а с тыла. Два щелчка ножом — и я внутри.
Тепло ударило в лицо, пахнуло шашлыком и табаком. Где-то наверху смеялись — охрана расслабилась, кто-то смотрел комедию на весь дом, громко, до хриплого смеха. Ещё двое сидели на кухне: один жевал мясо, другой залипал в телефон. Я вошёл тихо, как тень, и поставил точку. Две пули — два тела. Один захрипел, роняя вилку, но я выстрелил ему в горло.
Кровь быстро растекалась по плитке, и я уже слышал сверху шаги. На лестнице показался охранник, не успевший понять, что внизу смерть. Я выстрелил ему в живот, и он, скуля, покатился вниз, оставляя след кишок по ступенькам. Долго он не мучился — контрольный в голову и все.
Дальше всё пошло быстрее. Окна вспыхнули светом фонарей с улицы — значит, сигнал всё-таки ушёл, и они начали суетиться. Времени оставалось мало.
Я поднялся на второй этаж, держа стволы наперевес. Дверь в спальню была заперта. За ней — приглушённые голоса. Этот мерзкий акцент, растянутые слова, как будто они хозяева мира.
Я вышиб дверь с ноги, и время замедлилось. В комнате было трое. Двое вскочили с дивана с автоматами, но поздно. Две пули нашли их головы раньше, чем они успели прицелиться. Кровь ударила на шторы, один рухнул, захрипев. Второго отбросило в зеркало, которое треснуло и заляпалось его мозгами.
И остался он. Джабраил. Сидел в кресле, глаза бешеные, руки дрожат. Пистолет лежал рядом, но он не успел даже потянуться.
— Школьник…мразь… — выдохнул он, голос его треснул, как гнилая доска.
Я подошёл ближе. Сердце в груди билось ровно, спокойно. Всё это время я шёл именно к этому моменту.
— Ну что, шакал, — сказал я тихо. — Доигрался?
Он попытался что-то сказать, но губы дрожали. Я ударил его стволом по лицу, сломав нос, кровь фонтаном полилась на ковёр.
— Ты думал, китайцы тебе помогут? Ты думал, твоя стая тебя вытащит? — я навалился на него, приставив пистолет к глазам. — Никто не придёт. Ты здесь один.
Он заскулил, как настоящая дворняга. Я наслаждался этим звуком.
— Ты слишком много лаял, — сказал я и нажал на курок.
Пуля вошла в глаз, вышла через затылок, забрызгав стену. Джабраил дернулся и замер.
Тишина. Только телевизор орал на фоне, где кто-то смеялся над чужими шутками. Я вытер ствол о его халат и вышел.
На улице уже слышались моторы. Значит, скоро подъедут его люди. Но я был готов. Я убил вожака. И теперь вся эта стая останется без головы.
Я спустился вниз, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь, будто внутри завёлся мотор. В доме пахло кровью и уже горелым мясом. По плитке ещё стекали ручьи, по лестнице блестела кишка того бедолаги. Джабраил лежал наверху, навеки застыл с дыркой в голове. Его время кончилось.
А моё — только начиналось. Лишь бы только Сивый не вздумал помогать.
Я выглянул в окно. У ворот мелькнули фары — длинная цепочка «геликов» влетала во двор. На капотах снег, моторы ревут, как звери. Горцы. Их было не меньше двух десятков. Я слышал их крики сквозь стекло: злые, рваные, на своём языке. Значит, стычки не избежать.
Я проверил магазины. Два ТТ — полные. У убитых охранников я забрал по паре рожков от АК, забросил за пояс. Автомат валялся у лестницы — я поднял его, проверил затвор. Всё. Можно танцевать.
Калитка треснула первой. Они ломились всей толпой, как стадо баранов. Я занял позицию у окна, поднял автомат и встретил их серией. Первые четверо легли сразу, крики смешались с треском стекла. Кто-то попытался укрыться за машиной, но пуля пробила дверь и распорола ему бок.
Они не ожидали, что я выйду им навстречу, и рванули врассыпную. Но я не давал шансов. Один за другим они падали в снег, красный пар поднимался из их тел. Двое прорвались ближе, успели открыть огонь. Пули прошили стену над моей головой, посыпалась штукатурка. Я перекатился к лестнице, выхватил ТТ и выстрелил в одного из них — прямо в горло. Второго снял серией в живот. Он держался за кишки и орал, пока я не добил его контрольным.
Дальше всё пошло в темпе.
Они лезли со всех сторон. Один с топором ворвался прямо через окно, но я встретил его ударом приклада в лицо, разнёс челюсть и добавил пулю в затылок. Другой влетел с криком и получил очередь в грудь. Снег во дворе уже был чёрно-красный.
Но их было слишком много. «Гелики» стояли рядами, из дверей выскакивали новые. Автоматы били длинными очередями, свистело над головой, окна разлетались на осколки. Дом трещал под напором.
Я понимал: засядешь — сожгут вместе с коттеджем. Надо было прорываться.
Я метнулся к задней двери, вышиб дверь и выскочил во двор. Снег хрустел под ногами, холод хлестал в лицо. Сразу заметил двоих у забора — охрана, оставленная для прикрытия. Они повернулись слишком поздно. Пули вошли им в лица, и они рухнули, как мешки.
Я перепрыгнул через сугроб, спрятался за «геликом». Мотор ещё урчал, двери распахнуты. В салоне валялся автомат и несколько гранат. Я ухмыльнулся. Вот это подарок.
Выдернул чеку, кинул в толпу, где орали и матерились. Взрыв раскрыл ночь — куски тел разлетелись, снег окрасился горячим мясом. Горцы закричали, кто-то запаниковал.
Я выскочил из укрытия и дал очередь поверх голов, заставляя их пригнуться. Потом — ещё граната, ещё взрыв. Осколки били по дереву, визг стоял дикий.
Я рвался к воротам. Мимо меня летели пули, снег вспухал фонтанами. Одна чиркнула по плечу, обожгла кожу. Боль лишь подстегнула.
Впереди оставались ещё трое. Я снял их вблизи — двоих автоматом, третьего пистолетом прямо в лицо. Его голова разлетелась, как арбуз.
И вот я на свободе. Впереди дорога, за спиной горящий хаос, рев моторов и крики. Я понимал, что сюда сейчас нагрянет ещё подкрепление. Но главное я сделал.
Шакал мёртв. Его стая — без головы.
Я прыгнул в сугроб у дороги, отдышался. Вдалеке фары — подъезжали новые машины. Я снял автомат с предохранителя. Ночь только начиналась.
Я лежал в сугробе, чувствуя, как снег обжигает лицо. Вдали ревели моторы — колонна «геликов» летела по дороге к коттеджу. Фары полосами резали ночь, снег искрился в свете фар, а я сжимал автомат, словно костыль перед прыжком.
Назад пути не было. Если уйти в лес — загоняют. Если затаиться — сожгут, как крысу. Прорыв — единственный вариант.
Я поднялся, прижимая к себе автомат, и выстрелил по первой машине. Пули разбили стекло, водитель рухнул на руль, «гелик» вильнул и врезался в дерево. Второй, не успев затормозить, влетел в него, раздался гулкий удар металла о металл. Дорогу перегородило.
Я бросился вперёд, держа наготове гранату. Выдернул чеку и кинул под колёса третьего джипа. Взрыв рванул так, что кузов взлетел, словно игрушечный. Осколки прошили снег, тела внутри превратились в фарш.
Крики. Паника. Горцы выскакивали из машин, стреляли в темноту.
Я прыгнул за капот перевёрнутого джипа и открыл огонь. Очередь прошила троих сразу, их тела дернулись, как марионетки. Один ещё пытался поднять автомат, но я всадил ему пулю в лицо — и всё, тишина.
Дальше пошёл ближний бой. Один из них выскочил из-за машины и бросился с ножом. Я встретил его прикладом в висок, услышал треск черепа. Он упал, а я добил его, вдавив сапог в глотку, пока хрип не стих.
Из четвёртого «гелика» появился пулемётчик. Серьёзно. Он поливал трассерами всё вокруг, снег и деревья вспыхивали от искр. Я рухнул в канаву, нащупал последнюю гранату и швырнул в его сторону. Взрыв разнёс пулемёт вместе с расчётом. Тела горели в обломках, пламя вырывалось в небо.
Дорога превратилась в кладбище из железа. Машины дымились, кровь паром выходила из тел на снегу. Я шёл вперёд, методично вырезая тех, кто ещё пытался подняться. Очередь в спину. Пуля в висок. Удар ножом под рёбра. Никто не должен был уйти.
Последний «гелик» пытался развернуться и уехать. Я выстрелил по колёсам, машина пошла юзом, врезалась в дерево и свалилась в кювет. Дверь распахнулась — вылетел бородач, лицо перекошено страхом. Он не успел даже сказать ни слова. Пуля разорвала ему челюсть, и он упал в снег, дергаясь.
Это стрелял Сивый. Молодец, не стал смотреть этот трогательный фильм до конца и подключился только в финальном акте. Его автоматная очередь прорезала ночь, добивая тех, кто ещё пытался дёрнуться среди горящих «геликов».
Я остался стоять среди металлолома и обугленных тел. Снег вокруг был уже не белый — алый, тёплый пар поднимался от трупов, смешиваясь с чёрным дымом. Воздух был тяжёлый, пропитанный порохом и кровью. Тишина вернулась, мёртвая, звенящая, как пустой колокол на колокольне.
Я достал сигарету, закурил прямо среди мёртвых. Огонёк затрепетал в моих пальцах, дым поднимался к небу, смешиваясь с паром из расстрелянных тел. Руки тряслись в жесточайшем триммере — адреналин ещё гнал свою волну по венам, словно я только что вылез из кипятка.
— Что стоишь? — рявкнул Сивый, выглядывая из машины. — Погнали, сейчас тут будут все — и горцы, и мусора.
Я неспеша втянул ещё затяжку, стряхнул пепел на мёртвый снег и только потом двинулся к машине. Сел на пассажирское, Сивый надавил на педаль, и машина рванула по трассе. Я смотрел, как за окном мерцают отблески пожара, и курил, пока сигарета не обожгла пальцы.
Шакала больше нет. Его стаи тоже нет. Химмаш теперь будет дышать по-другому.
А я?.. А я снова выбрался живым.
– Куда едем? – Сивый дёрнулся на меня взглядом, нервный, будто в себе места не находил.
– Твою мать, Школьник, да ты ранен. Нам лепила нужен.
Я машинально глянул туда, куда он уставился. Плечо. Куртку распахнул – царапина, глубокая, но не смертельная. Пуля только кожу вспорола, борозду на память оставила.
– Херня это. Перевязать – и живу дальше.
– А кто тебя перевяжет? Сам?
В этот момент со стороны дома Джафара шарахнуло так, что воздух дрогнул. Словно бомба рванула.
– Ты там не переборщил со своей взрывчаткой? – спросил я, а Сивый даже не глянул на меня – улыбался и смотрел в лобовое стекло, будто это концерт фейерверков.
– Нее, братан. Самое то. Взрывчатки много не бывает. Теперь все концы в воду – и трупы, и камеры, и отпечатки.
– А если у них бэкапы в облаке были? – прищурился я.
– Ни хрена себе, Школьник. Ты когда киберпанком успел стать? Кто тут подрывник – я или ты? Норм всё. Серверы подчистил, облако не работало. Пусть теперь менты башку ломают, что там случилось.
– Ну ладно, на твоей совести. Для этого я тебя и таскаю рядом. Слушай, завтра во сколько вылет в Питер?
– В десять утра. А что, какие-то проблемы?
– Думал к Рапире заехать… теперь нет. Пока с китайской диаспорой вопрос не решу – докладывать ему рано. Ты меня понял?
– Понял, понял. Ты даёшь, Школьник… Ты хоть считал, сколько мы их положили?
– Не. А надо?
– А вот я посчитал, пока мы их в дом затаскивали да бензином поливали. Вместе с Джабраилом – двадцать три головы. Ты реально крут.
– Не в крутости дело, – я прикурил и выпустил дым в щель приоткрытого окна.
– Эти понимают только силу. Им надо было напомнить, кто тут хозяин.

ГЛАВА 6 «ЛОСКУТ»

Он никогда не любил говорить о своём детстве. На прямые вопросы отвечал скупо, словно боялся, что его прошлое, если рассмотреть под лупой, окажется слишком простым и не стоящим внимания. А ведь всё начиналось в маленькой деревне под Рязанью, где воздух пах сеном и дымом печных труб, а зимы тянулись долгими месяцами, когда единственным развлечением оставались книги из сельской библиотеки. Именно там мальчишка по фамилии Лоскутов впервые понял, что слова могут быть оружием ничуть не хуже винтовки. Он читал всё подряд: от Пушкина до фронтовых воспоминаний, которые попадались в потрёпанных изданиях шестидесятых годов.
Отец его работал столяром, мать – учительницей начальных классов. В семье не было особого достатка, но был закон: работать надо честно, учиться – до упора. В школе он выделялся не силой, а памятью: мог запомнить страницы текста после беглого прочтения, пересказывать слово в слово. Одноклассники прозвали его «Словарём», и только позже, когда за ним закрепилось прозвище «Лоскут», он понял, что судьба любит иронию.
После десятого класса он поступил в Рязанское училище связи, но уже тогда начал метить выше. Его манила служба, где требуется не только мускулы, но и голова. С первого курса проявился интерес к иностранным языкам: немецкий давался легко, английский чуть труднее, но упрямство делало своё дело. Позже он освоил и фарси, что стало его билетиком в особый мир, где за каждое неверное слово можно было поплатиться жизнью.
В конце семидесятых Лоскутов оказался в особой группе, занимавшейся подготовкой кадров для контрразведки. Его выбрали не случайно: аккуратность в мелочах, педантичность, умение слушать и способность складывать разрозненные факты в целую картину. Он прошёл ускоренный курс и был направлен в Афганистан, где СССР вовсю укреплял свои позиции.
В Кабуле он работал под видом военного переводчика, но настоящая его роль заключалась в ином: он выявлял «двойников», отслеживал контакты местных с западными «союзниками». Несколько раз его работа позволила предотвратить серьёзные утечки. Именно тогда за ним закрепилось окончательно прозвище «Лоскут». Коллеги шутили: он словно шьёт из обрывков информации цельное полотно, видит то, что другим кажется мусором.
Афганистан закалил его характер. Он видел, как горели колонны, как переводчик, сидевший рядом, погиб от случайной пули. Но даже там он оставался человеком, не склонным к браваде. Он редко кричал, никогда не повышал голос, но его слова слушали внимательно.
Вернувшись в Союз в середине восьмидесятых, он продолжил службу в органах госбезопасности, курировал группы, работавшие с дипломатическим корпусом. В то время он учился в Академии КГБ, параллельно получая звание кандидата исторических наук. Эта научная линия потом пригодилась: из «шпиона» он постепенно стал преподавателем.
Распад Союза застал его в Москве. Он был уже полковником, имел за плечами не одну спецоперацию, но новая власть не спешила держаться за людей его круга. Тогда он выбрал академический путь. Его пригласили преподавать в Академию МВД: курсы по международным отношениям, контрразведывательной работе, истории спецслужб.
Он вошёл в эту среду мягко и неожиданно легко. Студенты любили его за иронию и ясность мысли, коллеги – за дисциплину и умение слушать. У него никогда не было любимчиков, но многие молодые офицеры вспоминали, что именно Лоскут помог им понять: служба – это не кино, а повседневная, холодная работа, где цена ошибки – человеческая жизнь.
Прошло почти двадцать лет. Он остался в академии, защитил докторскую, стал профессором. Его лекции записывали, конспекты передавали из рук в руки. Он жил почти тихо, но его тянуло к практике: кабинет и доска не могли заменить адреналин полевой работы.
И вот тут появился человек, которого судьба привела в его жизнь как испытание. Кириллыч. Когда-то — беглый, когда-то — мишень, а теперь — финансист и стратег. Он явился под новым именем – «Кулинар». Встретились они в кулуарах конференции, где Лоскут выступал с докладом о трансформации преступных структур в постсоветском пространстве. Кириллыч подошёл, выслушал, улыбнулся так, будто у них уже был общий секрет.
Предложение прозвучало не сразу. Сначала были разговоры на отвлечённые темы, потом обмен редкими книгами, затем встречи за закрытыми дверями. Лоскут чувствовал: перед ним человек опасный, но невероятно умный. И когда прозвучало то самое: «Нужна структура, которая будет работать без компромиссов. Лучшие из лучших. И вы должны её возглавить», – он не удивился.
Так родился «Ковчег». Организация, собранная из краповых беретов, элита МВД, людей, которые прошли огонь, воду и не боялись брать ответственность. Финансирование на первом этапе, шло от Кулинара, а вот стратегия, подбор кадров и руководство – на Лоскуте. Он снова оказался там, где хотел: в гуще, в центре, где решалась судьба целых кланов.
Теперь его жизнь напоминала шахматную партию. Под его руководством «Ковчег» устранял криминальных авторитетов, действуя хирургически точно. Каждая акция планировалась так, будто это научный эксперимент: без эмоций, без лишнего шума. Его прошлый опыт шпиона и профессора позволял ему предугадывать ходы противника на несколько шагов вперёд.
Студенты в академии уже давно знали его как «старого профессора», но мало кто догадывался, что по ночам он работает с документами, схемами, разрабатывает планы операций. В его кабинете на полке стояли книги о войнах, шпионаже и психологии, а в ящике стола – отчёты «Ковчега».
Лоскут никогда не считал себя героем. Он был ремесленником своего дела. Он не стремился к славе, не любил показуху. Его кредо всегда было простым: сделать работу так, чтобы не пришлось переделывать.
И потому, когда имя «Ковчега» начало всплывать в разговорах криминальных кругов как синоним холодной смерти, он только улыбался своей сухой улыбкой. Это была его работа. Его месть за годы, когда государство разваливалось, а честные офицеры оставались не у дел.
Сейчас он выглядел стариком: седина, очки, аккуратный костюм. Но те, кто встречался с ним наедине, понимали: за этой оболочкой скрывается мозг, способный одним движением перерезать ниточку, на которой держится чья-то жизнь.

«АКЦИИ КОВЧЕГА ПОД РУКОВОДСТВОМ ЛОСКУТА»

Первой серьёзной операцией стала ликвидация авторитета по кличке Ткач. Этот человек контролировал поставки оружия из Прибалтики, держал под собой несколько группировок в Москве и Твери. Работал осторожно, предпочитал переговоры силовым методам, но имел привычку собирать подручных у себя на даче в Подмосковье. Именно эту привычку и использовал Лоскут.
Он построил операцию по всем правилам: наружное наблюдение, перехват звонков, работа с агентурой. Всё выглядело как классическая контрразведка, только врагами теперь были не иностранные шпионы, а собственные «короли улицы». Когда в назначенный день Ткач собрал у себя ближний круг, в доме уже были установлены скрытые закладки и камеры. «Ковчег» ворвался бесшумно, без единого выстрела. Людей скрутили, Ткача вывели во двор. На следующий день его тело нашли в реке, а по столичным улицам пошёл слух: появился новый игрок, работающий чисто и жёстко.
Лоскут не радовался успеху. Он только отметил в своём блокноте: «Минус один. Проверка тактики прошла». Для него каждая операция была экзаменом, на котором он требовал от подчинённых такой же дисциплины, какой когда-то требовал от курсантов на лекциях.
Второй удар пришёлся по кавказскому клану, державшему рынок в Петербурге. Их главарь, Исмаил-младший, давно чувствовал себя неприкасаемым. Его братва ходила с «корочками» охранных фирм, машины сопровождали джипы с мигалками, а в ресторанах для него держали отдельные залы. Но Лоскут знал: неприкасаемых нет.
Он выстроил операцию так, что всё выглядело как внутренние разборки. Сначала через подставных людей разжёг конфликт с армянской диаспорой. Потом аккуратно слил информацию в нужное ухо, и в одну из ночей в элитном ресторане Петербурга прогремела стрельба. Исмаил пал не от руки «Ковчега» напрямую, но именно Лоскут срежиссировал каждую деталь. Его подчинённые называли это «игрой в шахматы», хотя сам он говорил: «Это не шахматы. Это хирургия. Нужно резать быстро и точно, иначе начнётся заражение».
Третьей операцией стал выезд в Сибирь. Там поднял голову местный «царь», авторитет по прозвищу Сорокопут. Человек жестокий, любил демонстрировать власть: в подвалах его базы находили людей с переломанными руками, которых неделями держали в цепях. Устранить такого нужно было без шума, иначе за ним встанет целая армия.
Лоскут придумал классическую комбинацию: инсценировка несчастного случая. Когда Сорокопут отправился в тайгу на охоту, рядом с ним оказался «подсадной егерь», заранее подготовленный и проведённый через всю фильтрацию. Ружьё, которое выдали авторитету, было заранее «подчищено». На охоте всё закончилось быстро: один выстрел, отдача, рикошет. Тело увезли, оформили как нелепую случайность. В Сибири до сих пор рассказывают: «Бог наказал». Только в узком кругу знали: это была работа «Ковчега».
Каждая такая акция становилась уроком для подчинённых. Лоскут заставлял их писать отчёты, анализировать ошибки, сравнивать методы. Он говорил:
– Мы не киллеры. Мы не уличные бойцы. Мы опера. Наша задача – результат без шума. Убийство – не цель. Убийство – средство.
Он снова был в своей стихии: как когда-то в Афганистане собирал «лоскутки» информации, так теперь собирал кусочки людских судеб, сводя их в финальную картину.
Но была и четвёртая, самая громкая операция, которую до сих пор вспоминают в шёпоте. Это было устранение Гвоздя – того самого, чьё имя знала вся братва от Москвы до Владивостока. На его ликвидацию ушло почти полгода подготовки. Когда Гвоздь вышел из СИЗО, его встречали толпы. Никто и подумать не мог, что в этот самый момент в толпе, также были люди Лоскута. Выстрел прозвучал так быстро, что даже никто не успел зафиксировать стрелка. Он лежал на крыше дома, который находился в полутора километрах от СИЗО и ему хорошо просматривался выход. В усиленный оптический прицел стрелок видел, как один из людей Лоскута, как бы невзначай вынул носовой платок. Профессиональный снайпер, по прозвищу «Циклоп» сделал корректировку по ветру. Прозвучал выстрел и Гвоздь упал на спину, отброшенной отдачей, а «Ковчег» растворился.
Эта операция закрепила за Лоскутом репутацию стратегического игрока. Теперь его уважали даже те, кто никогда не видел его лица.
Лоскут умел не только планировать. Он умел и ждать. Говорили, что он мог месяцами держать операцию «под куполом», не спеша, как шахматист, выверяя каждый ход. И в этом тоже был его почерк: никакой суеты, никакого геройства, только холодный расчёт.
С годами он всё больше походил на университетского профессора. Очки, спокойная речь, строгие костюмы. В академии его знали как строгого, но справедливого педагога. Никто из студентов и не подозревал, что тот самый профессор, который читает лекцию про историю спецслужб, вчера вечером отдавал приказы людям в бронежилетах, готовящим очередное «чистое» устранение.

«КОДЕКС ЛОСКУТА»

Лоскут не любил громких слов, но внутри себя он жил по правилам, которые считал непоколебимыми. За долгие годы службы и операций они превратились в его личный свод законов.
Первое правило: никогда не работать ради денег. Деньги для него всегда были только инструментом, но не целью. Он говорил подчинённым:
– Запомните, ребята, наёмник убивает за гонорар, а офицер работает за идею. Мы – офицеры.
Второе правило: не мстить лично. Сколько раз судьба сталкивала его с людьми, которые заслуживали смерти по всем меркам. Но если их устранение не вписывалось в стратегию – он оставлял их жить. Хладнокровие он считал важнее эмоций.
Третье правило: уважать врага. Он мог презирать преступный образ жизни, но всегда видел в авторитетах людей умных, часто сильных. И именно поэтому считал, что противник достоин точного и безупречного удара, а не грязной подлости. «Чем чище работа – тем меньше следов», – любил повторять он.
Четвёртое правило: беречь своих. Лоскут никогда не бросал людей, даже если операция проваливалась. Если кто-то попадал под следствие, он делал всё возможное, чтобы вытащить. Если кто-то погибал – он лично приезжал к семье. За это его бойцы уважали по-настоящему.
Пятое правило: не светиться. Сколько раз его пытались вывести на публику, показать, как «научного светилу» или «отца-основателя школы». Но он всегда оставался в тени. Он был уверен: настоящая сила – это когда о тебе знают только те, кому положено.
И, наконец, главное правило: никогда не оставлять работу наполовину. Если он брался за операцию, то доводил её до конца, как хирург доводит операцию до последнего шва. И если для этого нужно было ждать месяцами – он ждал.
Этот кодекс делал его другим. Не просто киллером, не просто начальником, не просто стариком-профессором. Он был человеком системы, который сам стал системой, пусть и теневой.
И потому в кругах, где шепчутся о «Ковчеге», его имя произносится осторожно. «Лоскут» – это не только прозвище. Это метод. Это стиль. Это память о человеке, который из обрывков – из войны, шпионажа, лекций, чужих судеб и собственных правил – сшил своё уникальное полотно жизни.
Когда дезинформация о месте встречи Лоскута и Кулинара разошлась по нужным каналам и добралась до ушей окружения Школьника, Лоскут с Кириллычем устроили настоящий концерт. Долго хохотали, даже вспоминали тосты за наивность людей. Ну вот как Фёдор додумался поверить, что можно вот так — приехать в Питер и взять с поличным самого Лоскута? Да кем он себя возомнил?
Лоскут лишних вопросов не задавал — ему хватало общей картины. А вот Кириллыч берёг тайну, не спешил открывать даже Лоскуту, что Школьник — не простой человек, а ходячая аномалия с чертовски упёртой живучестью и способностями, которые выходят за рамки обычного везения. Иногда мелькала мысль: рассказать, чтобы Лоскут внёс поправки в план, но всякий раз Кириллыч передумывал. Пусть все думают, что Фёдор — всего лишь удачливый упырь. Так проще. Так удобнее.
Именно поэтому Федя и попался на их игру. Лоскут выстроил ловушку тонко, как хирург, а в роли мишени в этот раз оказался вовсе не Школьник. Под перекрестный огонь попал Сивый — даже не подозревая, что питерский день для него станет последним. Он был заказан и заказ был от своих, из окружения Рапиры.

«ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД»

Я давно знал: если уж запахло лёгкой добычей, значит, где-то рядом закопана мина. Но слухи о том, что Лоскут якобы собирается пересечься с Кулинаром в Питере, разносились слишком красиво. Их передавали будто по нотам — разными голосами, но одинаково убедительно. Слишком гладко, слишком внятно, как будто кто-то специально расставлял указатели, чтобы мы шли по ним, не задумываясь.
И всё равно я повёлся. Может, потому что устал от бесконечной гонки за тенями. Может, потому что хотелось, наконец, поймать эту тварь за руку и посмотреть в глаза. Сивый только подлил масла в огонь:
— Федя, ну а вдруг правда? — Сивый шёл рядом, курил и хмыкал. — Лоскут, Кулинар… вместе, вживую. Такой шанс выпадает раз в жизни. Один мозг Ковчега, другой его кошелёк. Представь, что можно сразу и рассчитаться с ними по всем счетам и за Карину, и за Гвоздя, и за Гирю.
Он загнул пальцы, будто писал формулу победы. — Представляешь, как нас бы благодарила братва, если мы с тобой ликвидировали верхушку организации киллеров, которые промышляют на убийствах авторитетов?
Я кивнул, молча, и почувствовал, как внутри всё сжалось. С одной стороны — соблазн огромный, как чёрная дыра. С другой — мерзкое чувство, что за этой «удобной добычей» кто-то уже расставил ловушки.
— Сивый… — выдавил я, — помнишь, когда пахнет лёгкой добычей… где-то рядом всегда закопана мина.
Он усмехнулся, не вдаваясь в страх:
— Ну так значит, будем осторожными. Я уже продумал всё.
А я всё равно чувствовал это: Питер сегодня дышит ловушкой, и мы — лишь пешки на доске.
Сивый поймал азарт и говорил уверенно, даже слишком. За ним всегда водилась эта черта: когда чувствовал запах добычи, переставал видеть капканы. Хотя на этот раз он вроде бы всё предусмотрел.
Мы летели в Питер ранним рейсом. Самолёт качало на турбулентности, и Сивый, устроившись рядом, раскладывал в голове всё по полочкам, словно готовился к экзамену.
— Значит так, — бубнил он, откинувшись в кресле. — Берём тачку в прокат, лучше “Пассат” или “Субару”, чтоб не примелькались. Едем сразу в схрон, берем боекомплект и заселяемся в “Асторию”, номера на разных этажах, не светимся.
Я слушал, кивал, а сам в это время смотрел в иллюминатор на серое небо. Где-то там, за облаками, уже ждал город, который никогда не прощает ошибок.
Питер встретил нас тяжёлым небом, влажным, насквозь пропитанным тиной ветром и холодом, который пробирал до костей. Город никогда не улыбался приезжим, а к таким, как мы, был особенно жесток. Я всегда чувствовал: он играет на стороне врага. Мы взяли машину, как планировали, и направились к схрону. По дороге Сивый всё ещё рассуждал, как лучше подойти к складу, где якобы должна пройти встреча.
Он подошёл к делу основательно. Оружие проверял сам — два “Глока” с глушителями, обрез, несколько гранат Ф-1, даже пара дымовых шашек на всякий случай. Я молчал, лишь проверил затвор, дал привычный щелчок и положил ствол обратно.
— Ты как будто на похороны собрался, — хмыкнул он.
— Может, и так, — отрезал я.
— Там всего два входа, Федя. Я беру северный вход, ты идёшь по южной линии. Отрабатываем и, если повезёт — берём живыми.
Он говорил это спокойно, даже буднично, но меня не отпускало мерзкое ощущение: всё это похоже на спектакль, где мы — актёры массовки, а роли главных давно расписаны другими.
В отеле Сивый первым делом разложил всё оружие на кровати, проверил патроны, магазины, даже бронежилеты.
— Всё учтено. Если ловушка — выскочим, если их будет много — прорвёмся. Не первый день замужем.
Я молча прикурил у окна и смотрел на улицу. Прохожие торопились по делам, как будто ничего не знали. Как будто этот город не был пропитан кровью с ног до головы.
Вечером мы выехали. “Пассат” катился тихо, фары резали серую пелену. Ни Сивый, ни я не включали музыку. Тишина в салоне была тяжелее свинца.
— Федя, — вдруг сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Ты тоже это чувствуешь?
— Чувствую.
— Но едем всё равно.
— Потому что, если это не ловушка, мы пропустим свой шанс.
Мы оба понимали: это и есть главный крюк. Чуйка била тревогу, но отказаться — значит расписаться в слабости.
Когда подъехали к складу, я уже был на взводе. Старые серые стены, тень от ржавого крана, пустота вокруг — всё выглядело как декорации к дешёвому фильму. Даже собаки не лаяли. Слишком чисто. Слишком гладко.
Мы вышли из машины. Сивый поправил бронежилет, достал “Глок”.
— Ну что, Федя, возьмём их с поличным? — усмехнулся он.
Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Чуйка тихо материлась, но я гнал её прочь. Хотелось верить, что всё просто. Хотелось, чтобы хоть раз мир сложился по прямой линии.
Мы шагнули внутрь.
Тишина резанула уши, как лезвие. Ни шороха, ни вздоха. Только гулкая пустота и запах сырости. Я почувствовал, как в горле пересохло. В такие моменты организм сам понимает: конец близко.
Хлопнул свет. Со всех сторон вспыхнули прицелы. Красные точки заскользили по нашим телам.
— Ну что, Школьник, думал, умнее? — чей-то голос хлестнул сверху, будто он вещал с кафедры своей академии. — Сказки в них верят только дети и дураки.
Сивый рванулся за оружием, но поздно. Вспышка, сухой хлопок — и его тело качнулось, словно марионетка с перерезанными нитями. Он упал на бетон, а я только успел поймать его взгляд. Последний. Полный удивления и злости на самого себя.
А я остался стоять. Посреди сцены, которую для меня поставили другие.
Сивый уже лежал, а я всё ещё дышал. И это значило только одно: Лоскут, а это, наверное, был именно он, хотел игры подольше.
Я смотрел на кровь, медленно растекавшуюся под его головой, и понимал — вот он, финал. Всё, что мы обсуждали, чему готовились, все предосторожности — псу под хвост. Один выстрел в голову и нет Сивого.
Я остался один.
Но стрелять в меня никто не спешил. Красные точки продолжали ползать по телу, как муравьи по мёртвой туше, а я всё стоял, будто прирос к полу.
— Красиво вышло, правда? — голос разнёсся по складу, гулкий, властный. — Спектакль удался. Ты и правда поверил, что я буду встречаться с Кулинаром?
Я поднял голову. В лучах прожекторов сверху на металлической галерее стоял он. Чёрный плащ, идеально выглаженная рубашка, лицо спокойное, почти усталое. В руках — микрофон, будто он читал лекцию своим курсантам.
— Ты знаешь, Федя, — продолжил он, — меня всегда забавляло, как ты цепляешься за сказки. Думаешь, что если много раз повторить одно и то же, то это станет правдой. Но мир работает иначе.
Я сжал зубы, чувствуя, как внутри всё горит. Хотелось поднять “Глок” и пустить пулю в его самодовольное лицо, но понимал — стрелять бессмысленно. Меня держали со всех сторон, и первый мой жест закончится очередью. Я, конечно же среагирую и уйду с линии огня, но нескольку пуль меня все равно заденут.
Лоскут тем временем сделал паузу, подождал, пока я вдохну.
— Сивый, конечно, был предсказуем. Он всегда верил в свою предусмотрительность. Но предусмотрительность превращается в самоуверенность, когда тебе кажется, что ты контролируешь всё. Вот и итог.
Я посмотрел на тело друга. Сивый был рядом со мной в такие моменты, когда многие уже давно сбежали бы или сдали. И вот теперь он валяется на бетоне, а я стою живой. Почему? Лоскут любил учить — и эта сцена не была исключением. Он хотел игры.
— Давай так, Федя, — сказал он мягко, почти дружелюбно. — Я дам тебе шанс. Ты ведь упрямый. Ты ведь думаешь, что везение — это сила. Посмотрим, хватит ли тебе его сейчас.
В этот момент прожектора начали гаснуть один за другим. Красные точки исчезли. На складе остался полумрак и тень от огромного крана.
— Сивого можешь оставить здесь, — голос Лоскута отозвался где-то сбоку, словно он перемещался вместе с эхом. — А ты иди. Я хочу посмотреть, как ты выберешься.
Я поднял “Глок”. Руки дрожали, но не от страха — от ярости. Хотелось стрелять в воздух, в стены, во всё это дерьмо, но я удержался. Если они хотят шоу — я сыграю. Но по своим правилам.
Склад был как лабиринт: ржавые контейнеры, бетонные колонны, пустые ящики. Каждый шаг отдавался эхом, и мне казалось, что за каждым углом уже ждали. Но никто не стрелял. Никто даже не шелохнулся.
Это было хуже, чем перестрелка. Лоскут давил тишиной. Давил тем, что я знал — меня ведут, как крысу по лабиринту.
Минут через десять я понял, что они играют на нервах. Каждый скрип железа, каждый капающий сверху звук воды — всё превращалось в сигнал тревоги.
— Ты чувствуешь, да? — снова раздался голос Лоскута. — Питер всегда работает со мной заодно. Этот город любит хищников. А таких, как ты, он пережёвывает и выплёвывает без остатка.
Я остановился и закурил прямо посреди коридора. Дым пошёл вверх, теряясь в темноте.
— Слушай, старик, — сказал я в пустоту. — Если хотел убить, сделал бы это сразу. Значит, не можешь? Кто запретил то? Я его знаю?
Пауза. Тишина. А потом — лёгкий смех.
— Вот за это я тебя и ценю, Федя. За то, что не боишься разговаривать даже тогда, когда тебя уже списали.
- Ты так хорошо меня изучил, что можешь делать такие выводы?
Но ответа не последовало. Когда я добрался до выхода, дверь оказалась закрытой. Заперта намертво. И тут же в воздухе зашипело — пошёл газ.
Я понял, что Лоскут хочет поиграть в крысу до конца. Хочет, чтобы я бегал по его клетке, задыхался, сходил с ума.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Страх исчез. Осталась злость. Та самая, которая всегда помогала выбираться из любого говна.
Я развернулся и пошёл обратно вглубь склада, туда, где всё началось. К Сивому. Если уж играть, то только с ним рядом.
Когда я вернулся, его тело лежало так же. Красное пятно стало больше, кровь почти высохла. Я сел рядом, положил руку на его плечо.
— Ну что, брат, похоже, мы попались, — сказал я тихо. — Но я ещё дышу. А значит, это не конец.
Я поднял глаза к галерее. Там снова стоял Лоскут. Теперь уже без микрофона. Просто смотрел. Улыбался своей гадкой улыбкой.
— Вот и всё, Федя, — сказал Лоскут. — Начало партии сделано.
И в этот момент я понял: всё только начинается.
Газ в складе густел, оседал на лёгкие липким дымом. Горло дерёт, глаза режет, голова кружится. Лоскут со своей сворой думали, что я буду бегать по лабиринту, захлёбываться и сдыхать, как крыса в клетке. Но я никогда не был крысой. Я всегда был тем, кто держит капкан в руках.
Я сунул руку в карман разгрузки и нащупал гранату. Металлический холод отрезвил сильнее, чем вдох чистого воздуха.
— Ладно, профессор, — пробормотал я сквозь зубы. — Поиграем по-другому.
Выдернул чеку и бросил гранату в сторону ближайших контейнеров. Взрыв ударил, заглушил всё, воздух наполнился гарью. Газ снесло волной. Сверху послышались крики.
— Он рванул гранату, твою же мать!
Я ухмыльнулся и поднял “Глок”. Первые силуэты показались на галерее, и я швырнул туда ещё одну гранату — осколочную. Металл с визгом разлетелся по балкам, кто-то завопил, рухнул вниз.
Я двигался быстро, почти на автомате. Каждое укрытие, каждый угол — я чувствовал их кожей. Красные точки вернулись, но теперь я не прятался. Я стрелял первым. Двое упали, третий завыл, держась за горло.
Крики заглушали гул города за стенами. Склад превратился в мясорубку.
В какой-то момент я заметил — газ перестал идти. Лоскут понял: крыса вышла из клетки и начала кусаться.
— Федя, — его голос снова разнёсся под потолком. Теперь уже без насмешки. — Ты же понимаешь, что не выйдешь отсюда живым?
— Это мы ещё посмотрим, старик, — прохрипел я, перезаряжая магазин.
Я двинулся к лестнице на галерею. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым гулом. Наверху мелькнул силуэт — выстрел, и он уже катился вниз, гремя железом. Я поднялся, держа “Глок” наготове.
И там, наверху, я снова увидел его. Лоскут стоял спокойно, руки за спиной. Он наслаждался шоу.
— Вот он, — сказал кто-то. Голос был очень знакомым и мне показалась, что я его где-то слышал.
— Наш чудо-уродец. Я же говорил, Лоскут, он не простой. Его надо резать тоньше.
Я навёл ствол прямо в его улыбающуюся рожу. Рожу незнакомого мне мужчины с очень знакомым голосом.
— Твоя очередь, - сказал Лоскут и рукой махнул в мою сторону.
Но очередь автоматчика сбоку заставила меня упасть на бетон. Пули прошили металл, посыпались искры. Я перекатился, выстрелил наугад — и попал. Автоматчик рухнул, скрюченный, а я снова поднялся.
Лоскут не шелохнулся.
— Удивительно, Федя. Ты всегда живёшь на грани. Но даже грани имеют конец.
— Может быть, — сказал я, вытирая кровь с лица. — Только я всегда сам выбираю, когда он наступит.
Я рванул вперёд, стреляя по сторонам. Незнакомец успел отскочить, а Лоскут исчез в тени коридора. Автоматные очереди били сзади, но я двигался, как зверь в загоне — без страха, только с яростью.
Тела падали. Кровь брызгала на стены, превращая склад в бойню.
В голове была только одна мысль: вытащить себя отсюда и унести память о Сивом. Чтобы ни Лоскут, ни Кулинар, а это скорее всего был он, не подумали, что они выиграли.
Когда я выбрался наружу, воздух показался сладким. Ночной Питер шумел вдали — чужой, равнодушный, живущий своей жизнью. А я стоял посреди улицы, грязный, вымазанный в чужой крови.
Сзади ещё раздались выстрелы. Кто-то пытался меня догнать. Я бросил дымовую гранату и скрылся между ангарами.
Только там, под низким мостом, где река пахла ржавчиной и мёртвой водой, я позволил себе выдохнуть. Сел на корточки, достал сигарету. Зажёг, вдохнул.
Перед глазами стояло лицо Сивого. Последний взгляд.
— Прости, брат, — сказал я тихо. — Но я ещё жив. А значит — твой долг я отдам. С процентами.
И в тот момент я понял, что охота только началась. Теперь Лоскут и Кулинар, кем бы он не был, были в моём списке. И этот список я собирался зачитать до конца.

ГЛАВА 7 «БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ»

Когда у нас появились мобильные телефоны, жить стало проще: всегда можно выйти на связь, найти нужных людей, решить вопрос. Но сегодня я оставил трубку в гостиничном номере и теперь чувствовал себя слепым котёнком — без глаз и ушей, выброшенным в чужой город, где каждый перекрёсток дышал угрозой.
Выбираться из промзоны пришлось трусцой. По асфальту то и дело скользили тонированные джипы, и догадаться, кого они ищут, было несложно. Не так уж много людей могли от них ускользнуть, а уж совсем единицы умели свалить так, чтобы их след потом обрубался, как топором.
Я брёл по мокрому снегу почти два часа, пока впереди не вспыхнули огни большого города. В кармане у меня хрустели купюры, и это давало ощущение контроля. На трассе поймал попутку и доехал до «Астории». Естественно, в номер не пошёл — лишний раз подставляться не собирался. Вместо этого обогнул Исаакиевский, остановился у Медного всадника, вдохнул сырой воздух Невы и пошёл по набережной. Ветер бил в лицо так, будто я снова оказался в Якутии в разгар пурги. Перебравшись через Благовещенский мост, двинулся к Васильевскому острову. На той стороне, откуда я пришёл, в морозном мареве стояли Дворцовый мост и Эрмитаж. Красиво, но красоты эти только усиливали холод.
Свернув во дворы, я наткнулся на очередную питерскую забегаловку. Вывеска была вычурная, но внутри всё оказалось по-простому: спертый воздух, запах кислого пота и дешёвого табака. Едва я переступил порог, как в заведении оборвалась музыка, и все головы повернулись ко мне.
Передо мной сидели одни скинхеды. Лысые затылки блестели под лампами, кожаные куртки хрустели, массивные ботинки с металлическими носами стучали по полу. Взгляды у всех одинаковые — голодные, хищные. Никто не заговорил, только смотрели, будто я негр, забредший ночью на их территорию.
На барной стойке стоял телефон. Я подошёл и попросил у бармена разрешения позвонить. Тот, щурясь, демонстративно убрал аппарат за стойку. В его движении сквозила мерзкая усмешка: мол, тебе тут не рады.
Музыка не включалась. С ближайшего стола поднялись двое. Один сразу же заговорил:
— Ну ты чё, дядя, заблудился, что ли?
— Бывает, — ответил я спокойно. — Телефон нужен. Я заплачу.
— Заплатишь, куда денешься, — ухмыльнулся он. — Но выход из этого заведения тоже платный.
— Сколько стоит? — спросил я.
— Пять тысяч. И пойдёшь.
— Рублей или долларов? — уточнил я.
Тут второй скин резко обернулся и махнул своим, чтобы подтягивались.
— Дайте позвонить. Заплачу и за звонок, и за ваш «выходной билет», — сказал я.
Скины переглянулись. Мужик я был солидный, одет прилично, не походил на жертву, но и не выглядел случайным. Смышлёный из них сказал:
— Ладно, звони. Только деньги вперёд.
Я достал из кармана пятьсот рублей, покрутил купюру у них под носом и положил на стойку.
— Хватит? Или добавить?
Бармен, которого звали Капуста, нехотя поставил передо мной телефон. Я набрал московский номер.
— Слушаю, — ответил знакомый голос.
— Это я. Фёдор. В Питере. Сивого больше нет. Будь осторожен, старик.
— Помощь нужна?
— Не помешала бы, — ответил я, поглядывая на напряжённые лица вокруг
— Где ты?
Я прикрыл трубку рукой и спросил у одного из скинов название места.
— «Гусь и свинья». На Ваське, — ляпнул кто-то из толпы, за что тут же получил под дых от своих.
— «Гусь и свинья». ««Васильевский»», —сказал я в трубку и положил телефон.
И вовремя — из толпы донеслось: — Мочим!
Они рванули все сразу. Жалкие сопляки. Если бы знали, кто к ним зашёл погреться, попросили бы автограф, а потом пересказывали историю детям и внукам. Но они знали только силу толпы.
Приближающийся удар в мое лицо я видел и увернулся от него, убирая голову в сторону, схватил нападавшего и его же башкой пробил нос другому. Второй рухнул сразу, первого я тут же приложил о барную стойку. Двое — минус. И все это за пять секунд.
Главный скин, смышлёный, в драку не лез. Только отдавал команды своим подчиненным. Я держал его в поле зрения, ожидая ножа или ствола, но оказалось, у них только биты. Меня сомкнули в круг.
Краем глаза я заметил летящую в меня ногу. Ушёл корпусом в сторону и кулаком вмазал в колено. Раздался хруст, парень взвыл и осел. Другой замахнулся битой по голове. Я перехватил его руку и вывернув сустав в другую сторону ударил в локтевой сустав, только с обратной стороны.  Хрустнуло, и бита осталась у меня. Теперь я был вооружён.
Кружиться в обороне смысла не было. Я раскрутил биту и пошёл вперёд. Бил, как в замедленной съёмке: плечо, рёбра, затылок, челюсть. В ход шли и кулаки, и колени. Один за другим они валились, превращаясь в груду стонущего мяса на полу. Никто из них не решался пойти на меня вновь.
В итоге остались только я, главный скин и бармен по кличке «Капуста». Главный глазами показал бармену на телефон. Бармен схватил аппарат, присел за барной стойкой и принялся судорожно крутить диск. Но время, пока он щёлкает, у меня хватило с лихвой.
Я перемахнул через стойку, выдернул шнур из розетки. Капуста с раздражением швырнул в меня телефон, я отбил его битой, как мяч. Осколки разлетелись, он на секунду зажмурился и тут же мой кулак вошёл в его лицо. Он упал быстро и без лишнего шума.
Вернувшись через стойку, я посмотрел на смышлёного и главного скина. Бросил к его ногам биту.
— Прежде чем кидаться и отдавать команды, подумай, кто перед тобой. Может, это последний человек, которого ты в жизни видишь. Лучше бы угостил меня выпить.
— Буду я ещё с ублюдками водку пить, — прошипел он.
В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошли двое братков. В кожанках, массивные, с каменными лицами. Оглядели поляну и спросили:
— Школьник?
— Это я, — ответил я и махнул им рукой.
Главный скин вдруг осмелел и принялся сыпать угрозами: мол, найдёт, закопает, достанет. Я улыбнулся.
— Так вот же я. Давай. Убей. У тебя сейчас есть такой шанс.
Он только гавкал с расстояния, как дворовая шавка. Я махнул ребятам:
— Он ваш. Заткните его. Я снаружи подожду.
Я вышел, а за спиной хлопнула дверь. Сквозь неё донеслись крики — финальные для того вечера.
Сегодня этим пафосным скинхедам повезло встретить меня. И везение это было сомнительное: я оставил им только воспоминания — яркие, болезненные и на всю жизнь.
Я вышел на улицу. Воздух был колючий, питерский — будто ножами полосует лёгкие. Снег падал редкими хлопьями, и каждый таял на горячем лице, пахнущем потом и кровью.
На перекрёстке стоял чёрный шестисотый «мерседес». Фары не горели, мотор урчал, как зверь, готовый к прыжку. Я остановился и посмотрел на пасмурное питерское небо. Попытался вдохнуть морозный воздух, но он был настолько холодным, что я закашлялся. Рядом с машиной уже стояли двое тех парней, что заходили за мной в «Гуся и свинью».
— Ну, Школьник, и шума ты тут наделал, — сказал один. Голос у него был ровный, отработанный: таким тоном говорят те, кто чаще встречается с мертвецами, чем с живыми. —Теперь им придется заведение свое закрыть.
— Эти клоуны сами напросились, — я закурил. Пальцы дрожали не от страха — от адреналина, который ещё не улёгся.
— Головня ждёт. «Поехали», — сказал один из парней.
Я сел на заднее сиденье. В салоне пахло кожей, и дешёвой вонючкой-ёлочкой. На запотевшем стекле я машинально начертил крест. Водитель тронулся молча.
Питер ночью жил своей чёрной жизнью: фонари отбрасывали жёлтые пятна на снег, в арках копошились тени, дворы-колодцы дышали плесенью и мочой.
— Сивого, значит, убили, — тихо сказал второй, сидящий рядом.
— Убили, — сказал я и поразился их осведомленности. Что-то мне это начинало не нравиться.
— «Ковчег»? — спросил он. Я промолчал. Имя это я слышал слишком часто. И каждый раз оно тянуло за собой новый гроб.
Машина свернула во двор-колодец. В тени стояла фигура — высокая, в пальто, с сигаретой, которая горела красной точкой. Это были люди Головни.
Имя его я слышал не раз. Старый вор, сидевший ещё тогда, когда я бегал в коротких штанах. Рапира говорил, что они пересекались на зоне, но не дружили. Головня держался в тени, не любил шуметь, не высовывался.
Мы поднялись в квартиру. Высокий охранник остался снаружи. Внутри, в кресле, сидел пожилой мужик с сединой и морщинистым лицом. Читал книгу. Увидев меня, закрыл её и положил в сторону.
— Ну здравствуй, Федя, — сказал Головня. Голос охрипший, с оттенком насмешки.
— Петербург встречает тебя холодом.
— Петербург никогда никого не встречает тепло, — ответил я.
— Впервые в нашем городе?
— Да, - сухо ответил я.
Он кивнул, встал и пригласил меня в другую комнату. Полумрак, на столе коньяк, карта города, в неё воткнуты булавки.
— Сивый лёг не просто так, — сказал он. — Это сделали, чтобы достать тебя. Ты следующий.
— Вот это новость, — усмехнулся я. — Я всегда следующий.
— Не шути, Федя. Тут не улица и не пьяненькие скины. Это «Ковчег». Их нельзя недооценивать.
Я подошёл к карте. Булавки — Аэропорт, место схрона, «Астория», промзона, «Гусь и свинья». Все мои шаги за вечер. Кто-то вёл меня по городу, как крысу в лабиринте.
— Значит, меня уже пасут, — сказал я.
— Пасут. И крепко. У меня к тебе один вопрос: или мы идём вместе и режем им кишки, пока они не добрались до твоих? Или завтра я ставлю булавку в том месте, где тебя прикопают. Думай.
Я посмотрел ему прямо в глаза. Там не было страха. Только усталость и решимость.
— Ладно, — сказал я. — Если резать, то сегодня. Пока кровь свежая. Но в том месте, откуда я сбежал, их уже нет.
— Всё то ты понимаешь, — усмехнулся Головня. — А у меня свои глаза в «Ковчеге» есть. Ну что, Федя… как там говорили в фильме? «Окропим снежок красненьким».
Мы рванули на трёх машинах к базе. По словам его источников, там сейчас прятались Лоскут и Кулинар. Их пасли грамотно: меняли машины, тактику, держали дистанцию. Всё по правилам оперативной работы.
— Вот такие пацаны на меня пашут, — сказал Головня. — Настоящие топтуны. В милиции есть такой отдел — их в банды внедряют, ксивы забирают, чтобы не спалились. Хранятся они у начальства в сейфах.
Я посмотрел на него. — Слушай, старый. А по понятиям разве нормально с мусорами дело иметь? Рапира клялся, что ты вор старой формации. А тут — мусорня у тебя на подхвате.
Головня сделал паузу и сказал:
— Прав ты, Федя. Но в нашем деле любые методы хороши. Братва поймёт: первыми под пули лезут мусора, а я берегу своих.
Ну ты и волчара, подумал я. Когда надо — понятия, когда не надо — «братва поймёт». Мир меняется. Раньше за такую «оплошность» сходняк бы собрали и раскороновали к чёртовой матери.
А я снова вспомнил Гвоздя. Он мне как отец был. В СИЗО мы часами разговаривали: я слушал, он ел и учил. Раз в две недели я приезжал к нему, и старый вор ждал меня, будто сына. Когда моё имя стало известно в зоне по всей стране, Гвоздь гордился: хвалился, что вырастил правильного. А теперь его нет. И совет спросить не у кого. Не у Рапиры же, который, похоже, сдал меня Головне за Сивого и за то, что мы сами пошли против «Ковчега», без его благословления.
Теперь выхода нет: Головня просто так не отпустит. Или его люди прикончат меня после разборки, или «Ковчег» сотрёт нас всех.
С этими мыслями мы выехали за город. Вдалеке темнели силуэты промышленных ангаров. Там нас ждали.
Мы выскочили из машины прямо у промзоны. Ночь была вязкая, фонари вросли в туман, и ангары впереди казались огромными коробками с чёрными ртами ворот. Ветер гнал по асфальту снег, пахло мазутом и железом.
Головня остался в «шестисотом» чуть в стороне, курил и смотрел, как мы идём. Его бойцы — четверо крепких, в бронежилетах, с «калашами». Я шагал первым. Внутри всё было спокойно — слишком спокойно.
И в этот момент тьма ожила.
Вспышка — и воздух разорвал длинный пулемётный плевок. Пули били по железу, визжали по асфальту. Парни сразу пригнулись, но двоих вмиг скосило: один рухнул с разорванной шеей, другой заорал, прижимая живот. Не спас даже бронежилет.
Я нырнул за бетонный блок, выругался и понял — нас ждали. Всё было выстроено как на учениях: огневые точки сверху, боковой сектор перекрыт, а где-то в глубине загремело «тю-тю-тю» — гранатомёт.
Я успел только бросить взгляд: оранжевая струя вылетела из ангара и понеслась прямиком в сторону «шестисотого».
— Твою мать, Головня! — вырвалось у меня.
Взрыв грохнул так, что уши встали дыбом. Огненный шар накрыл машину, стекло и металл посыпались в стороны, земля под ногами дрогнула. На секунду всё вокруг ослепло белым светом.
— Ложись! — заорал кто-то рядом.
Огонь был со всех сторон. Стреляли из автоматов, с крыши сработал снайпер — пуля чиркнула по бетону в сантиметре от моей головы. Один из наших бойцов пытался оттащить раненого, но их обоих тут же скосили, будто подкошенных.
Я перезарядил автомат, высунулся и дал длинную очередь по силуэту в окне ангара. Стекло разлетелось, фигура дёрнулась и пропала. Но это мало что меняло: нас загнали в угол, а их было явно больше.
Пули рвали ночь, гильзы звенели о железо. Снег вокруг уже был чёрно-красный, пар поднимался от горячих стволов. Я чувствовал, как эта ловушка захлопнулась, и оставалось только одно — либо прорваться, либо лечь здесь, среди ржавых ангаров.
Я прижался к бетону и выдохнул сквозь зубы. Нас ждали, и ждали грамотно. Если оставаться тут — сожрут, даже имени не спросят. Единственный шанс — ворваться к ним в нутро, где тоже будет ад, но хотя бы с шансом разорвать построение.
— За мной! — рявкнул я оставшимся двоим.
Они переглянулись, в глазах страх, но выбора не было. Пули щёлкали рядом, бетон крошился. Я рванул с разбега, вскинув «калаша», и дал очередь прямо по прорези ворот. Металл зазвенел, кто-то внутри рухнул с криком.
Мы влетели в ангар, словно в пасть зверя. Внутри — полумрак, ряды ящиков, бочки, бетонные колонны. И тишина на секунду, вязкая, предсмертная.
А потом всё снова загремело. Слева ударила очередь — я рухнул за бочку, успев пальнуть навскидку. Парень рядом с визгом упал, кровь брызнула мне на лицо. Второй, матерясь, лёг в проём между колоннами, поливая в ответ.
Из глубины ангара выскочили трое в чёрной экипировке. «Ковчег». Чисто одетые, в броне, с ночными прицелами. Всё как на учениях.
Я поймал первого в прицел и выжал спуск — пуля вошла ему в лоб, каска треснула, он упал как мешок. Второго задело в плечо, но он успел отскочить за контейнер. Третий дал длинную очередь, заставив нас лечь на бетон.
Где-то над головой треснул металл, и сверху посыпались искры. Я понял — нас ведут внутрь, загоняют глубже, к основному мясу.
Снаружи ещё гремел пожар — горел «шестисотый», и я не знал, жив ли Головня. Мы с ним до этих событий не были знакомы и мне его было не жалко. Он недавно угрожал мне, что убьет, а теперь, наверное, сам мертвец. Буквально пять минут назад он думал, строил планы, размышлял и теперь его нет. Это осознание жгло сильнее, чем свинец вокруг.
— Школьник, дальше нельзя! — крикнул мне выживший боец, задыхаясь. — Нас здесь похоронят!
— Уже похоронили, — ответил я и поднялся, стреляя в темноту.
Ангар наполнился гулом автоматов, визгом пуль, запахом пороха. И я понял: назад дороги нет. Только вперёд, прямо в сердце «Ковчега».
Мы ещё не успели отдышаться, как всё завертелось. Справа хлестнуло — тяжёлый пулемёт ожил, словно зверь, выплюнул длинную очередь, рвя колонну, за которой мы прижались. Каменная крошка брызнула в лицо, острые осколки впивались в кожу, будто иглы. Зубы скрипели от песка, кровь на языке казалась ржавчиной.
И в этот миг до меня дошло: это не просто засада. Это шахматная партия, в которой мы даже не фигуры — пешки, дешёвый размен ради чужой комбинации. А они, суки, играют в мат вслепую и всё равно выигрывают. Лоскут… ну хитер, гад. Опять переиграл.
Неужели знал, что я вернусь к нему с подкреплением? Но как? Я сам не собирался — хотел раствориться, уйти подальше от Питера, чтобы хотя бы ночь прожить в тишине. Каким образом он просчитал мою случайную встречу с Головней? А если бы я не позвонил Рапире из того задрипанного бара, если бы спрятался в какой-нибудь дыре? Тогда что? Вариантов было тысяча, но все они вели сюда, под этот свинцовый дождь.
Очередь рванула вновь, заглушая мысли. Гул в ушах — как если бы кто-то молотком бил по железной бочке. Ствол лупил по камню, отбрасывая искры, а нас, живых, всё теснее прижимало к сырой кладке.
— Ляг! — успел крикнуть я, и тут же очередь разорвала воздух выше моей головы.
Пулемётчик был засажен на втором ярусе, на железной платформе. Я увидел его силуэт в свете мигающих ламп — чёрный жилет, каска, ленточное питание пулемета, и как он методично косил сектор, будто траву. Профессионал своего дела.
В тот же миг в ухо врезался резкий треск — снайпер работал с глушаком. Его позицию не видно, только вспышка на миг и очередное тело рядом, сложившееся как кукла. Второго моего бойца прошило в шею, он дернулся и завалился лицом в бетон.
Я остался один.
И не было страха. Только ярость.
Я перекатился в сторону, схватил автомат убитого и рванул вперёд, между колоннами. Пули секли рядом, искры летели с труб, воздух трещал. Каждая секунда — как по лезвию.
Слева вынырнули двое «беретов» — чистые, как из витрины, с оптикой и приборами ночного видения. Один пошёл в обход, второй занял угол и дал короткую очередь. Я упал на живот, скользнул, выстрелил снизу вверх. Первого скосило, он упал, дёргаясь. Второй бросил гранату.
Я успел укрыться за ящиками. Взрыв рванул так, что барабанные перепонки треснули, всё вокруг на миг стало туманом и гулом. Я поднялся, шатаясь, и увидел, как пулемётчик сверху, пытается меня скосить градом пуль.
— Ну, сука… — прошипел я, сорвал гранату с разгрузки и метнул наверх.
Вспышка, грохот, и с платформы посыпались обломки вместе с телом. Пулемётчик рухнул вниз, голова вбок, изо рта струйка крови.
Остался снайпер.
Тишина. Слишком густая. Я двинулся осторожно, держась за колонны. Шаги отдавались эхом, где-то капала вода, и каждый кап — как щелчок затвора.
И тут — резкий блеск, удар в правое плечо. Даже со своей способностью, я не успел среагировать, так как не видел откуда стреляют. Пуля вошла, сорвала мясо, я едва устоял. Но не упал. Сжал зубы и дал очередь туда, откуда прилетело. Стекло вдребезги, чья-то фигура завалилась назад.
Наверное, и снайпер готов.
Я опустился на колени, хватая воздух, плечо горело, кровь текла по рукаву. В ангаре уже не было криков ни моих противников, ни моих соратников. Только я и мёртвые.
Но я знал — это только первый круг ада. В глубине ангара их ещё больше. И настоящая бойня только начиналась. Выйти из ангара мне уже не дадут, оставалось только двигаться вперед и прорываться с боем. Ну я и влип.
Я двинулся дальше вглубь ангара, и там воздух уже был другим. Густой, вонючий, с примесью машинного масла и железной ржавчины. Лампы мигали, отбрасывая нервные тени на бетон. И тут я понял — я уже внутри капкана.
Из-за груды контейнеров вышли трое. Тяжёлые, массивные, в бронежилетах, лица закрыты масками. Работали молча, чётко. Один поднял «Кедр», второй держал дробовик, третий — нож, длинный, как сабля. Видно, было сразу — это не просто наёмники. Это «профи Лоскута». Те, кто привык входить в подъезд и выходить из него уже без свидетелей.
Первый дал очередь из «Кедра», меня прижало к полу. Я ответил наугад, выщелкнул полрожка. Металл заискрил, штукатурка осыпалась, но они шли вперёд.
— Ну что, ****ь, посмотрим, кто тут мясо, — выдохнул я и рванул.
Я выскочил сбоку, короткой очередью достал того, что с «Кедром». Он дернулся, начал падать, но всё равно продолжал жать на курок. Пули прошили воздух рядом.
Второй с дробовиком выстрелил почти в упор. Воздух разорвался, осколки железа и дерева посекли лицо. Я рухнул за бочку, кровь потекла по щеке. Он перезаряжал медленно, и я этим воспользовался: перекатился, выстрелил два раза. Один в ногу, второй в живот. Дробовик упал, а он заорал, схватился за кишки, которые полезли наружу. Его вой эхом разнесся по ангару, но никто ему не помог. Я удивился, как Калашников легко пробил массивный бронежилет, наверное, патроны в нем были особенные.
И тут остался третий. С ножом. Он двигался бесшумно, как тень. Когда я обернулся, он уже был рядом. Удар снизу вверх — нож полоснул по бронежилету, не пробил, но дыхание перехватило. Я вскинул автомат, но он сбил его рукой, ствол ушёл в сторону.
Дальше было чистое мясо.
Я ударил его прикладом в лицо. Хрустнул нос, кровь фонтаном. Он не упал, только взвыл и ткнул ножом снова. Я увернулся, поймал его за запястье, начал ломать руку. Он рычал, бил коленом в живот, дыхание сбивало. Мы оба скользили по полу, залитому кровью и маслом. Он был хорош. Настоящий профи. Но я был лучше.
Я воткнул пальцы ему в глаз. Он заорал, нож выпал, но тут же он вцепился мне в горло, сдавил так, что мир начал темнеть. Я нащупал осколок железа, ржавую арматуру, и всадил ему в шею. Один раз, второй, третий. Густая кровь хлестнула мне на лицо, рот заполнился солоноватым вкусом. Он ещё дёргался, пытался вцепиться, но я держал и бил, пока его руки не обмякли.
Я оттолкнул труп. Сердце колотилось, плечо горело, всё тело гудело. Но время жалеть себя не было. Где-то дальше слышались шаги. Тяжёлые, слаженные.
Я подобрал дробовик, ещё дымящийся, и пошёл дальше, вглубь.
И тут они появились. Пятеро. Настоящие штурмовики «Ковчега». Чистые, как из учебника: каски, броня, автоматы, у каждого — нож на бедре. И все как один двинулись на меня, не тратя патроны. Видимо, Лоскут учил: ближний бой — самый быстрый.
— Ну что… — прохрипел я, сплёвывая густую, солёную кровь. — Идём плясать, суки.
Первый прыгнул — тяжёлый приклад мелькнул в воздухе. Я видел его заранее: шаг в сторону, корпус вниз — и ствол поднятого мною дробовика рявкнул прямо в упор. Грудь парня распахнулась, будто её взорвали изнутри, ребра хрустнули и вылетели наружу. Горячее мясо и кровь обожгли лицо, щёки скользнули в чужой плоти. Дробовик тут же опустел — и я отбросил его на пол, как ненужную железяку.
Второй рванул нож. Двигался размашисто, будто махал косой, прижимая меня к стене. Ошибка. Та же самая, что у тех «беретов» с мачете. Лезвие снова прошлось мимо моей груди — и в тот же миг мой кулак врезался ему в челюсть. Хруст. Он осел на пол, как мешок с песком, и я, не раздумывая, поднял его же нож. Одним холодным движением — клинок в горло. Теплая, почти кипящая кровь хлынула фонтаном, брызги залили мне глаза, и я моргнул, видя мир красным.
Остальные рванули разом. Прижали к стене, тяжёлым напором. Сразу двое. Драться с двумя — уже веселее, хоть и рискованно. Они не были профи, не киллеры, а такие же «спортсмены» — самбо, бокс, максимум уличные драки. Но для улицы этого хватало.
Я отвёл их парой ложных выпадов и сразу понял — правая рука подводит. Пуля в плечо на вылет давала о себе знать: мышца немела, движения были ватные. Я специально скорчил гримасу боли, дал им «понять» мою слабость. Пусть верят. Пусть думают, что я ранен и ни на что не способен.
Они повелись, начали осторожно смещаться вправо, поджимая меня. Но я чувствовал, как адреналин вгоняет холод в сердце. Одной рукой я был всё ещё опасен. Чертовски опасен.
Они двинулись синхронно, как будто репетировали. Один пошёл в корпус, другой — в голову. Ловко, слаженно, но слишком чисто, слишком по-учебному. А на улице учебники рвутся вместе с обложкой.
Я резко присел, и кулак левой руки врезался нижнему в печень. Он захрипел, согнулся, а второй тут же засадил мне локтем в висок. Звёзды посыпались в глазах, кровь пошла из уха. Голова загудела, но ноги ещё держали.
Я рванул вперёд, врезавшись плечом в того, что согнулся. Свалил его на спину, и, не теряя ни секунды, ударил коленом по лицу. Челюсть хрустнула, как скорлупа, и я почувствовал под коленом мягкое проваливание. Глаза его закатились.
Второй не терял времени — прыгнул сверху, нож блеснул, целя прямо в шею. Но я ждал, и мы упали, я на спину, а он на меня. Одной рукой перехватил его запястье — пальцы вцепились намертво. Он давил клинком вниз, стонал, рубил всем весом. Я понимал: по массе проигрываю, и направил смотрящее на меня лезвие в сторону раненого плеча. Пуля уже оставила там дыру — пусть теперь будет и нож.
Когда нож вошёл в плечо, рванул голосовой выброс адреналина — я заорал от дикой боли, адреналин собрал меня в кулак. Рванул его на себя и ударил лбом. Глухой стук, кровь брызнула на щёку — его нос сложился гармошкой.
Он ещё держался. Коленом пнул в живот — дыхание вылетело, как из мешка. Нож всё ещё сидел в моём плече, он давил изо всех сил. Темнело в глазах. Правой рукой, свободной, я шарил в темноте вокруг себя и нащупал знакомый холод — нож. Опять мне повезло.
Один удар — в живот. Второй — в бок. Третий — в шею. Он дёрнулся, захрипел, в нос ударила тёплая вонь внутренностей.
Я оттолкнул тело в сторону. Руки тряслись, правое плечо жгло как огнём и скуля от боли, я вытащил нож из себя. Сердце колотилось так — казалось, сейчас вырвется и пойдёт в пляс.
Пальцем нащупал гранату у себя в кармане. Выдернул чеку, сунул ему в жилет.
— Держи, брат, угощайся, — сказал я и оттолкнул его с силой от себя.
Взрыв рванул так, что меня швырнуло к стене. Осколки прошили бетон, уши заложило, из носа хлынула кровь. Когда поднял голову, от него не осталось ничего цельного — только мясо на стенах и густой дым. Я встал. Качаясь, но на ногах. Ангар вокруг был кладбищем. Тела, кровь, дым, куски плоти. И я среди этого — живой. Пока живой.
Я двинулся глубже в ангар, держа автомат наготове. В ушах звенело от недавнего взрыва, плечо саднило так, что каждый шаг отзывался болью, но останавливаться было нельзя. Трупы моих ребят остались сзади, и я понимал — теперь вся эта мясорубка только на мне.
Внутри было темно, лампы мигали, как в дешёвом ужастике, но я знал: за каждой колонной, за каждой кучей ящиков могут сидеть эти ублюдки. «Ковчег» не играл в грязные подворотни. Это не шпана, это вымуштрованные спецы, которые убивают методично.
Не успел отдышаться — двое. Пришли на взрыв гранаты. Один с коротким автоматом, второй с дубинкой, явно штурмовик. Первый открыл огонь, я рухнул за ящики, пули рвали доски, щепки летели в лицо. Второй обошёл сбоку, замахнулся. Я выскочил ему навстречу, схватил ствол дубинки, вывернул — и со всей силы ткнул его же оружие ему в рот.
Дубинка вошла с влажным хрустом, зубы посыпались, изо рта пошла кровь. Я вогнал ему дубинку в самое горло и держа ее в одной руке, другой взял за подбородок и повернул до характерного хруста. Он захрипел и рухнул, а я уже выстрелил в того, что с автоматом. Три пули в грудь, одна в голову. Кровь брызнула на ящики, он отлетел назад.
Тишина не продлилась и пяти секунд. С другой стороны ангара пошёл шум — минимум четверо. Я успел перезарядить автомат, когда они ворвались.
Первый прыгнул, второй прикрывал огнём. Я снова ушёл в перекат, автоматчик прошил воздух, искры посыпались с железных конструкций. Ближний хотел ударить ногой в живот, но я успел выстрелить прямо ему в пах. Он завизжал и рухнул, держась за свою промежность. Я не стал мучать парня и выстрелил ему в голову.
Его друг не растерялся — кинул гранату. Я ногой оттолкнул ее в сторону, где как оказалось, скрывались два бойца. Взрыв разорвал обоих, куски мяса разлетелись по полу.
Оставшиеся пошли клином, как на тренировке. Один давил огнём, второй заходил сбоку. Я пригнулся, поймал на мушку автоматчика и прострелил ему горло — кровь фонтаном, он рухнул.
Последний остался — здоровяк с ножом-«диверсантом», таким, что кости ломает. Он шёл спокойно, без суеты, будто точно знал: я уже труп.
Мы встретились в середине ангара. Я выкинул пустой автомат, достал нож, который недавно вытащил из своего плеча.
Он первым махнул — я ушёл в сторону, его лезвие резануло по моему бронежилету, оставив дыру. Я вогнал свой нож в его плечо, но он будто и не заметил, только ухмыльнулся сквозь чёрную маску.
Удар кулаком — меня бросило в сторону. Рёбра загудели. Я сплюнул кровь и кинулся обратно.
Мы сцепились, ножи били по воздуху, металл звенел. Он ударил меня в живот коленом, я согнулся, но тут же полоснул его по бедру. Кровь тёмной струёй потекла по штанине.
Он взревел, схватил меня за горло и начал душить. Мир стал серым, дыхание перехватывало. Я почти выронил нож… но в последний момент воткнул его ему в глаз.
Рёв оборвался, он повалился вместе со мной, дёргаясь, пока не затих.
Я лежал под ним, пытаясь вдохнуть полной грудью. В нос бил запах крови, гари и человеческого дерьма.
Я остался один, но живой.
Я вылез наружу из ангара, ступая по свежему снегу, который мгновенно впитывал запах крови. Дыхание горело, плечи горели, руки дрожали от адреналина и боли. Вокруг были трупы — мои противники и их собственная «защита» — всё смешалось в красной каше, пахнущей железом и порохом.
Вдалеке темнел «шестисотый» Головни. Машина стояла с распахнутыми дверями, будто сама пыталась вдохнуть морозный воздух. Лобовое стекло треснуло паутиной, капот смят от прямого удара гранаты. Салон — изрешечённый, выжженный, будто внутри завёлся пожар. Резкий запах гари и топлива рвал ноздри.
На заднем сиденье лежал Головня. Его голова утонула в собственной крови, грудь превратилась в решето от шрапнели. Он выглядел так, будто уже давно ушёл — только холодный снег принимал его в свои белые ладони.
Я опустился рядом, прямо в снег, тяжело опираясь на ладони. Холод обжёг кожу сквозь рукава, но мне было всё равно. Они хотели меня убить. «Ковчег» … всё ради этого. Но теперь они — там, в ангаре. И дым, и мясо, и клочья тел. Всё по твоей системе, Лоскут. Шахматист хренов. Не жалко же тебе людей бросать, как пешек.
Ты и не мог знать. Не мог понять, что я — другой. Необычный. Знал бы, собрал бы на меня целую армию, а не пару десятков мясников.
Ветер резал лицо, задувал снег в глаза, холодный, как лезвие ножа. Я выдохнул в пустоту — пар тут же растворился, будто и его не существовало.
И тогда я услышал. Сначала еле-еле — тонкая сирена вдали. Потом — громче, настойчивее. На горизонте замелькали синие проблесковые огни, прыгая в завьюженной темноте. Гул моторов, вой сирен. Стая псов приближалась.
Я поднялся, медленно, через боль, и посмотрел на ангар. Там была только смерть. А здесь — охота, которая ещё не закончилась.
Менты шли на запах крови и дыма, на звук стреляных гильз, на крики тех, кто уже никогда не замолчит.
Я в последний раз глянул на Головню. Так и не договорили. Но теперь он мертв. Я — живой. А живой в нашем мире всегда в ответе.
Я сорвался, уходя от дороги. Снег по пояс, дыхание рваное, правое плечо тянет, будто раскалённый лом в кости вбили. Но я шёл, стиснув зубы, не останавливаясь. Подальше от фар, подальше от голосов.
За ангаром тянулся пустырь, и там, в темноте, я нащупал то, что искал — старый «уазик», брошенный ещё охраной. Ключи, как водится, торчали прямо в замке. Спасибо, Лоскут, за халатность. Завёлся он с первого рывка — мотор взревел, как зверь, и я рванул по сугробам.
Сзади ещё долго мелькали огни, но догнать меня они уже не могли. Машина прыгала по кочкам, рвала наст, а я давил газ, пока голова не закружилась, будто внутри что-то отключили. Адреналин, державший меня всё это время, ушёл, оставив пустоту и слабость.
Я вжал тормоз, «уазик» захрипел и встал где-то в глуши. Фары и габариты я погасил, двигатель глушить не стал — иначе замёрз бы к чёрту. Откинулся на пассажирское сиденье. Забавно: у этой рухляди под торпедой есть маленькая печка, с размером в кирпич, которая шпарит горячим воздухом. Так и грелся.
Вырубило мгновенно.
Очнулся резко, будто кто-то толкнул. Сел, распахнул глаза. Несколько секунд не понимал, где я. Потом накатила боль — резкая, обжигающая, от раны в плече. Снайперская пуля прошла навылет, кость не задела, но рана горела, как уголь. Зашить бы, промыть, иначе гниль пойдёт. А я сидел, облокотившись на руль, и понимал: некому, некогда.
Я выехал из леса, трясся по дороге ещё километров десять, пока не выскочил к дачному сектору. Какая это часть Питера — без понятия. Я впервые был в этом городе так глубоко.
И тут «уазик» сдох. Заглох, закашлял и встал. Лампочка бака горела красным глазом, но это уже ничего не значило: оба бака пустые. Я сжёг всё топливо за эту ночь и день, даже не понимая, сколько часов проспал.
Я вылез, захлопнул дверь и, черт возьми, мысленно поблагодарил машину. Она вытащила меня из ада, дала ночь передышки. Пусть и хрипя, но спасла.
Передо мной — деревня, или, скорее, СНТ. Кривые заборы, собачий лай. Если лают — значит, живые есть. Значит, кормят. Но кто из них даст мне аптечку? Кто пустит внутрь человека, с которого течёт кровь? Первый же вызов мусорам — и мне крышка.
Я пошёл по улице, шатаясь. Дома тёмные, окна пустые. Ни одного знакомого силуэта. Только лай, только холод. Снег скрипел под ботинками, и с каждым шагом я чувствовал, как силы уходят.
И вдруг — память. Врезалась картинка: Малайзия. Липкая жара, густые кустарники, я иду точно так же, на издыхании, и выхожу к деревне. Тогда меня приютили Ариф и Ава. Они дали воду, еду, крышу. Восемь лет прошло… Я обещал вернуться. Обещал. Теодор Абдул-Хакк — гражданин другой страны, другой жизни. Тепло от этих воспоминаний ударило в грудь сильнее, чем печка «уазика».
Я улыбнулся сквозь кровь и боль — и рухнул прямо на снег. Сознание выключилось, будто кто-то погасил свет.

«КОГДА ВОЛК ВСТРЕЧАЕТ СВЕТ»

Я не знаю, сколько валялся без сознания. Очнулся от того, что меня трясли за плечо. Сначала подумал — менты, конец, наручники щёлкнут и всё. Хотел дернуться, но тело не слушалось, плечо горело так, будто в него засунули раскалённый лом.
— Эй… слышите? — голос женский, живой, но с нервным надрывом. — Мужчина, вы в порядке?
Я с трудом открыл глаза. Надо мной склонилась девушка. Молодая, лет двадцать пять — двадцать семь. Чистое лицо, большие карие глаза, светлые волосы выбивались из-под вязаной шапки. Не деревенская. Не бабка из СНТ. Ухоженные руки, аккуратный пуховик. Совсем не из этого мира.
— Ааа, не трогай… — простонал я, глотая кровь и снег.
— Тебя, кажется, подстрелили! — она резко выдохнула. — Надо в дом, быстро. Я одна тебя не затащу…Можешь подняться?
Я ухмыльнулся сквозь боль. Какой к чёрту «в дом»? Я весь в крови, от меня пахнет порохом, смертью и чужими кишками. А она стоит надо мной и смотрит так, будто ещё не решила, кого я для неё напоминаю больше: бандита или выброшенного на берег моряка.
Она шагнула ближе, присела рядом. От неё пахло кофе и чем-то книжным, городским.
— Ты меня не знаешь, — сказал я, захрипев. — И лучше не узнавай.
— А если я тебя тут оставлю, ты умрёшь. — в голосе её не было ни истерики, ни ужаса. Спокойно сказала, как приговор.
Я замолчал. Спорить не было сил.
Она ухватила меня под руку, потом под плечо — едва не заорала, когда ее пальцы углубились в мою кровавую рану. Но не отпустила. Тянула, пыхтела, а я, скрипя зубами, поднимался на ноги. В её глазах я был, наверное, мясом из мясного отдела. Но всё равно тянула.
Дом оказался неподалёку — старенький, но ухоженный, с занавесками на окнах и светом внутри. Когда она впихнула меня в кухню и уложила на лавку, я впервые за эти двое суток понял: не всегда враг приходит первым. Иногда приходит такая вот девушка.
— Лежи. «Я найду аптечку», — скомандовала она и убежала.
Я прикрыл глаза.
Мир кружился.
И я почему-то подумал: «Ну что, Федя, вляпался. Эта девка явно не знает, в какой ад ты ее втягиваешь».
Меня привел в чувство резкий запах нашатыря. Я открыл глаза и поморщился, ощущая тяжесть в плече и холод, пронизывающий каждый нерв.
— Раздевайся, — командным тоном сказала девушка, и я послушно начал снимать пальто, потом водолазку. Остался с голым торсом. Я посмотрел на рану — круглая, размером с теннисный мячик. Сзади, подозревал, было ещё страшнее.
Она аккуратно перевязывала меня, а я смотрел на включенный телевизор. На экране шла программа «Криминальные новости Петербурга». Миловидная корреспондентка на фоне ангара, который ещё вчера видел кровавую разборку, рассказывала:
— Сегодня ночью в промышленной зоне произошли разборки между двумя бандитскими группировками. По предварительной версии, участвовало не меньше десяти человек. Один из авторитетов по прозвищу Головня найден убитым в автомобиле «Мерседес» у промзоны. В ангарах обнаружено не меньше десяти тел, расстрелянных из автоматического оружия. По данным источника из правоохранительных органов, Головня, он же Головин Михаил Петрович, приехал на встречу с неизвестной стороной и был хладнокровно убит. Все обнаруженные тела принадлежали его группировке.
Я перевёл взгляд на девушку.
— Это место, про которое говорят по телевизору, в пятнадцати километрах отсюда. «Ты был там?» — спросила она и прижгла край раны чем-то, что заставило меня шумно втянуть воздух.
— Да. Был. И что? Ты теперь сдашь меня ментам?
— А ты на чьей стороне был, тех, кого расстреляли, или тех, кто стрелял? — в её голосе сквозило любопытство, она аккуратно перевязывала пулевое отверстие.
— На стороне тех, кого расстреливали, и чудом выжил.
Она аккуратно перевязывала моё плечо, и я наконец смог рассмотреть её по-настоящему. Лет двадцать пять, может чуть больше. Светлая кожа, будто зимний воздух вымыл из неё всю загарную краску. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, из которого всё время выскальзывали тонкие пряди, ложились ей на висок. Глаза карие, с лёгкой зелёной искрой — из тех, в которых вечно что-то прячется: или насмешка, или грусть, или сразу всё вместе.
Нос прямой, правильный, губы чуть полноватые, но без искусственности. В ней была живая привлекательность, от которой трудно отвести взгляд. Она была одета просто: джинсы, свитер на пару размеров больше, словно одолжила у кого-то мужского пола. Но даже так я сразу понял — у неё фигура, потрясающая. Она при росте, приблизительно 1 метр и 80 сантиметров была очень стройна. У нее на теле не было ни капельки лишнего жира.
Когда она поднимала глаза от раны и ловила мой взгляд, я ловил себя на мысли: не каждый день бандит с простреленным плечом попадает в руки такой красивой медсестры.
— Значит, ты бандит и убийца? – продолжила она наш диалог.
— Да. Я бандит и убийца. Но не Питерский. Московский. Я вчера приехал из Москвы.
— Даже тааааак? — она произнесла с лёгкой насмешкой, будто не верила ни единому моему слову.
— Чувствуются нотки сомнения, — спокойно ответил я.
— А хочешь, я расскажу, как всё было? — она приблизилась ко мне. — Никакой ты не бандит, скорее водитель криминального авторитета, получивший пулю и скрывшийся в лесу. Слишком ухоженный, чтобы быть рядовым бойцом.
— Ого. Потрясающие знания криминального мира. Ты журналист?
— Нет. Я программист. Работаю удалённо с любой точки земного шара.
— Тогда что ты здесь забыла в этой глуши? — спросил я.
— Приезжаю сюда зимой. Воздух хороший, можно передохнуть от городской суеты.
— А я впервые в Петербурге и всё никак не могу надышаться, — ухмыльнулся я сам себе.
— Значит, продолжаешь гнуть линию, что ты бандит и не местный, а не просто водитель? — поинтересовалась она.
— А, по-твоему, обычный работяга с улицы может быть водителем криминального авторитета? — сказал я. — Водителем становится тот, кто прошёл огонь и медные трубы, кому доверяют жизнь и тело.
— В принципе, да… я упустила эту мысль. Какие дальнейшие планы? Может, перекусим? — сказала она, пристально уставившись на меня.
И тут я заметил: её руки дрожат, трясутся, а вопросы — это защитная реакция организма.
— Да не бойся, — сказал я. — Я уйду сегодня вечером, как стемнеет. Можно перекантоваться у тебя до сумерек?
— С чего ты взял, что я тебя боюсь? — ответила она, встав с дивана, но рухнула обратно без сознания.
Вот тебе и переизбыток адреналина. Нашатырь. Я макнул ватку и поднёс к её носу. Она открыла глаза, сначала не понимая, где находится, а потом увидела меня и пару секунд смотрела с ужасом.
— Да не бойся. Я благодарен тебе за помощь. Как тебя зовут? — начал я мягко.
— Кристина. «А тебя как зовут?» — сказала она, поднимаясь с дивана.
Я хотел сказать, что меня не зовут, что я сам по себе, но подумал: лучше не провоцировать повторный обморок. — Фёдор.
— Приятно познакомиться, Фёдор. Ты не голоден? Я, если честно, очень голодна.
— Если не считать, что последний раз я ел вчера в самолёте около 11 часов утра, то можно сказать, что голоден, — сказал я, но аппетита почти не было. Тошнота и усталость давили на меня, хотелось просто лечь и закрыть глаза.
- Тогда посиди пока, я приготовлю нам ужин, - сказала девушка и удалилась в другой комнате.
Я устроился на диване, положил голову на подушку и будто кто-то выключил меня рубильником. Сон срубил мгновенно, без всяких сновидений. Проснулся резко, как от удара. Сел, огляделся. За окном стояла густая, вязкая тьма — похоже, уже глубокая ночь. Дом погружён в мрак, электричества не было, и мне оставалось идти вслепую. В горле пересохло так, что язык будто прилип к нёбу.
Поднялся тихо, на ощупь двинулся в сторону кухни — туда, где до моего сна скрылась Кристина. Но, как обычно, шагнул не туда: носком зацепил чугунную кастрюлю. Та с грохотом прокатилась по полу и врезалась куда-то в угол.
В тот же миг вспыхнул свет. Я машинально прищурился и увидел Кристину. Та же кофта, те же джинсы, ни капли не изменилась с того момента, как ушла. Лицо напряжённое, взгляд колючий.
— Что? — бросила она резко, с тем особым оттенком, которым женщины умеют за одно слово вогнать мужика в чувство вины.
И ведь сработало. Я ощутил себя школьником, застуканным на месте преступления.
— Воды хотел. Горло пересохло.
— Я же рядом с диваном оставила кувшин, — ответила она холодно. — Пей сколько влезет. Ты вырубился так быстро, что я думала, опять сознание потерял. Кушать будешь?
— Нет. Только попить и обратно спать.
— Как знаешь, — отрезала Кристина и скрылась в своей комнате.
Я вернулся на диван, опрокинул в себя воду, как будто гасил пожар внутри, и лёг, уставившись в потолок. Сон не спешил возвращаться. Мысли начали грызть голову одна за другой.
Рапира… знает ли он, что я всё ещё жив? Он не дурак, наверняка уже дал команду местным мусорам — проверить, труп я или нет. Но всё же он мой старший, я на него завязан, как и он на меня. Сомневаюсь, что он бы слил меня враз. А вот с Головнёй вышла чистая импровизация.
Головня рванул с наскока, узнав, что Лоскут и Кулинар в Питере. Решил срубить сразу верхушку Ковчега, выслужиться перед братвой. Но поспешил — и людей насмешил. Всё сделал наобум, без расчёта, и в итоге сам лёг в питерский морг. Вместе со всеми, кого за собой повёл. И себя не уберёг, и пацанов загубил.
А Лоскут, надо признать, не промах. Я отчётливо слышал, как завывали сирены, когда всё накрылось. А где теперь те трупы краповиков? Куда они подевали тела? Подчистили всё аккуратно, словно их и не было. Оформили как очередные криминальные разборки. Чисто, умно и до черта хитро.
Вот так и работают эти ублюдки: в свет выходят чистыми, а вся грязь оседает на нас.
Скорее бы утро — и я выметусь из этого города к чертям. Ни разу не собираюсь оглядываться. Девчонку впутывать не хотелось совсем: если о ней узнает Лоскут, то ей крышка. Она ведь ни в чём не виновата, что я грохнулся в обморок прямо у ворот её загородной дачи. С такими мыслями я и отрубился снова, провалился в вязкий сон.
Разбудил меня толчок в плечо.
— Проснулся? — Кристина стояла рядом. — Посмотри, что про тебя по телевизору говорят, — и ушла на кухню.
Я приподнялся, протёр глаза. Экран мигал, диктор центрального телевидения вещала официальным, отточенным голосом:
— По подозрению в совершении преступлений по статье 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, часть вторая — убийство, разыскивается уроженец Республики Якутия, Дымов Фёдор Николаевич, 1979 года рождения, известный в криминальном мире под прозвищем «Школьник». Также Дымов имеет гражданство Малайзии и паспорт на имя Теодора Абдул-Хакка. Всем, кто располагает информацией о его местонахождении, просьба позвонить на горячую линию МВД России. А теперь к другим новостям.
— Пи…ец…бл…ь — выдохнул я вслух.
Вот оно что выходит: теперь на мне висит убийство Головни и всех его приближённых, кто в тот день нарвался на Ковчег. А значит, на меня откроет охоту вся братва. За вора в законе мстят жёстко, тут вариантов нет. И помогать некому — ни Рапира, ни кто-то ещё. Да и, по сути, никого у меня больше и не осталось.
Я усмехнулся без радости.
— Интересный ход, Лоскут. Очень интересный… Теперь мой черёд ходить, — сказал вслух, не замечая, что Кристина стоит в дверях и наблюдает за мной.
— По прозвищу «Школьник», значит, — произнесла она, скрестив руки на груди. — Любопытная у тебя кличка.
— Кличка у собаки, — не отрывая взгляда от экрана, отрезал я. — А у меня прозвище. Телевизор пульсировал в темноте комнаты, будто это из него сочился весь яд, в котором меня решили утопить.
Я вдруг отчетливо услышал шум работающего мотора и скрип тормозных колодок. Кристина подошла к окну и тихо сказала:
- Менты, давай быстро в погреб с вещами.

«МОСКВА»

Рапира сидел в кабинете и не верил глазам. На экране телевизора плясал холодный свет, диктор уверенным голосом читал приговор:
— По подозрению в убийстве вора в законе Головни разыскивается Дымов Фёдор Николаевич, известный как Школьник…
— Чушь собачья, — сорвалось у него, когда он резко поднялся и зашагал по комнате. — Какого хера?!
Вчера же он сам звонил Головне. Просил — не из вежливости, а по-братски — помочь Феде. Просто вывести того на трассу, чтобы спокойно добрался до Москвы. Всё должно было пройти тихо, чисто, без пыли и вони. И вот теперь — промзона, бойня, крови по колено, а по федеральным каналам крутят лицо Школьника и лепят на него ярлык убийцы авторитета.
Рапира налил стопку, но пить не стал. Стекло обжигало ладонь, мысли били одна другую, всё мрачнее и грязнее.
— Что за цирк, мать вашу, — прошипел он и ударил ладонью по столу.
Теперь ясно: искать Школьника в питерском морге бессмысленно. Если объявили во всероссийский розыск — значит, жив. За мертвецами не гоняются. Но кто-то подстроил всё так ловко, что братва уже начала шептаться: мол, Школьник положил Головню.
Злость гудела в нём. Он слишком хорошо знал Фёдора, чтобы поверить в это враньё. Не тот он человек, чтобы стрелять в авторитета. Не отморозок. Всё это тянулось нитками к одному узлу. «Ковчег».
Эх, Федя… Скажи бы он открыто, что вместе с Сивым решили убрать Лоскута, — я бы никогда не позволил. Не дал бы им сунуть головы в эту мясорубку. А теперь Сивый лежит в питерском морге, а Федя в розыске. Всё выстроено чётко: свобода движения перекрыта, пространство сжато. Слишком грамотно, чтобы быть случайностью. Неужели сам Лоскут крутит такую комбинацию? Но ради чего? «Ковчег» — структура под устранение авторитетов. Кто-то заплатил за игру с Федей? Кто-то, кто знает его привычки и слабости так же хорошо, как я? Кто-то из прошлого. Тот, кому Фёдор когда-то крепко наступил на хвост.
Он снова сел, закурил. Дым заполнил лёгкие, глаза защипало.
— Живой ты, Федя… живой, — проговорил он вслух. — Но теперь за тобой не только мусора пойдут. Вся братва захочет твоей крови.
Он прищурился сквозь сизую пелену и добавил:
— Если я тебя не найду первым — тебе конец.
Телефонная трубка будто сама прыгнула в руку. Первый звонок — Седому.
— Это я. Слышал? Не верь ни слову. Федя не мог завалить Головню. Слушай внимательно: узнай, кто из ментов вёл тему на питерской промзоне. Мне нужны фамилии, должности, всё подчистую. Быстро.
Не дожидаясь, он набрал второй номер.
— Камень, здорово. Да, видел. Слушай: пробей, кто первым подал инфу в прессу. На федеральный канал такая дрянь сама не попадает. Там нитка ведёт к серьёзным людям. Выясни. Прошу тебя, и ты доставишь мне кучу положительных эмоций.
Третий звонок — прокурорскому старичку, старому знакомому. В девяностые этот кадр за ящик «Хеннесси» и пухлый конверт закрывал глаза на половину Питера.
— Игнат Матвеевич, приветствую. Узнал? Как сам, жив-здоров?
На том конце — кашель, сип, пауза.
— Приехал бы в гости, — продолжил Рапира. — Посидели бы, по рюмахе махнули, вспомнили, как было.
Выждав, пока собеседник окончательно поймёт, что звонок не из ностальгии, он добавил, уже другим, деловым тоном:
— Да, видел. Вот за что я тебя и уважаю, Матвеич, — за то, что ты без этих танцев с бубнами, ну ты понял. Скажи, федеральный розыск через Москву объявляют или местные тоже могут?
Он замолчал, слушая тяжёлое дыхание в трубке.
— Мне важно знать, откуда ноги растут, — тихо добавил он, будто речь шла не о статье, а о покойнике. Голос у него звучал ровно, но пальцы дрожали. Он понимал: времени почти нет. Если Лоскут провернул эту комбинацию, значит, это только начало. Сегодня выставили Школьника убийцей, а завтра начнут подчищать всех, кто может хоть чуть усомниться в официальной версии.
Он поднялся, подошёл к окну. Москва светилась огнями, но внутри было пусто и чёрно.
— Значит так, Федя… — пробормотал он, глядя в асфальтовую темень. — Я вытяну тебя. Или сдохну рядом.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Седой».
— Ну? — схватил он трубку.
— Нашёл, — прохрипел Седой. — Первые на промзону приехали краповики. Но в списках трупов их нет. Ни одного.
— Значит, убрали, — процедил Рапира. — Всё чистили свои.
— Есть ещё кое-что, — Седой замялся. — По каналам пошёл слух: будто сам Лоскут продавил розыск через Москву.
Рапира медленно опустился в кресло. Сомнений не осталось. Это война. Но с кем? С действующими ментами на подработке, сбившимися в стаю и назвавшими себя «Ковчег»? С мусорами, которые превратились в киллеров?
— Твою же мать, — выдохнул он. — Мало нам кавказцев, китайцев, армян и грузинов… теперь ещё и бригада мусоров-убийц в игру вошла.
Рапира сидел, вжимаясь в кресло, словно в спину давило что-то большее, чем собственная злость. Телевизор опять продолжал орать свою ложь, диктор с каменным лицом ещё раз повторил про «Школьника, подозреваемого в убийстве Головни». Рапира выключил экран. Тишина хлынула в кабинет, но вместо облегчения — только густая, вязкая тревога.
Он уже знал, что это не случайность. Слишком тонко, слишком грамотно всё сделано. Чужая рука подменяла факты, а братва теперь верила телевизору, как в девяностые верила блатным кассетам.

«ПОСЛЕДНЯЯ СХОДКА»

Седой появился с самого утра — мрачный, будто всю ночь таскал на спине мешки с цементом. С порога было ясно: принес новости, от которых скиснет даже кофе.
— В общем… — начал он, — нас приглашают на сход.
Рапира медленно поднял взгляд, затушил сигарету и криво усмехнулся.
— Причину можешь не озвучивать. И так понятно, о ком пойдёт речь.
Седой переминался с ноги на ногу, будто стоял перед следователем, а не перед старым другом.
— Седой, — раздражённо бросил Рапира, — ты же знаешь, как я отношусь к тем, кто тянет кота за яйца. Вываливай всё, что принёс, не тяни резину.
— Короче, — выдохнул тот. — На сходке ты без права голоса. Приглашён — для разъяснений.
Рапира приподнял брови и хмыкнул:
— Опа… вот с этого места поподробнее. — Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, втянул дым.
— Основную предъяву тебе кидает «Шарик», — произнёс Седой.
Рапира чуть не подавился. Кашель прорезал тишину.
— Этот героиновый подонок? — сквозь кашель выдавил он.
— Ага. — Седой понизил голос. — Он последнее время крутится с подозрительными людьми. Ты же сам просил приглядывать, чтоб не влез в «блудняк» и нас не потянул. Так вот, среди его окружения есть мой человек. Говорит, «Шарик» пару раз встречался с мутным типом — черный джип, мигалки.
— И кто же это был?
— Лоскут. — Седой сказал тихо, будто боялся, что стены донесут.
Рапира замер, только пепел с сигареты медленно упал на стол.
— Значит, Лоскут решил зайти через заднюю дверь… руками «Шарика». — Он скрипнул зубами. — Это плохо. Очень плохо. Значит, решение сходки уже прописано — не в нашу пользу. А Федю, выходит, приговорят к смерти за убийство вора.
— «Черноморец» и «Север» будут, — добавил Седой.
— Эти-то откуда взялись? — удивился Рапира. — Черноморец же на Колыме гнил.
— Вчера откинулся. Сразу в Москву. А «Север» из Калуги приехал — тоже срочно.
Рапира затянулся, выдохнул в потолок, и дым пошёл тяжёлыми кольцами.
— Значит, сход будет серьёзный. Ладно. Раз зовут — пойдём. Попробуем убедить уважаемых людей, что «Шарик» врёт и давно сидит на подсосе у ментов. Фото его встречи с Лоскутом есть?
Седой кивнул, достал из внутреннего кармана пальто плотный конверт и положил на стол.
— Всё крупным планом, — сказал он.
Рапира молча взял конверт, провёл пальцем по клапану и задумчиво произнёс:
— Ну что ж… посмотрим, кто у нас сегодня играет с огнём.
Собрались в старом особняке в Подмосковье. Дом, выгоревший временем, шторы опущены, в воздухе — густой запах сигар и перегара. На длинном дубовом столе — свежий «чифир», водка, холодные закуски. Никто не ел. Каждый пришёл с одной целью — вынести приговор.
Первым заговорил «Черноморец» — мощный, седой, с лицом, как у каменной статуи.
— Ну что, братва, начнём. Слово за тобой, «Шарик».
«Шарик», грузинский вор в законе Васо Шарикашвилли был худой, с жёлтым лицом и дрожащими пальцами, встал. В глазах — злость, подкормленная волей Лоскута.
— Всё просто, — сказал он сиплым голосом. — Есть у нас один предатель. Вор в законе «Головня» мёртв. Убил его Школьник. Факты на руках. Мусора молчат, потому что знают — трогать нас нельзя. А кто-то решил иначе., что ему можно все. Это беспредел.
Он вытащил из кармана пару фото — мутные, с камер наблюдения.
— Вот. Это они выходят с Школьником из дома «Головни». Вот снимки машины. И вот — труп «Головни», подтверждающий слова, а Школьник скрылся. Короче, это не по понятиям.
Рапира молчал. Дым от его сигареты поднимался ровной струёй. Слушал, как шакал Лоскут пытается говорить языком вора.
— Ты, «Шарик», скажи, — наконец произнёс он тихо. — А ты сам-то помнишь, что такое понятия? Или теперь у нас мусора — свидетели, а мразь из-под героина — обвинитель?
«Шарик» сжал кулаки и вскочил со своего стула.
— Не тебе меня учить, Рапира. Здесь решают не слова, а дела. И дело вот такое — вор в законе убит. Значит, должен быть ответ.
В комнате стало тесно. Слова звенели, как гильзы о пол.
«Север» нахмурился, посмотрел на Рапиру:
— А ты что скажешь в защиту?
Рапира вздохнул, медленно потушил сигарету в пепельнице, встал.
— Скажу одно. Прежде чем вешать ярлыки, давайте посмотрим, кто тут кого купил.
Он кивнул Седому. Тот достал конверт, тот самый, что утром передавал.
— Открой, «Черноморец». Глянь, что там и передай «Северу», пусть глянет.
«Черноморец» вытащил фотографии. С минуту рассматривал, молча, потом лицо его потемнело.
— Это что за херня? — рявкнул он.
Рапира подошёл ближе, облокотился на стол.
— Это — наш уважаемый «Шарик», который, оказывается, встречался с Лоскутом. Если кто не знает, кто такой Лоскут, то напомню – эта та гнида, которая возглавляет организацию «Ковчег» и принимает заказы на нашу с вами ликвидацию. «Шарик» встречался с ним несколько раз. Джип с мигалками, охрана, разговоры не для ушей братвы. Вот это — факт. А всё остальное — трёп наркомана, которому давно стоило лежать в земле.
«Шарик» побледнел, губы задрожали.
— Ложь! — выкрикнул он. — Это подстава!
— Подстава? — Рапира ухмыльнулся. — Да ты уже весь в подставах. Лоскут тебя держит, как шавку у своей ноги. И ты ещё пришёл сюда предъявлять мне?
«Черноморец» тяжело перевёл взгляд на «Шарика».
— Так, братва, всё ясно. Нарушил. Пошёл против братвы. Связался с мусорами. За такие вещи — приговор один и без обсуждения. Смерть.
В комнате повисла тишина. Только шаги «Камня» — медленные, тяжёлые. Он поднялся, со стула, где сидел поодаль вместе с Седым и подошел к «Шарику».
— Всё по закону, — сказал коротко вор в законе «Север».
«Шарик» понимал. И потому не сопротивлялся.
— Можно последнюю просьбу? — спросил он хрипло.
— Проси.
— Выпить хочу. И пожрать от души, последний раз.
«Черноморец» кивнул. «Шарика» отвели в другую комнату, налили стопку, поставили тарелку с жареным мясом и овощами. «Шарик» ел, пил, хмыкал, будто всё уже закончилось.
А потом, когда в соседней комнате «Камень» зашёл за его спину, тот даже не успел вскрикнуть. Один рывок — и тихий треск шеи утонул в звуке льющегося из кухни крана.
Сходка молча ждала, пока «Камень» вернётся. Тот просто кивнул и сказал:
— Всё.
Рапира сидел с каменным лицом. Пепел падал на стол, как снег.
«Черноморец» вытер руки платком, глянул на собравшихся:
— Теперь о втором вопросе. Твой человек по кличке Школьник. За ним кровь. За ним «Головня». Решение стариков — ликвидация.
Рапира поднял глаза, но не стал спорить. Он понял: бой проигран, война — только начинается.
Через некоторое время Рапира сидел у себя в кабинете и не находил себе место.
— Ну что, Лоскут, — пробормотал он, глядя на своё отражение в чёрном стекле, — вылез ты из тени…я тебя обратно в тень и отправлю.
Он поднял трубку и позвонил снова Седому:
— Поднимай людей. Шерсти Питер так, чтобы крысы из подвалов выскакивали. Мне нужен любой, кто видел Лоскута за последние две недели. Бабы, шофёры, мелочь, опера на подработке — всех тряси. В городе должно пойти шевеление. Пусть знают: я ищу.
Через час весь Питер уже гудел, как растревоженный улей. На рынках и кабаках, у таксистов и сторожей, возле казино и в ночных саунах шли одни и те же вопросы: «Кто видел Лоскута?», «Где он светился?», «С кем общался?». Имя Школьника теперь висело в воздухе, но рядом с ним всё чаще звучало второе — Лоскут.
Рапира действовал без пафоса. Просто методично раздвигал пальцами туман, который накинули на город. Его люди поднимали старые связи, покупали инфу у ментов и жуликов, вытаскивали из подворотен тех, кто не хотел ничего говорить. По барам шли слухи: будто Школьник уже не жилец, будто братва его списала, будто сам Рапира с ума сошёл и тянет против течения.
Но Рапиру не колыхало. Он знал одно: если уж Лоскут двинул комбинацию через телевизор и мусорские каналы, значит, он где-то рядом. И значит, добраться до него реально.
— Федя, — сказал он себе сквозь зубы, глядя на раскинутый на столе Питер с точками и стрелками, — ты пока прячься. А я тебе дорогу пробью.
Он сунул в пепельницу третью подряд сигарету, взял телефон и коротко бросил Камню:
— Ставь два города на уши. Чтобы каждый в Питере и Москве знал: Рапира ищет Лоскута.
И города действительно встали на дыбы. Воры, барыги, ментяры — все шептались, кто-то нервничал, кто-то потирал руки. Две столицы не любили, когда их тревожили, но Рапира знал — только так можно вытащить крысу из норы.
На кону была не просто честь Феди. На кону была вся игра.
На третий день Седой ввалился в кабинет, бросил на стол мокрую от дождя куртку и сел прямо на край стола:
— Нашёлся один петушок. Мусор, бывший опер из РУБОПа. Сейчас в охране у частников. Погоняло у него — Ванёк-Борман. Всплыл в баре на Лиговке, пытался пробухтеть, что недавно возил «серьёзного клиента» к Лоскуту.
— Серьёзного клиента? — прищурился Рапира. — Это уже что-то.
Седой скривился:
— Борман трусливый, ссыт. Но язык распускает, когда нажрётся. Я его уже прихватил, привез в Москву, он сидит у наших на складе. Только аккуратно надо: он понимает, что слил не ту инфу, и может рвануть в отказ.
Рапира поднялся, поправил плечо пиджака и хмуро кивнул:
— Поехали.
На складе пахло соляркой, пылью и сыростью. Борман сидел на ящике, руки связаны, глаза бегают, как у крысы в клетке. Увидел Рапиру — и сразу заёрзал:
— Мужики, я… я ж ничего! Я так, в общих словах!
— В общих словах, говоришь? — Рапира сел напротив, достал сигарету и щёлкнул зажигалкой.
— Ты знаешь кто я?
— Нет, испуганно ответил Борман.
— Меня Рапирой кличут. Давай эти «общие слова» сюда, пока я добрый.
Борман сглотнул. Погоняло Рапира было на слуху не только в Москве, но и в Питере:
— Возил я одного типа. С документами, всё по-честному. Он просил без разговоров. Прямо к Лоскуту. Я сам его туда отвёз. Дом в Приморском районе, старый особняк, за забором камеры.
— И? — Рапира пыхнул дымом прямо в лицо.
— И всё! — взвыл тот. — Я больше ничего не знаю. Только видел, как охрана его внутрь проводила.
Рапира посмотрел на Седого, тот кивнул: инфа чистая.
— Значит так, — медленно сказал Рапира. — Ты теперь мой должник. Шаг влево, шаг вправо — и тебя будут искать по частям на помойках. А пока живи. Но только рот на замке.
Бормана увели.
Когда они остались вдвоём, Седой тихо спросил:
— Что думаешь?
Рапира затушил бычок о край железной балки.
— Думаю, Лоскут уже чувствует, что мы дышим ему в спину. Дом в Приморском — это первый настоящий след. Но идём осторожно. У него там наверняка «Ковчег» сидит.
Седой усмехнулся:
— На уши весь город подняли, теперь и сами в ловушку не попасть бы.
Рапира кивнул. Он понимал: игра только начинается. Лоскут вышел из тени, и теперь каждая ошибка могла стоить не только Феде жизни, но и всей их братве.
Слишком гладко, слишком быстро всё сложилось: Борман, Лиговка, разговоры в подворотнях. В Питере редко бывает такая «удача».
Чтобы не светиться, выехали на трех машинах и через семь часов были в северной столице.
Особняк в Приморском встретил Рапиру холодным светом фонарей и ровным забором без единой щели. Он шагал уверенно, как всегда, сдержанный, в пальто, за ним Седой с парой проверенных бойцов. Всё было тихо, подозрительно тихо.
— Ну что, пойдём? — хрипнул Седой.
— Пойдём, — бросил Рапира.
Они вошли внутрь. Первые шаги по гравию, первые взгляды на серые стены дома. Но не успели дойти до крыльца, как за спиной сработал щелчок — глухой, тяжёлый. Металлическая решётка, замаскированная в воротах, упала и отрезала им выход.
В тот же миг вспыхнули прожектора.
Из тени вышли люди в одинаковых куртках. Без суеты, без лишних движений — ровные фигуры, глаза закрыты масками. «Ковчег».
И тогда Рапира понял: это не он вышел на Лоскута. Это Лоскут вывел его туда, куда нужно.
На крыльце показался сам хозяин — седой, аккуратный, с таким лицом, будто это лекция в академии, а не казнь. В руках — папка, словно он по-прежнему преподаёт дисциплину, только теперь это не студенты, а люди, приговорённые к смерти.
— Алексей Сергеевич, — спокойно произнёс Лоскут, словно обращался к коллеге. — Вы были умным противником. Но в шахматах главное не фигура, а комбинация.
Рапира даже усмехнулся — не привык сдаваться, но понял: ловушка железная.
Секунда — и залп. Автоматный огонь срезал сразу двоих его бойцов, Седой рухнул, захлебнувшись криком. Рапира успел достать пистолет, но очередь из «Калаша» разорвала его грудь. Он упал на гравий, уставившись в небо, где прожектора резали тьму, будто сама судьба ставила точку.
Лоскут спустился по ступеням, посмотрел сверху вниз на тело.
— Кавказцы щедро платят за порядок, — сказал он сухо. — И вы, Алексей Сергеевич, были частью хаоса. Заказной частью оплаченного хаоса.
Он махнул рукой, и бойцы подхватили убитых. Машина утонула в ночи, а Петербург вздохнул новой тишиной.
Так Рапира перестал быть игроком и превратился в одну из жертв большой партии.
Лоскут сидел в своём особняке, тихо, почти незаметно, словно тень за тяжёлыми портьерами. Ночь висела за окнами, а в кабинете мерцал одинокий свет лампы, бросая длинные тени на шахматную доску. Он проводил пальцами по деревянным фигурам, обводя взглядом каждую. Всё это время в голове прокручивались события последних часов — убийство Рапиры, его позорный марш в Питер, его самоуверенная глупость.
Он думал о нём как о пешке, которая сама вышла в центр поля, решив, что она ферзь. Рапира считал себя охотником, лидером, неприкасаемым. А в реальности — просто фигура, которая не поняла расстановку и сыграла не в свою пользу. Лоскут не убивал его лично, нет. Он расставил ловушки, расставил фигуры на доске, сделал один единственный ход — и Рапира, как на шахматной доске, пошёл туда, куда его заманили.
Он провёл конём, мысленно, и видел, как противник не заметил угрозы с неожиданного угла. Он думал, что управляет ситуацией, а на самом деле был пешкой в чужой игре. Лоскут усмехнулся, обводя взглядом поле: так всегда. Люди верят, что их имя — щит, что опыт и вес дают им неприкосновенность. Но на доске жизни эти метки ничего не значат. Ход неверный — и фигура снята.
Он поднёс к губам стакан с виски, глотнул, но даже тепло алкоголя не приносило радости. Просто констатация факта: ещё один противник снят с доски. Игра продолжается, партия не закончена. Лоскут двинул ладью, медленно, размеренно. В голове уже возникали новые комбинации — Школьник, Кулинар, остальные фигуры. Рапира теперь был лишь напоминанием о том, как легко теряется жизнь, если не умеешь просчитывать каждый ход.
Он сидел в тишине, с холодной улыбкой на губах, и шахматная партия шла своим чередом. Каждое движение — точка в этой игре, каждый шаг — проверка, кто умён, а кто глуп. Рапира был глупцом, который слишком рано полез в центр поля, и за это заплатил сполна. Лоскут же, старый шахматист, продолжал считать ходы, уже планируя новые комбинации, где никто не попадётся дважды на одну и ту же ловушку.

«МЕНТЫ»

Стук в дверь был настолько сильным, что куски старой штукатурки сыпались с потолка, и сам дом Кристины будто вздрогнул от неожиданности. Обычный частный сектор Питера в обычную ночь жил по своим законам — редкие фонари, сугробы вдоль заборов, собаки, которые по ночам редко подавали голос. Но в эту ночь тишину прорезали чужие сапоги и голоса, и дом, который привык к своей скромной судьбе, сразу почувствовал себя чужим.
Я мельком посмотрел в окно и увидел двор, где еще темнели свежие пятна крови, ещё не успевшие покрыться льдом. Мигалки резали стекло и играли на нём так, словно сюда приехали не проверяющие, а люди, чья работа — ломать привычные жизни. Погреб в доме был старый, пахнул плесенью, картошкой и пылью. Лестница скрипела так, что каждый её звук казался приговором. Я спустился вниз и забился в угол под самой ступенью, натянув холщовый мешок на голову — дышать стало трудно, мешок жался к лицу, но выбора у меня не было. Кристина закрыла крышку, и в темноте стало так глухо, как в гробу. Лишь бы не чихнуть.
Стук в дверь быстро перерос в команды, крики и удары ногой. Женский голос Кристины звенел, она просила показать постановление, интересовалась основаниями для обыска, но её слова тонули в грубой уверенности мужчин. Дверь жалобно заскрипела, дерево треснуло — и в дом вломились.
Я слышал, как по полу застучали сапоги, как ломали мебель, выдёргивали ящики, швыряли вещи на пол. Кристина пыталась возражать, но её голос тонул в мужских командах: «Там проверь», «Под диваном смотри», «Шкаф вытаскивай». Стены дрожали от этой злобной энергии, и было видно, что никакие бумаги их не остановят.
Когда крышка погреба медленно приоткрылась и сквозь щель врезался фонарь, моё сердце застучало так громко, что я был уверен — это услышали наверху. «Тут погреб!» — прозвучал чей-то хриплый крик, «Лезь вниз, смотри!» — отозвался старший. Доски лестницы стонали под тяжестью сапог и я сжав зубы, втянул голову в плечи и натянул мешок плотнее, ощущая, как свет фонаря режет ткань и рисует мутное жёлтое пятно в темноте.
Шаги приблизились, скрип — и они остановились прямо над моей головой. Я затаил дыхание, боясь, что выдох разоблачит меня, и мешок шевелился от биения сердца, будто в нём было ещё одно живое существо. Через минуту один из голосов произнёс ровно и без эмоций, что в погребе пусто и там только банки с картошкой. Кристина едва слышно запротестовала, и вскоре фонарь исчез, крышка захлопнулась, а сверху в доме снова началась гамма обыденного разбора: шкафы гремели, двери хлопали, половицы отвечали скрипом — все эти звуки, которые обычно принадлежат быту, в эту ночь становились знаками чужого превосходства.
Я сидел в подвале, прижавшись к сырой стене, мешок ещё лежал на плечах, и казалось, что любой шевелённый звук вернёт их обратно. Только когда сквозь пол донёсся звук отъезжающей машины и хруст снега под шинами стих, я позволил себе глубокий вдох и осторожно скинул мешок. Поднявшись по лестнице, я увидел, как Кристина стоит рядом у люка: её глаза были красными, руки дрожали, но она держалась прямо, словно приняла на себя удар судьбы ради кого-то.
— «Уехали», — сказала она тихо, и в её голосе слышалась смесь облегчения и тревоги.
Дом встретил меня развороченным: вещи валялись на полу, шкафы раскрыты, посуда лежала разбитая, как после мародёрского рейда. Она обошла гостиную, обхватила себя за плечи и осмотрела беспорядок. В её лице смешались злость, обида и бессильный страх. Я прошёл по комнатам, глянув на кухню, где банками с крупами засыпали пол, на спальню, где вытащенное бельё валялось в беспорядке, на прихожую со сломанным абажуром и хрустом стекла под ногами.
— «Добро пожаловать в их мир и порядок», — сказал я ровно, как будто описывал простую констатацию факта, им действительно не нужны были постановления, им было важно показать, что они могут делать всё, что захотят.
Кристина села на край дивана, который они сдвинули от стены, и молчала. В её взгляде читалось усталое принятие случившегося. Я сел рядом и попытался улыбнуться, потому что улыбка могла хоть немного снять напряжение.
— «Главное, что не нашли», — сказал я, и добавил, что она молодец, потому что догадалась про погреб. Она кивнула, но губы дрогнули. На улице снег падал густо и медленно, засыпая следы, и казалось, что город сам пытается сгладить следы того, что произошло, но он не мог стереть того, что осталось внутри меня.
Память о Карине сидела во мне как тяжёлый груз. Её смерть висела надо мной, и теперь ещё одна женщина — Кристина — оказалась в эпицентре этого кошмара. Жизнь в этот момент была самой дорогой ценностью, и я не собирался позволить, чтобы её поставили на карту ради моих ошибок.
— «Я ухожу», — сказал я коротко, и в этих словах не было места сомнениям. Кристина всмотрелась в меня, пытаясь понять — приказ это или уговор. В её глазах промелькнуло понимание.
Она спросила, куда я собираюсь, и я пожал плечами, потому что ответа не было. Я оказался в Питере случайно, моё лицо уже висело в выпуске новостей под пометкой «всероссийский розыск», и завтра это может стать международным розыском. Оставаться было опасно, тянуть было нельзя. Я объяснил, что не буду рисковать её жизнью и не принесу проблемы в её дом, и в голосе моём слышалась горечь воспоминаний о гибели Карины. Кристина вздохнула и, собрав остатки решимости, предложила помощь. Она подняла указательный палец, дав понять, что это последний раз, когда она помогает.
Мне нужен был человек, который мог бы понять и разрулить ситуацию, и это был Рапира — человек со своими правилами и влиянием. Связаться с ним самому было невозможно: прослушка, отмеченные номера, случайный сигнал мог выдать положение нас обоих. Я попросил Кристину попытаться звонком организовать встречу, не называя меня, и не вдаваясь в подробности. Короткая фраза, понятная тем, кто должен понять. Её пальцы не дрожали, она была профессионал: нашла программу, которая скрывала её номер и местоположение, подключила ноутбук и набрала нужный текст в трубке, аккуратно, без лишних слов. Голос в телефоне ответил, что приедет один, и линия оборвалась.
— Как говоришь звали твоего друга? «Рапира?» — спросила Кристина.
— Да. А что, Вы знакомы?
Она повернула экран ноутбука, на нём была статья о вчерашней перестрелке, где фигурировал Рапира, объявленный погибшим. Эта новость ударила сильнее, чем любой обыск: за меня теперь было некому вступиться. Я на мгновение остыл, опустился на стул и закрыл лицо ладонями, надеясь на чудо, но понимая, что чудеса в нашем деле бывают редко. Кристина спросила, был ли Рапира моим покровителем? Я ответил уклончиво и без подробностей, потому что их знать было не нужно и опасно.
Покидая дом, я долго смотрел на Кристину, которая оставалась в дверях как маленький свет в разбитом доме. Я кивнул, потому что обещал себе одно: вернуться, если судьба даст шанс, уже другим человеком или не вернуться вовсе. Снег старательно пожирал мои следы, город принимал ещё одну потерянную душу, а впереди была встреча, организованная кем-то от Рапиры, и неизвестность, которую я ни на что не променяю, потому что иногда единственный путь — идти вперёд и биться. Вдруг на встречу приедет кто-то из окружения Рапиры, свой и проверенный. Тогда можно будет добраться до Москвы.
    Питерская ночь встретила меня пустыми улицами и холодом, который прожигал пальто насквозь. Снег хрустел под ботинками так звонко, будто за мной шел целый отряд. Я шел быстро и не оглядывался — каждая клетка внутри кричала «Обернись», но я знал: стоит развернуться — и сам себя спалю. Пусть думают, что иду на смерть спокойно.
До Никольского сквера оставалось меньше часа. Улица Ремизова ночью — место для людей с короткой удачей: редкие фонари, пустые скамейки, черные провалы подворотен. Идеальная точка для встречи, если ты хочешь убедиться, что назад дороги не будет.
Я выбирал маршрут, постоянно проверяя хвост. Останавливался в тени, слушал тишину, прислушивался к шагам. Однажды с крыши сорвался камень и свистнул у самой ноги — словно кто-то проверял мою нервную систему. Я сжал зубы и не поднял темпа. Если это засада — я уже в ней по уши.
К семи ровно я вышел к скверу. Ветер гонял снег вокруг лавок, ветви старых деревьев поскрипывали, как кости. У памятника стояла фигура в длинном пальто: высокий, плечистый, в вязаной шапке. Сивый и Рапира мертвы. Кто теперь рулит?
«Фёдор», — голос был низкий, уверенный, не вопрос, а приговор.
Я узнал его. Руки у меня были в карманах, пальцы сжали холодный металл пистолета. Это был авторитет по прозвищу Камень. Мы пересекались в Москве по делам, но не были близки. Он шагнул ближе, и фонарь выхватил его лицо: шрамы, жесткий взгляд, губы — тонкая линия. Он протянул руку для приветствия, и как только наши ладони сцепились, сказал:
— Рапира мёртв. Но у меня к тебе разговор.
— Какой ещё разговор? — я чуть склонил голову, измеряя дистанцию, понимая, что Камень не собирается отпускать мою руку.
— После сведений о смерти Головни сходка решила: веры к тебе нет. Даже Рапира не смог убедить уважаемых людей, что ты не виноват, — говорил он ровно, как судья, зачитавший приговор.
— А ты как считаешь? — попытка вырвать руку оказалась проблематичной: ладонь у него была как железо.
— Кто-то считает это ошибкой, кто-то — шанс. Я голоса не имел, но сходка приговорила. Сегодня всё решим окончательно. Не советую сопротивляться. Ты ведь не собираешься всю жизнь бегать?
В этот момент тьма вокруг будто сгустилась. Из подворотен вышли трое, силуэты с оружием. Снег под их сапогами скрипел по-своему, а у меня внутри всё оборвалось.
Назад дороги нет. Либо прорвусь, либо Питер станет могилой. Несколько дней назад я расправился с отрядом краповых беретов — они об этом не знали. Сейчас приговор был вынесен сходкой, и мне оставалось понять, как они меня будут убивать.
Камень продолжал держать мою руку. Он попытался резким замахом левой выиграть время, чтобы бойцы приблизились и просто расстреляли. Но он не знал моих «читерских» рефлексов: я видел приближающуюся руку, сдвинул голову на несколько сантиметров — удар прошёл мимо — и в ту же секунду я врезал ему в корпус, как будто спускал накопившуюся ярость прямо в печень. Удар был хлесткий и Камень со свистом выдохнул, согнулся и отшатнулся, через мгновение выплюнул на снег сгусток крови и рухнул на бок, не подавая признаков жизни. Я разорвал ему печень одним сильнейшим ударом — вот и всё.
Сигнал к началу стрельбы вспыхнул одновременно у троих. Я кувырком ушёл с линии и в полёте выхватил пистолет. Вставал на ноги уже с выстрелом: первый труп упал — выстрел прямо в голову. Двое спрятались за деревьями и открыли прицельный огонь. Я благодарил Инструктора мысленно: тот когда-то научил мять судьбу в руках с огнестрельным оружием. Я смещался с линии огня, видел, где в дулах зарождается огонёк, и запомнил это движение: человек, пистолет, выстрел.
Один из бойцов не выдержал — вышел из-за дерева почти вплотную и пытался попасть в упор. Мне это и надо было: резкий взмах руки — и пуля прошла ему в голову, оставив на снегу кровавую дорожку. Остался последний, у него, как я понял, кончились патроны. Он судорожно вставлял запасной магазин, передернул затвор и высунулся, ища меня глазами. А я уже стоял у него за спиной и без раздумий выстрелил ему затылок. Он пришёл убивать — значит, умирает. Всё закончилось. На улице никого, метель усилилась. Этот холод и ненастная погода была мне на руку.
Я стер отпечатки с собственного пистолета и вложил его в руку Камня. Пусть менты ломают голову: кто на кого напал и почему перестрелка закончилась так, что все оказались мертвы.
Что теперь? Назад в Москву — однозначно. Этот город стал мне домом: там нычки, не совсем законная работа и наличка в надежном укромном месте. Денег хватило бы на спокойную жизнь в Малайзии у Арифа и Авы, с домом и путешествиями. Решено: пробираться в Москву — слишком долго задержался я в северной столице, которая пыталась поставить на моей жизни крест и перечеркнула карьеру криминального авторитета.
Поймав частника, я честно объяснил, что надо уехать тихо, без документов. Мужик, бывший сиделец, оказался своим: он не сдаёт своих и довёз меня до трассы Е-95 «Санкт-Петербург — Москва», назвав цену — сто долларов. Дальнобойщики подхватывают таких, как я, если не задавать лишних вопросов.
Сидя в кабине грузовика и глядя, как метель проглатывает город, я думал о том, что сделал Лоскут. Я имел дело с профессионалом и великим комбинатором, который просчитал всё наперёд. Думаю, он заранее предугадал, что я вернусь в Москву. На что он меня вынуждает? Чтобы я связался с теми, кто до сих пор верит в мою преданность и мою невиновность? Похоже, он тихо ведёт меня туда, где у меня остаются единственные люди — Муха и Костыль.
Слух о приговоре разнесся по России и не мог не достать их. Но сходка — это сходка: если она отменит приговор, её авторитет под вопросом. Если не отменит — значит, моя отсрочка ничего не меняет. В воровской практике такие решения редко отзывают. В итоге мне не остается выбора, кроме как идти на Москву и выяснять, какие фигуры и с кем играют. А пока, фура разгонялась по трассе, ее фары расчерчивали туман, и снег падал крупными хлопьями — будто смывая с города всё, что было до этой ночи. Я не говорю этому городу прощай, я говорю – до свиданья.

ГЛАВА 8 «НЕКУДА БЕЖАТЬ»

В этот ясный осенний день Хабаровск катил по асфальту ленивое солнце, и Григорий Куприянов по прозвищу «Башка» ездил по городу по своим обычным поручениям от Павла Игнатьевича Мухина — Мухи. Конец месяца давал о себе знать: в городе начался чёс. Кто-то добровольно отдавал долю за покровительство смотрящего по краю Костыля, кто-то ждал, когда к нему приедут и «заберут», а кто-то плутовал и постоянно просрочивал взнос. С такими плутами и работал Башка — объезжал точки, брал долг не криком, а расчетливой хваткой ума.
После истории со Школьником в Септалахе и расправы над бойцами повара Кириллыча Муха забрал Башку к себе в Хабаровск помощником. Прошел год: Павел Игнатьевич был доволен — работящий, смышленый человек. Башка обладал звериной сообразительностью, мог обвести соперника вокруг пальца, как старый фокусник — и потому таскал по городу не кулак, а голову. Он был, можно сказать, городской Насреддин: хитрость у него было оружие, и он им исправно пользовался.
Давно уже не девяностые, когда можно было ввалиться с голыми бритыми бойцами в офис должника и устроить там погром, оставив хозяина на счетчике. Теперь люди стали осторожнее — менты учились читать игру воровского мира и душили кислород подчас умелее любого крика. Хабаровск не был исключением: пришло время переформатироваться под легальную внешность, платить налоги и не светиться так откровенно, иначе новый режим мог разом перечеркнуть всё и никого не пожалеть. Под чутким контролем Павла Игнатьевича, частное охранное предприятие «Цитадель» стал не просто прикрытием, а полноценным бизнесом: у Башки теперь был офис в центре, штат, юристы и армия охранников, которые не шли на работу просто так — нужна была официальная подпись, удостоверение, бумажки.
Смена правил породила новое поле битвы: ментовские боссы поняли, что охранная тема — огромные деньги, и началась суета за власть над рынком ЧОПов и групп быстрого реагирования. Башка первым уловил тренд: будущее — за сигнализациями, охранными системами для квартир, дач и автомобилей. Он постепенно перетягивал Муху в этот бизнес, объясняя, что да как.
Интернет стал еще одним полем для амбиций. Башка, как прагматик, подал Мухину проект — создание муниципального интернет-провайдера. На бумаге выглядело красиво: будущие доходы, разветвленная сеть, широкая клиентская база. Павел Игнатьевич, которому нравились умные боевые товарищи, вдохновился: он вспомнил, как переманил Башку из одного якутского города, где тот бегал на побегушках у покойного Тимира Железного. Теперь перед ним стоял человек, который умел не только бить, но и считать.
Костыль, хоть и прикован к постели после трёх инсультов, оставался фигурой авторитетной, за которой шли люди. Он доверял Мухе управление делами, и это доверие делало Павла сильным игроком в регионе. Воры со всей России посматривали на Дальний Восток: Костыль будто сдавал позиции, и это рождало соблазн. Но «сходняки», на которых решались судьбы, обычно заканчивались в пользу Мухи: дерзость, ум и расчёт Павла удерживали статус Костыля за ним и не давали чужакам расплескать власть.
За этим шла и аккуратность: казну они вели честно, отчисления по всероссийской сети делались вовремя, крысятничать не умели. Как любил говорить сам Башка, «все в ёлочку»: бизнес, пусть и с тенью на имя, работал, охранные структуры конкурировали с правоохранительными вневедомственными службами и постепенно отжимали рынок за счёт чуть более низкой цены и гибкости решений. Это была борьба на щадящей грани — не столько кулаками, сколько мозгом, где одна ошибка могла стоить бизнеса, а то и головы.
Башка ездил дальше по Хабаровску, закрывая очередную точку, разговаривая тихо, но решительно. В его деле чаще была жесткость планов, жесткость сроков и умение повернуть любой конфликт в пользу тех, кто умел думать. Именно этим он и отличался: умение подставить не плечо, а расчетливую ладонь, и за этим шла система, которую строили Муха и его окружение.
Башка приехал к Мухе как человек, которому ночью приснилось будущее и который не мог дождаться утра, чтобы приступить к его постройке. Он вошёл в кабинет с папкой под мышкой, волосы едва растрёпаны, на лице — тонкая, почти озорная улыбка человека, которому идея видится так же реальной, как стол и стул в комнате. Муха поднял взгляд от документов, на миг удивился — обычно Гриша привозил проблемы, сегодня он привёз проект.
— Павел Игнатьевич, — сказал Башка спокойно, сняв пальто, — ну сколько можно гонять пацанов с коробками по городу? Сколько можно верить, что никто не ограбит, что никто не подсадит? Я давно думал: пора переставить фигуры на доске.
Он открыл папку, разложил листы и стал говорить не как бандит у входа, а как человек, который умеет считать. Слова шли ровно, как звук метронома: без крика, зато с тягой к делу и азартом в глазах.
— Представь инкассаторскую службу, — начал он, — но не от банка, а нашу. Бронированные машины, сейфы внутри, собственный канал связи. Люди — не дешёвые шестерки, а бойцы с армейским прошлым, дресс-код, удостоверения, дисциплина. Пусть это будет «Цитадель-Инкассация» — официальная контора, с печатями, договорами и понятной ценой. Наша задача — убрать риски для бизнеса, и при этом — держать деньги в своих руках.
Муха вначале слушал, как слушают старого знакомого — с недоверием, потом с интересом. Его лицо не менялось, но глаза слегка расширялись: не от восторга, а от понимания. Башка продолжил, раскладывая детали, как карточный фокусник, который знает, где появится туз.
Он говорил о машинах, которые выглядят прилично: фирменная окраска, логотип — чтобы менты не цеплялись, и чтобы клиенты получили ощущение безопасности. «Не Волги, которые видно в пяти дворах», — сказал он тихо, — «а бронированные „Газели“, пара переоснащённых фур — внутри сейфы, внутри — порядок. Внешне — официально, внутри — наш дом».
Он говорил о людях, которых надо брать не случайно, а тщательно: бывшие контрактники, ребята с дисциплиной, которых можно натренировать работать по регламенту. Не воду мутить, а марку держать. Форма, удостоверение, имидж — это не понт, это инструмент. Люди должны чувствовать себя частью чего-то большого, а не просто грузчиками.
Он говорил о маршрутах: расписать всё до минут и сегментировать зоны, чтобы никто не знал лишнего. «Водитель — только маршрут, охрана — только сектор. Минимум передачи информации — максимум безопасности. Когда у тебя всё по часам, ты не волшебник, ты инженер логистики».
Башка не забыл про легализацию — печати и договоры, юристов, которые не брезгуют серыми делами, а делают их чистыми на бумаге.
— «Нам нужны юридические корпуса, чтобы в случае чего можно было сказать: да, мы инкассация, лицензии на месте, вы к нам пришли сами». Его улыбка стала чуть шире: он видел лицевую сторону медали — прибыль и спокойствие — и оборотную — влияние.
А дальше он расправил карту будущего и показал, как все нити сходятся в одну сеть: пиццерии с постоянной выручкой, магазины техники, склады и автозаправки. «Поставил сеть — поставил очаги. С каждого очага течёт наличка в хранилище. Инкассаторы — наши. Покрытие сети — наш контроль потоков. Хочешь — владеешь рынком, хочешь — подминаешь клиентов, хочешь — продаёшь услуги». Его голос не повышался, в нём была уверенность, как у шахматиста, который видит комбинацию на пять ходов вперёд.
Он рассказывал о том, как эта структура даст им не только деньги, но и возможность влиять: тот, кто отвечает за транспортировку средств, контролирует способность бизнеса существовать. «Деньги — это не просто банкноты. Это нерв города. Перед тем как резать, надо понять, кто рулит этим нервом».
Когда Башка заговорил о детальном бюджете, Муха впервые оторвался от бумаги и посмотрел на него и старался даже не дышать. Гриша говорил о первоначальных вложениях: пару бронированных машин, ремонт, лицензии, небольшой штат юристов и бухгалтеров. Говорил про окупаемость: первые клиенты — сети малого бизнеса и торговли, потом крупные точки. Говорил про конкуренцию с банковскими инкассаторами: «Мы быстрее, мы гибче, мы дешевле и ближе». Это были не слова ради слова — это были расчёты, которые лежали на поверхности, как карты, которые нужно лишь правильно разложить.
Муха молчал. Он слушал не просто отчёт, а исповедь человека, который родился в эпоху, где выживал силой, но вырос в том, кто умеет считать. В голосе Башки сквозила не только амбиция, но и уважение к реальности: «Мы не откажемся от того, кто нас кормит, но мы сделаем это так, чтобы кормил нас сам город».
Когда речь зашла о рисках, Башка отвечал быстро: страховой фонд, резервный маршрут, запасной парк машин, договорённости с местными игроками, которые на самом деле ничего не решают, пока не увидят денег. Он говорил о компромиссах и планах на случай ЧП — когда кто-то решит проверить ребят в броне. «Пусть проверяют, — говорил он, — мы сохраним лицо. Нам важнее, чтобы бизнес жил».
Муха, сидя у стола, пережёвывал каждую мысль, как кто-то, кто выбирает мясо на зиму. В его голове происходило то, что происходит у людей, у которых опыт и власть: сначала скепсис, потом признание логики, затем прикидывание, что от этого будет их собственная сила. Наконец он сказал коротко, почти по-деловому:
— Делай. Но аккуратно. И готовь бумаги.
Башка улыбнулся так, будто это был не приказ, а подтверждение интуиции. Он понимал, что слово Мухи — это не просто «да», а согласие прикоснуться к следующему уровню. Выйдя из кабинета, он держал в руках не просто папку с чертежами, а карту будущего, которую собирался постепенно ставить в жизнь: инкассация как новый источник дохода, как инструмент влияния и безопасности, как мост к легальной стороне дела, где можно держать деньги и одновременно управлять процессом.
На улице Хабаровска осень была похожа на полосу испытаний: лучи солнца прорывались сквозь низкие тучи, дворники автобусов брызгали мокрой грязью. Башка сел в свою машину и, прежде чем тронуться, ещё раз взглянул на папку. Внутри лежало не просто видение — лежала работа, которую он любил так же сильно, как и настоящие улицы: расчёт, риск и возможность переиграть систему. Он знал одно: идея, рожденная в нужный момент человеком, который умеет её толкать, — чаще всего становится законом. И он собирался сделать так, чтобы этот закон работал на них.
От дороги его отвлёк звонок телефона. На другом конце — Муха.
— Ты далеко уехал? — коротко спросил он. — Возвращайся ко мне, срочное дело. — И повесил трубку.
Через пять минут Башка стоял в кабинете у Павла Игнатьевича с тем же недоумением, с каким обычно заходят в чужой дом: настороженно и чуть виновато. Муха сидел на краю стола. В одной руке у него был пульт от телевизора, в другой — недокуренная сигарета. Он нервно теребил её пальцами, будто хотел заправить в неё не дым, а решение проблемы.
— Что случилось, Павел Игнатьевич? — спросил Гриша, глотнув сухого воздуха.
Муха помедлил, потом нажал кнопку и увеличил звук. На экране прокатился голос диктора, суровый и официальный: «Министерством внутренних дел по подозрению в совершении убийства разыскивается Дымов Фёдор Николаевич, по прозвищу Школьник. Всем, кому известно его местонахождение, просьба незамедлительно сообщить по телефону... Напоминаем: Дымов вооружён и опасен».
Башка выругался, но не одиночным словом — скорее короткой цепью фраз, которые лучше оставить у него в голове: губы сжались, лицо вытянулось в гримасу злости и удивления. Муха не отводил взгляда от экрана.
— Береги нервы Гриша, — наконец проговорил он спокойно. — Я и сам охренел, когда увидел его рожу в эфире.
— Кто это сделал? «Кого ему вешают?» — спросил Гриша и посмотрел на Муху так, будто тот должен был держать в кармане все ответы.
— Правильные вопросы задаешь, — сказал Муха. — Но ответ тебе придётся добыть самому. Узнай всё по делу и выясни, где сейчас наш Школьник. Из какой жопы нам снова придётся его вытаскивать.
— Сделаю, Павел Игнатьевич.
— Иди работай, — отрезал Муха, взял телефон и набрал номер Рапиры. Несколько гудков — и линия оборвалась. Ответа не последовало. Муха откинулся в кресле, закурил ещё одну сигарету и подошёл к окну. С высоты открывался Хабаровск: река, мосты, блёклые вывески — город, который и любил, и предавал.
На другом конце города, тоже у окна и тоже смотря на знакомые крыши, стоял Кириллыч. Он был в Хабаровске уже три дня и ждал сигнала от Лоскута — зелёного света к началу операции по ликвидации Башки. Кириллыч не прятался из страха быть опознанным — он прятался потому, что это уже вошло в привычку. Лучше сидеть в тени, тихо и бесшумно.  Сначала он съездил на кладбище: положил цветы на могилы родных, затем остановился у одной могилы дольше, чем требовалось. Ему хотелось увидеть свою собственную смерть в упрощённой, понятной форме надгробья — чтобы понять, как выглядит конец земного пути.
Надгробная плита отражала прошлую жизнь: на фотографии старый Кириллыч с круглым лицом и добродушной улыбкой, щеки, за которыми почти не было ушей. Сейчас перед плитой стоял другой человек — тощая тень прежнего, уменьшившаяся на сорок килограмм, с лицом, перекроенным пластикой и зашитым прошлым. Только голос остался прежним: тот же баритон, та же тихая угроза в интонациях. Никто не смог бы сразу связать улыбающегося толстяка на камне и худого старца у его подножья.
Кириллыч колесил по городу, поглядывая на свои бывшие рестораны — теперь чужие витрины с новыми названиями кидали ему вызов своими цветными буквами. Империя рассыпалась, но остатки влияния оставались: где есть прикормленные менты, там и ключи от чужих дверей.
Звонок в кармане вывел его из созерцания. Он нажал кнопку и ответил коротко:
— Слушаю.
По ту сторону провода Лоскут доложил сухим тоном: — У меня всё прошло по плану. Можете начинать то, что задумали.
— А мой подопечный? Как он? «Где он?» — сразу спросил Кириллыч и его голос стал внимательнее.
— Судя по данным, он сейчас везёт себя к Москве. Дальше ему не останется выбора: он будет пробиваться к своим. На него объявили охоту не только менты, но и все братки, — сказал Лоскут.
Кириллыч улыбнулся, но улыбка была холодной. — Даже так?
— Да. Мы сделали так, чтобы сходка приговорила его к смерти. Ему некуда бежать. — голос в трубке был как приговор. — За границу путь закрыт, в России — тайга, однообразная жизнь и скучная смерть.
— Нет, — отрезал Кириллыч. — В нашей части договора было чётко: я ставлю финальную точку. Не надо загонять его в партизаны, пусть не умирает от голода или зверя. Единственный зверь, который должен покончить с ним — это я.
— Понял, Матвей Кириллыч. Я исполню свою часть и представлю вам возможность распорядиться финалом лично.
Кириллыч позволил себе лёгкую лесть:
— Приятно иметь дело с образованным и интеллигентным человеком, — его слова лизнули собеседника по-деловому, без нежности.
— Взаимно, — ответил Лоскут. — Нужна помощь на третьем этапе Вашего плана в Хабаровске?
— Нет, спасибо. Я всё продумал. Капканы разбросаны, осталось только ждать, когда жертва попадётся в сеть.
— Если что — звоните. Рад был пообщаться.
— Спасибо, — сухо попрощался Кириллыч и положил трубку. Он посмотрел на улицу, куда приказал водителю такси остановиться у конца переулка, словно готов был показать Башке то самое «холодное блюдо», которое готовил долгими ночами и короткими мыслями. Его лицо не дрогнуло — в нём уже было всё, что нужно для расчёта и расплаты.

«ОТРЫВ БАШКИ»

Утро в Хабаровске начиналось почти незаметно, с мягкого света, пробивавшегося через плотные шторы, и тихого шелеста прохожих за окном. Григорий, известный в городе как Башка, проснулся чуть раньше рассвета. Комната была наполнена запахами кофе и коньяка — остатками вчерашнего праздника, который он провёл тихо, но с чувством победы. Плотное, усталое лицо отражало удовлетворение. Глаза блестели от внутреннего огня: «Живём, Григорий», — сказал он себе, ощущая власть над собственным временем и пространством. Его девушка ещё спала, мягко переворачиваясь на подушке. Он решил дать ей поспать — жизнь била ключом, положение в городе было крепким, деньги позволяли исчезнуть куда угодно вместе с Машкой.
На кухне он налил рюмку коньяка — на тонус, словно приветствуя новый день. Кофе закипело на плите, звуки посуды смешались с утренним шорохом, доносившимся с улицы, создавая лёгкую симфонию. Телефон ожил коротким сигналом. Знакомый голос Пети-Пальчика:
— Гриш, привет. Мы подъехали и ждём внизу.
— Иду, пять минут, — ответил Башка, допивая кофе и натягивая пуховик.
— Сам ведёшь или я?
— Я, — сказал Башка, садясь за руль. — День короткий, дел много, а ты ездишь как капитан улитка. Четыреста вёрст до Комсомольска ещё ехать.
Машина тронулась. Город раскрывался во всей красе: мокрый асфальт блестел, прохожие спешили, запах бензина смешался с сырой листвой. Осень ещё держала остатки тепла, но холод щипал щеки. Башка гладил руль, слушая старый шансон, ощущая редкую лёгкость.
— Ну что, братцы, — улыбнулся он, — катим за урожаем.
«Диатез» сидел рядом, Пальчик и Алик — сзади, проверенные десятками выездов. Каждый поворот дороги, каждый звук казался знакомым, но сегодня ярче, словно город сам приветствовал их.
Первая точка — ювелирная палатка на рынке. Старый еврей с испуганными глазами кивнул и протянул конверт. Башка проверил купюры, почувствовав удовлетворение.
— Вот другое дело. Живи спокойно, только не зарывайся, — сказал он.
Пальчик ухмыльнулся:
— Молодец, Гриш. Опять умом и хитростью, даже нам из машины выходить не пришлось. На что потратим?
— На то, что нужно, — усмехнулся Башка. — А остальное пусть остаётся тайной.
Дорога к следующей точке была длинной, через мокрые улицы, где отражения фонарей играли на асфальте. Ломбард на окраине встретил их молодым владельцем, который пытался юлить, но быстро понял: проще отдать и остаться живым. Башка с Диатезом вошёл внутрь, Пальчик курил на углу, Алик остался у машины. День шёл по плану: деньги в пакетах быстро оказались в руках Башки. Выходя из ломбарда, Башка периферийным зрением заметил, что стоящий в ста метрах мужчина, резко повернулся и пошел прочь от них. Его было трудно заметить, но Башка заметил и человек, увидев, что его обнаружили, быстро скрылся из поля видимости.
Лёгкая тревога росла и чувство опасности не покидало Григория, пока они ехали до нужного адреса.
Третья точка — ритуальное агентство — встретило их тусклым светом, стеклянной дверью, витринами с венками, и гробами. Башка первым шагнул внутрь, за ним бойцы. Тишина резала по ушам. Помещение было пусто. Вдруг входная дверь хлопнула за спинами.
Башка понял: ловушка. Чувство опасности не подвело, но было уже слишком поздно.
По полу покатилась дымовая шашка. Хлопок, едкий дым, щипал глаза, рвал дыхание. Бой был коротким, жестоким, точные удары, которые не оставляли шансов. Их скрутили, не дав возможности сопротивляться. Удары по телу, свист проходящего воздуха, глухие падения — всё слилось в хаос боли. Башка почувствовал удар в затылок — и мир погрузился во тьму.
Очнувшись, он увидел тусклый свет лампы, холодный бетон под ногами, цепи крепко держали руки. «Диатез», Пальчик и Алик рядом — избитые, но живые. Тишина давила сильнее любого крика. Через дверь вошёл человек с камерой, капюшон скрывал лицо, голос был ровный, почти деловой, но с ноткой издёвки:
— Вот и встретились. Встаньте на колени, руки за голову. Глаза мы вам завяжем.
Кириллыч. Холодный, расчётливый, как хирург. Он двигался медленно, уверенно, словно режиссёр своего кровавого спектакля.
— Смотри на них, — сказал Кириллыч тихо, шепотом. — Запоминай. Ты, наверное, ломал себе голову в догадках, что происходит? Сейчас открою маленькую тайну, от которой тебе будет совсем не весело.
Башка, преодолевая боль, выплюнул на бетонный пол сгусток крови:
— Ну давай, урод, рассказывай кто ты такой и за что нас сюда загнал.
Кириллыч приблизился, встал спиной к камере, голос ровный:
— Помнишь Септолах, Григорий? Тот выезд, где вы и ваши ребята, под руководством Школьника, решили меня убить? Так вот… я жив. И теперь никто не сможет меня уничтожить.
— Кириллыч? — еле выдохнул Григорий. — Но я видел твоё тело…
— Я выжил, сука, — почти шёпотом, у самого уха сказал он. — И теперь расплачиваются все, кто на моём пути.
Башка видел, как ломаются друзья, каждый звук фиксировала камера. Страх, боль, бессилие смешались в узор отчаяния. Кириллыч действовал быстро, как мясник: один за другим бойцы падали, удары точные, без лишних слов. В подвале пахло кровью, сыростью и мочой, кто-то не выдержал — запах усилился.
Когда очередь дошла до Башки, привели Машку. Ее похитили из квартиры, сразу же после отъезда Башки со своими бойцами. Её глаза метались, она видела обезображенные тела и наконец заметила Григория на коленях. Ладони горели, лицо разбито, кровь текла по носу и щекам. Он видел её страх и свою беспомощность. Кириллыч снимал всё на камеру, создавая фильм ужаса.
— Это не для тебя, Григорий, — сказал Кириллыч. — Это для Мухи. Чтобы он показал запись Школьнику.
Машку били, насиловали, ломали прутьями ноги и руки. Она кричала и от этого крика можно было сойти с ума. Потом Кириллыч выгнал из помещения своих палачей- помощников и одним быстрым движением добил девушку.
Следующий момент был молниеносным. Башка почувствовал, как рвётся что-то внутри: крик, который невозможно заглушить. Он бился, корчился, рычал и плакал — всё одновременно. Камера фиксировала каждое движение и окончательные минуты жизни Григория Куприянова по прозвищу Башка. Он умер мучительной смертью.
Через три дня видеокассета оказалась у Павла Игнатьевича Мухина, оставленная анонимным курьером. Экран показал подвал, цепи, стоны, затем кадр: расчленённые тела, лицо Башки в крупном плане. В кульминации кадра неизвестный в капюшоне поднёс к камере отрезанную голову Григория. Муха закрыл лицо ладонями, злость и бессилие росли внутри.
Быстро надев пальто, он сел в машину. Водитель кивнул, машина рванула, оставляя облако сизого дыма. Мухин не понимал, что за человек уничтожает людей вокруг него. Он направился в тир, чтобы выплеснуть эмоции. Выстрелы в мишени не гасили боль.
Когда от водителя Мухи на телефон инструктора в тире поступило сообщение: «Едем к тебе», он знал, что стрелять будут много и снарядил все дополнительные магазины. Стрельба длилась без остановки, каждая опустевшая обойма падала, как сброшенная часть того, что накопилось внутри.
— Автомат, быстро! — рявкнул он, инструктор исчез в оружейной комнате и вернулся с необходимым. Мухин перезаряжал, стрелял снова, из глаз капали слёзы, голос отчаяния звучал и грыз его изнутри.
Отложив аккуратно автомат, он достал пачку долларов и молча передал инструктору. Деньги не заглушали горя, но позволяли действовать дальше. Уже в машине, связавшись с Москвой, он выяснил, что Рапира был убит в Петербурге, а окружение уничтожено. Мухин едва не вернулся в тир стрелять до вечера, но сжал кулаки и приказал себе собраться.
— Где ты, Федя, и что у тебя там произошло, черт возьми? — произнёс он вслух, глядя в окно машины. Город Хабаровск мелькал за стеклом, как мир, который остался слишком чужим и мёртвым.
Муха сидел на заднем сиденье машины, опершись плечом о холодное стекло, и наблюдал, как Хабаровск проплывает мимо. Мокрый асфальт отражал серый свет фонарей, прохожие спешили по делам, совершенно не подозревая о том, какой кошмар уже навис над их городом. В руках он сжимал края сиденья, чувствуя бессилие — он не управлял машиной, водитель вёл её молча, спокойно, будто знал, куда едут.
Каждое отражение витрины, каждый проезжающий автомобиль казались подозрительными. Мысли о убийстве Башки, о его бойцах и его девушке, не давали покоя. Муха пытался понять, как всё могло дойти до этого: кадры на видеокассете, обезображенные лица, крики, кровь… Его собственное дыхание казалось слишком громким, нарушало странную тишину внутри машины.
Он не знал, что следующим в списке был он сам. Кириллыч, таинственный палач в капюшоне, уже выстраивал свои шаги, готовил ловушку. Идеально, без промахов, учитывая каждый его привычный маршрут, привычки, слабости. Муха этого не мог предвидеть — никто не мог.
Город за окном казался знакомым, но одновременно чужим: каждая улица, каждый переулок превращались в лабиринт, где в любой момент может разыграться смертельная сцена. И где-то там, скрытый в тени, Кириллыч наблюдал, планировал, выбирал момент.
Муха сжал плечи, чувствуя, как холодный воздух проникает сквозь одежду. Он понимал, что любые действия могут быть ловушкой, что единственный способ выжить — быть на шаг впереди, хотя сейчас он был совершенно беспомощен.
Каждое движение водителя, каждый звук улицы, каждая мелькающая фигура на тротуаре создавали ощущение нарастающего напряжения. Муха внутренне приготовился: он знал, что следующий ход будет смертельно опасен. И никто, кроме него самого, не сможет изменить исход этой игры.

«МИЗАНСЦЕНА»

    О том, что третья часть кровавого плана завершена, Лоскут узнал напрямую от Кириллыча. Голос в трубке звучал спокойно, но под этим спокойствием чувствовалась сталь, как у человека, который только что вычеркнул ещё одно имя из списка. Кириллыч сказал, что через несколько дней прибудет в Москву, и подчеркнул, что им необходимо встретиться — обсудить дальнейшие шаги.
Местом выбрали один из дорогих ресторанов столицы, где пахло деньгами, а официанты умели быть глухими и слепыми. Здесь можно было обсуждать смерть, пряча её за бокалом вина и блюдами, которые стоили, как чья-то месячная зарплата.
В назначенный час Кириллыч уже сидел у окна. Из этого угла просматривался подъезд ко входу, движение внутри зала и спокойный, ленивый поток Москвы-реки. Он не просто ждал — он контролировал каждый взгляд, каждое движение за стеклом. Вскоре подъехали несколько чёрных джипов с мигалками. Из одного вышел Лоскут, в окружении двух охранников — широкоплечих, с каменными лицами, будто отлитые из бетона.
– Леонид Максимович, рад очередной встрече, – поднялся Кириллыч, протягивая руку.
– Хорошо выглядите, Матвей Кириллыч, – Лоскут пожал ладонь. – Румянец на щеках — будто жизнь только начинается.
– Свежий воздух и пешие прогулки. Вот и весь секрет здоровья, – усмехнулся Кириллыч. – Может, закажете что-нибудь?
Он знал: Лоскут так же, как и он сам, был большим ценителем хорошей кухни. Для обоих еда была не просто едой, а частью ритуала — такой же важной, как разговор о делах.
– Непременно, – кивнул Лоскут и взял в руки меню. Кожаный переплёт приятно хрустнул под пальцами, и сам этот жест будто подчёркивал статус и вес происходящего.
К столику подошёл официант с низким баритоном, будто нарочно подобранным для таких заведений.
– Что желаете, господа?
– Порцию японского мраморного мяса Кобе, утку по-пекински и домашние блинчики с чёрной икрой, – без колебаний произнёс Лоскут.
– Отличный выбор, сэр, – официант даже слегка приподнял брови. Одна порция Кобе стоила дороже половины его месячного заработка. Но он знал: за таким столиком чаевые будут достойными.
– А мне, пожалуйста, семь устриц, пирог с олениной в устричном соусе, суп мисо с тофу и цветную капусту на кокосовом молоке, – добавил Кириллыч и закрыл меню.
– Превосходно. Десерт?
Оба отказались.
– Тогда, господа, что пожелаете на аперитив?
– Воду, – ответили почти хором.
– А выпить? Чай, кофе, вино, виски?
– Английский чай с молоком, – сказал Кириллыч, и Лоскут поддержал выбор.
Когда официант удалился, атмосфера за столиком стала плотнее, как дым после выстрела. Лоскут заговорил первым:
– До меня дошли слухи, что очередной акт вашего спектакля увенчался успехом. Говорят, впечатление произвело… сильное.
– Так и было, – кивнул Кириллыч, отпив воды. – Все участники получили свой гонорар. Последний, окончательный.
Он взял салфетку, достал ручку и быстро написал одно слово: «Костыль». Салфетка шуршала в пальцах, когда он передал её Лоскуту.
– Понятно, – тот убрал её во внутренний карман пиджака. –  Когда бы вы хотели, чтобы моя труппа отыграла этот акт?
– Чем быстрее, тем лучше. Время не терпит. Мой главный зритель пока лишён возможности наблюдать спектакль, но думаю, он скоро всё равно выйдет на связь.
– Хотите, чтобы мы его нашли? Передали копию третьего акта?
– Бессмысленно. Думаю, его уже подведут к актёру из четвёртой сцены, и он узнает всё из первых уст.
Лоскут резал утку на кусочки и говорил спокойно, словно речь шла не о человеке, а о партии на шахматной доске.
– Какие пожелания к мизансцене? Хотите, чтобы это выглядело естественно — тихо и чисто? Или устроить шумное действо, чтобы и силовики, и публика ощутили масштаб?
– Естественно, – Кириллыч прищурился. – Но с такой достоверностью, чтобы никто не сомневался.
Лоскут слегка кивнул, продолжая смаковать мясо.
– Понял. Спектакль будет отыгран без фальши. Никакого лишнего шума.
– Приятно иметь дело с умным человеком, – сказал Кириллыч, и в голосе его прозвучала ледяная усмешка. – С человеком, который умеет удовлетворять чужие потребности.
– Пока, не за что, Матвей Кириллыч, – ответил Лоскут, и их взгляды пересеклись как у двух хищников, что обсуждают новую охоту.
В этот момент за соседним столиком что-то грохнуло: тяжёлый бокал с вином упал на пол, разлетелся осколками. Женский вскрик прорезал зал, а официант поспешно наклонился, собирая стекло дрожащими руками. В ресторане на секунду воцарилась тишина — такая, что слышно было, как за окном шуршит мотор подъехавшей машины.
Кириллыч и Лоскут не отвели глаз друг от друга, даже в тот момент, когда бокал ударился об пол. Для них это был не просто случайный эпизод. Это была битва глазами, которая оценивала крутость стержня внутри. Оба хищника вышли из этого поединка победителями. 

ГЛАВА № 9 «СЛОМАННЫЙ КОСТЫЛЬ»

Через несколько дней после встречи Костыля с Кириллычем, которого теперь знали под прозвищем «Кулинар», слежка началась почти незаметно, как рутинная работа. Люди Лоскута двигались без шума и показухи, словно тени в трещинах старого дома. Они фиксировали каждый шаг Мухи: когда тот выходил из квартиры, куда ехал, сколько времени проводил в городе, где любил сидеть. Особенно — на лавочке у кладбища, рядом с могилой матери. Он мог застыть там на час, глядя в пустоту, будто пытался услышать голос, который больше не отвечал. Но объектом был не он. Центром наблюдений оставался Костыль.
Старик, переломленный инсультами, лежал в частной клинике, окружённый охраной и приборами, которые следили за его дыханием и пульсом, словно за угасанием последних искр костра. Для Лоскута это была идеальная мишень: живой, но уязвимый. Для Мухи — повод навещать, сидеть у кровати и не замечать, что вокруг него самого стягивается паутина.
Наступила ночная смена. Коридор четвёртого этажа холодно сиял стерильной белизной. Лоскут, на устранение «Костыля», подключил одного из своих лучших киллеров – Монаха. Тот уже был в городе и ему нужна была мелочь — отвлечь внимание, чтобы взгляды охраны ушли в сторону. В дверь вошли «доктор» и «медсестра»: парень с гладко выбритым лицом, фонендоскоп на шее, рядом девчонка с идеально убранной косой, лёгкие румяна, медицинская маска. Всё выглядело безупречно. Они шли уверенно, будто знали, что перед ними откроется любая дверь.
Но охранник у палаты был не из простых. Его лицо невозможно было запомнить, зато сам он запоминал всё. Он встречал людей раз в жизни — и уже не забывал. Увидев их, он напрягся, пробежался по внутреннему списку работающих врачей и резко бросил:
— Маски снимите. Оба.
Парень и девчонка замялись. В их взгляде промелькнула паника. Их скрутили на полу так быстро, что хрустнули суставы. Из карманов вытащили два шприца с мутной жидкостью. Охрана работала жёстко: игла вонзилась в шею девушки, шепот угрозы прошил её, и стало ясно, что ещё секунда — и клапан продавят до конца.
Она сломалась. Её голос дрожал, как стекло перед ударом.
— Мы пришли убить Костыля… Нас послал мужчина. Его зовут Монах.
Охрана услышала всё, что могла. Но это была только ширма. Монаху и не нужно было больше — отвлекающий манёвр сработал. Настоящая угроза оставалась в тени, там, где её не искали. Девчонка и парень были девяносто процентов пустышки, фанера на переднем плане, за которой в темноте шевелились настоящие руки.
А в это время — в палате — происходило то, что сам Костыль видел в последний раз своими глазами.

«КОСТЫЛЬ»
(от первого лица)
    Я лежал так, словно внутри меня поселился чужак: тело давно отказало, но глаза и уши оставались верными сторожами. Аппараты пели свой механический хор, лампочки мигали, капельница капала холодную жидкость — всё это поддерживало меня в зыбком полёте между жизнью и смертью.
Каждый день, точно по расписанию, появлялся мой друг и соратник Павел — Муха. Его пунктуальность могла бы заменить хронометр: ровно в четырнадцать часов он переступал порог. Он говорил много, делился мыслями, новостями, тревогами. Я не мог отвечать словами, но мы придумали язык сигналов: один раз моргнуть — «да», дважды — «нет». Павел понимал меня безошибочно. Мозг мой работал чисто, как отлаженный механизм, но тело предало, и я лежал овощем, которому полагалось лишь слушать.
Меня мыли и протирали дважды в день, чтобы кожа не сгнила. Брили по утрам, кормили тщательно рассчитанной смесью белков, углеводов и витаминов. Снаружи всё выглядело заботливо, а внутри я чувствовал — это не жизнь, а тень. Лежал и привыкал к неподвижности, к тому, что мои глаза — единственное, чем я владею. Врачи болтали про «динамику», про «прогресс» - врут сволочи. Я не дурак: мне шёл восьмой десяток, и никакого прогресса тут быть не могло. Моё единственное развлечение — разговоры с самим собой и визиты Павла.
Сегодня он пришёл взволнованный. Голос его дрожал, а на лице отпечаталась боль. Он сообщил: убит Башка, его человек, вместе с тремя другими. Смерть пахла гарью и тревогой в каждом его слове. Я понимал: он говорит сам с собой, прогоняет мысли вслух, а мои «да» и «нет» нужны лишь как подтверждение, что он не один. Но всё же он ходил по палате, чтобы мои глаза следили за ним — это была его проверка, жива ли ещё искра во мне.
Затем он поведал ещё худшую весть. Рапира мёртв. Его окружение уничтожено. Школьник — в бегах. Я помнил этого парня: умный, сильный, честный и преданный. Четыре качества, которых хватило бы любому вору, чтобы оставаться человеком. Я знал: если он бежит, значит, его прижали к стене. Павел сказал, будто его обвиняют в убийстве Головни.
Я помнил Головню. Когда-то мы пересекались на пересылке. Он тогда уже был хитрый, крысиный. Не нравился он мне, и я собирался поставить его на место. Не успел — конвой вмешался. Потом дороги разошлись. Но я знал: такие, как он, ворота держат не по чести. Видел в его взгляде крысу. Слышал о его беспределе. Как же такие становятся ворами? Может, заслугами, может, удачей. Но нутро у него было чужое.
И вот теперь, мёртвый, он всё равно нагадил. Подставил честного парня, повесив на него кровь. Но я знал точно: Школьник не мог убить вора. Его воспитал Гвоздь — брат, соратник, настоящий учитель. А Головня, хитрый падла, наверняка провернул свою игру, обманул сходку и утащил Федю в яму уже после смерти.
Я хотел бы сказать Павлу, чтобы копал следы Головни, разобрался в его интригах. Хотел объяснить, что Школьник чист. Но я мог лишь моргнуть. И всё же я видел, что Павел пришёл к тем же мыслям. И тогда слёзы сами вышли — глаза мои плакали без звука.
Он заметил это и понял. Понял, что я поддерживаю его решение — проводить своё расследование в Питере, несмотря на приговор сходки. Перед уходом он пообещал вернуться завтра, как всегда.
Ночью я услышал шаги в коридоре. Сначала тяжёлые, потом быстрые, потом смешанный шум голосов. Знакомые и чужие звуки одновременно. Я не мог шевельнуться, не мог позвать. Только глаза и слух — вот всё, что осталось.
За дверью зашумели. Сначала спор, потом крик, потом тишина. Кто-то рвал маски, кто-то бился. Я думал: разберутся, пусть шумят. Сердце моё стучало с перебоями, но держалось.
И тут окно распахнулось. Штора рванулась в сторону, влетел холодный воздух. В комнату вошла тень. Без лишних движений, без слов, как человек, который всю жизнь убивает и не спрашивает зачем.
Он шёл быстро, ровно. Его руки работали точно: вынул шприц, игла блеснула в свете лампы. Одним движением выдернул капельницу, вставил иглу в вену и надавил поршень.
Холодный яд разлился по сосудам. Я чувствовал, как внутри ломаются тонкие ниточки жизни. Хотел закричать, сорвать трубку, ударить — но тело было врагом, неподвижным предателем. Монитор заорал высоким писком. В голове загрохотало, словно поезд врезался в станцию.
Тень исчезла так же, как появилась. Один шаг к окну — и её не стало. Шторы закрылись. На полу остался шприц — чужая подпись на моём приговоре.
Я видел, как зрение темнеет по краям, как звуки уходят, будто радио выключили в соседней комнате. Пульс бился ещё раз… другой… и вот прибор показал ровную линию. Я знал, что это значит.
Пустота накрыла меня частями: сначала мысли, потом воспоминания, потом лёгкость. Последняя мысль была короткой и точной: «Так тихо умирают те, кто привык держать чужие судьбы в руках».
Лицо моё оставалось спокойным. Я видел, как за дверью всё ещё спорили, как охрана что-то кричала. Но они уже ничего не могли изменить. Я ушёл.

«МУХА»

Ворвавшись в коридор больницы, Муха пронёсся, словно вихрь, — крик в его горле рвал стены, и в этом крике звучал страх, который невозможно скрыть. Он толкал людей, отбрасывал охрану в стороны, прорывался к палате Костыля. Его глаза горели, как тлеющий уголь. Первое, что он увидел, — мёртвый экран монитора с ровной линией. Второе — окно настежь, где колыхалась штора от ночного ветра. Третье — шприц на полу, брошенный, как подпись под чужим приговором.
Лицо Мухи сжалось в маску боли. Всё в его голове мгновенно сложилось: отвлекающая сцена в коридоре, пойманные «медсестра» и «доктор», и эта кровать, на которой ещё недавно дышал старик, державший на своих плечах полстраны.
Он бросился к связанной девчонке, схватил её за плечи, вгляделся в мутные от ужаса глаза. Вены на её шее вздулись от давления — охранник всадил иглу, выбивая признания. Девка дрогнула, поняла, что картинка не в её пользу, и выдавила всхлипом:
— Мы пришли убить Костыля… Мужчина, его зовут Монах. Мы не знаем, кто он. Он платил… он нас нанял… Не убивайте! — её голос сорвался в рыдания.
Муха слушал и чувствовал, как внутри что-то ломается. План был выстроен безукоризненно, холодно и точно. Это было не убийство, а демонстрация силы. И вместе с осознанием пришёл холод: они переиграны. Он — следующий.
Коридор наполнился звоном телефонов, сбивчивыми голосами администраторов, торопливыми шагами врачей. Охрана изображала порядок, но всё выглядело как хаос. Муха понял — эти двое «повязанных» были наживкой, фасадом, частью театра. Настоящая игра разворачивалась там, где не было зрителей.
Он обернулся к окну. За ним — чёрная ночь, разрезанная светлой полоской, словно кто-то ножом рассёк ткань мира. Его пальцы вцепились в дверцу палаты, а мысль пульсировала в голове: не успеть — значит умереть. Он перебирал старые связи, искал хоть какую-то руку помощи, но понимал: сейчас её не будет. Девчонка уже выдавала те имена, которые ей велели. Охрана тащила их вниз, свет в коридоре дрожал, словно сцена, где спектакль не имел права остановиться.
И над этим хаосом висело имя. Монах. Мастер - профи, играющий так, что за ним не остаётся следов. Муха слушал, и сердце подсказывало: слова тут бессильны. Остались только действия. Но пока он стоял, сжатый гневом и поражением, где-то далеко уже складывалась новая мизансцена.
Так уходили великие — не на поле боя, а в тишине стерильной палаты, пока вокруг разыгрывалась фарса с масками и шприцами. А те, кто оставались — Муха, охрана, «медики», — были лишь фигурами на доске, где Лоскут держал в руках ферзя.
С похоронами Костыля не стали тянуть. Уже на третий день после смерти его провожали в последний путь. В этот день собрались многие, кто знал и уважал вора. Процессия была огромной, улицы утонули в цветах и венках. Муха сам выбирал гроб, и он выглядел дорого и внушительно. Когда сотрудники ритуальной службы поставили его на помост, Костыль лежал так, будто просто спал. На его лице сохранился лёгкий румянец — и это было счастьем для тех, кто пришёл проститься. Его запомнили сильным и цельным человеком, внесшим свою лепту в историю воровского мира. Его имя останется в памяти на долгие годы.
«МОНАХ»

  Он никогда не любил возвращаться мыслями в детство. Не потому, что там не было пищи или тепла — хлеб выпекали часто, а печка зимой грела так, что казалось: дом вот-вот лопнет от звука. Просто всё было каким-то серым, как будто детство нарисовали грубыми угольными штрихами, оставив мало места для света.
Отец — прапорщик гарнизона на краю Сибири, мать — тихая женщина, чей распорядок подчинялся распорядку казармы: подъём, работа, ужин. В доме не водилось ласки — только команды: «встань», «сделай», «не ной». Казалось, мать говорила с ним одними глаголами. С пяти лет он стоял на табуретке и натирал сапоги отца до тех пор, пока в коридоре не остался один скрип кожи. С семи лет — разбирал и собирал старый автомат Калашникова, который отец привёз как учебный экспонат. Это была его игрушка, но строго в границах дома. За порогом отец запретил показывать её товарищам, а так хотелось похвастаться мальчишкам и вступить в игру с настоящим оружием, вместо палок.
Двор у них был не для футбола и считалок, он был как клетка, из которой все рвались наружу. Там разговаривали кулаками. Сломанные носы и выбитые зубы были привычным делом, а камни и палки — заменой игрушкам. Он рано понял правило: если не ударишь первым — ударят тебя. И он стал бить первым. Бил так, что после нескольких драк его перестали воспринимать как просто пацана. В глазах сверстников он превратился в нечто, к чему нужно относиться осторожно — зверька, не стесняющегося броситься на любого, даже старшеклассника.
Учителя в школе его не жаловали. «Трудный», «замкнутый», «агрессивный» — так писали в характеристиках. Оценки его мало интересовали, а книги его тянули лишь тогда, где были страницы про войну. Он зачитывал до дыр старые журналы с фотографиями из Афгана, разглядывал лица молодых парней в форме и думал: там моё место.
К семнадцати он был отшлифован дисциплиной до автоматизма — ранние подъёмы, утренние пробежки, подтягивания на морозных турниках, будто от каждого упражнения зависела жизнь. Тело — сухое, жесткое, улыбка — редкая, глаза — пустые. Местные пацаны обходили стороной: он мог не просто сломать нос, он мог сделать это так, чтобы самому тебе стало стыдно за свою беспомощность.
Армия встретила его привычной грубостью сержантов, запахом хлорки и бритой головой. Там, где другие ломались, он лишь крепчал. Подъём в шесть утра? Легко. Марш-бросок с полной выкладкой? Он шел первым. Драка в курилке? Там он чувствовал себя как дома. Командиры быстро заметили: этот парень не просто дисциплинирован — в нём было нечто, что нельзя сломать.
Через год службы его перевели в разведбатальон. Там он впервые прочувствовал вкус настоящей крови. Учебные ножи сменились реальностью, кулаки — очередями автоматов. Но важнее всего были учителя — люди, которые объяснили, что бой — это не только сила, а холодный расчет: в какой момент подойти бесшумно, как нейтрализовать охранение, как сделать так, чтобы человек не понял, что всё кончено. Ему это понравилось. Слишком понравилось.
Когда в части объявили набор добровольцев в Чечню, он не сомневался. Другие искали причины уйти, а он написал рапорт в тот же день. Командир ему сказал в ответ одно: «Ты вернёшься другим». Он лишь усмехнулся — вернуться в прежнем смысле для него было не про него.
Чечня не встретила фанфарами, она пришла гарью, копотью и криками, о которых в телевизоре не скажут. Первые дни были адом: колонны под обстрелом, мины, крики раненых. Он понял быстро: паника убивает быстрее пули, значит, её нужно выжечь в себе. В первой же засаде его отделение горело под градом пуль, землёй разлетались осколки, молодые падали и притворялись мёртвыми. Он полз вперёд. Нашёл позицию, гранатой нейтрализовал пулемётчика — и огонь стих. Командир поблагодарил и сказал: «бесстрашный солдат».
Но дело было не в бесстрашии. Он боялся, как и все. Просто страх превращался в действие. Там, где другие сжимались, он шел. С каждым месяцем становился жестче: тело покрывалось шрамами, руки привыкали к постоянному весу оружия, глаза — к лицам тех, кто уже не вернётся. Он научился не смотреть на раненых долго: жалость ломает бойца.
В одном из штурмов он шёл первым, открывал дверь, косил очередью — и когда в доме нашли женщину с мёртвым ребёнком, то она начала бросаться на их бойцов. Руки с оружием у его товарищей опустились, и они дрогнули. Но он не дрогнул: прикладом по голове — и он уже шел дальше. На войне сантиментов не было, никто не упрекнул его в этом.
Прозвище «Монах» родилось из насмешки, потому что он не пил, не курил, не ходил по женщинам, не смеялся. Он жил по ясным правилам: сон, еда, оружие, бой. Со временем это прозвище стало именем. На вторую кампанию он остался по контракту, стал инструктором для молодых: показывал, как входить в дом, как действовать в ближнем бою, как не давать себе слабостей. Молодые смотрели на него с избытком уважения и страха — он не кричал, не бил по пустякам, но его взгляд мог заставить руки дрожать.
Он сам учился на крови. Три ранения, он вынес на своих плечах: кусок мины в плече, пуля в бедре, удар ножа в рукопашной. Осколок он вырвал сам, пуля не остановила его — он прошёл ещё километры, пока не упал. Иногда он оставался один с телом врага и мыслями, вместо тысячи слов. Война сделала из него машину — не бездушную в карикатурном смысле, но человека, для которого убийство стало ремеслом: холодным, отточенным, лишённым лишней драмы.
Вернувшись на гражданку, он оказался чужим в толпе: шум раздражал, смех казался фальшивым, бытовые разговоры — пустыми. Он пошел в спортзал и стал тренером по рукопашному и ножевому бою. Там, среди мешков и блинов, его заметили люди, которые умели видеть не только силу, но и её цену.
Он вел жизнь ровную и экономную на слова: показывал приём, требовал повторов до автоматизма. Кто не тянул — уходили сами. Слух о его жесткости расползался по городу: «есть парень, не улыбается, не прощает ошибок». Когда он говорил о войне — редко и без подробностей, то чаще хватало одного холодного примера, чтобы зал притих: «Ты ещё не видел, как человек пытается запихнуть обратно то, что выпало из него». После этого никто не пытался мериться историями.
Однажды в дверях зала появился Лоскут — аккуратно одетый, с выбритым лицом и голосом, в котором слышалась уверенность хищника. Он улыбнулся впервые, когда Монах выполнил задание, данное как проверка: убрать того, кто слишком много говорил. Через десять минут всё было кончено, и никто не понял, что произошло.
Так началось его новое существование. Лоскут видел в нём не человека, а инструмент, и позаботился, чтобы инструмент работал с отточенной точностью. Не просто платил — давал смысл. Убийство для него стало мастерством. Война делала солдата из массы, а Лоскут поднял Монаха в ранг уникального орудия: терпение, маскировка, умение ждать и растворяться в толпе — всему этому его учили до автоматизма.
Он перестал быть одиночкой. Лоскут собрал мастерскую: кто-то подделывал документы, кто-то ставил прослушку, кто-то отвечал за связи. Монах стал молотом — когда нужно было поставить точку, его выпускали вперёд. Работа превратилась в ритуал: каждый нож точился, каждый приём отрабатывался до слёз, удушающие приёмы и способы не оставлять следа становились частью повседневной практики. Но Лоскут не учил ради жестокости: он учил дисциплине и расчёту. Убийство, по его словам, было ремеслом, и ремесло требует порядка.
Слухи о нём росли. Говорили о «человеке без лица», о призрачном исполнителе, который приходит и уходит, будто тень. Его имени никто не знал, только прозвище. Там, где появлялся Монах, кто-то исчезал — чисто, без шума, без следов. Именно это Лоскут ценил больше всего: умение сделать так, чтобы никто не понял, что случилось, — как если бы смерть сама пришла тихо и незаметно.
Он стал изучать человеческие слабости. Страх он превращал в инструмент. Маршруты, камеры, случайные прохожие — всё это было просчитано и учтено. Он работал тихо: приходил в дом, где жила цель, делал своё и уходил, а утром все обсуждали лишь пробел в жизни исчезнувшего.
Лоскут доверял ему сложные дела: убрать так, чтобы казалось, что случился удар судьбы, авария или внезапная болезнь. Но он не стал холодной программой: в нём оставался человек, который помнил товарищей, шрамы и лица, что больше не улыбнутся. Он не искал удовольствия в насилии, он вкладывался в ремесло, которое стало его существованием.
Когда ему поручили «чистку» одной фирмы, где охрана, камеры и сигнализация делали задачу почти невозможной, он просчитал всё до деталей: чьи шаги слышны, где слабина у охраны, как действовать так, чтобы утром в доме были только пустые полки и запах чужого страха. В ту ночь он работал как тень: два охранника были устранены тихо, и он исчез так же бесшумно. Утром город говорил уже о призрачном исполнителе.
Со временем Монах понял главное: он больше не принадлежит себе. Он — инструмент, часть механизма, где за всем стоит один человек и его сеть. Убийство для него стало не местью и не рвением — это была работа, чистая и расчётливая, почти эстетическая в своей хладнокровной логике. И чем дальше уходил путь, тем яснее становилось: у ремесла есть хозяин, и имя этого хозяина — Лоскут, со своей организацией под названием «Ковчег».
Таков путь крапового берета — Монаха: из сибирского двора, через шрамы и войну, к ремеслу убийства, где дисциплина и расчет сделали из человека машину для одной вещи. Но внутри машины всё ещё жил тот мальчик, который натирал сапоги на табуретке и слышал скрип кожи — и этот остаток человечности иногда давал о себе знать, когда ночь вставала в полный рост, а в тишине просыпались старые боли и голоса, которых уже не вернуть.

«ИСПОЛНЕНИЕ ЗАКАЗА»
 
Приказ Лоскута застал Монаха там, где он проводил большую часть своей жизни, — в спортзале. Точнее, сначала пришла короткая смс с намёком на встречу, а уж после разговора прозвучало само задание.
— По возможности, постарайся сделать это тихо и естественно, — сказал Лоскут. Увидев, как на лице Монаха мелькнула тень недовольства, добавил: — Ладно, не заводись. Просто заказчик просил это сделать как можно естественнее.
— Сколько у меня времени? — коротко спросил Монах.
— Как обычно. «Вчера», — ухмыльнулся Лоскут.
— Есть информация по объекту? Или собираю всё на месте?
— Есть. Объект после инсультов лежит в частной клинике. Палата охраняется круглосуточно, под дверью сидят крепкие ребята, плюс врачи, сестры и санитарки. Туда не подступиться, но я знаю, ты придумаешь.
Монах молча кивнул.
— Не сомневаюсь, — сказал в пустоту Лоскут, когда тот уже исчез в вечерней суете города.
Через несколько дней в Хабаровске у Монаха уже был полный план здания: схема этажей, расположение палат, фамилии всех врачей, медсестёр и даже уборщиц. Ходы, выходы, камеры — всё нанесено на память, как на карту войны. Задача выглядела просто: пока группа ряженых врачей отвлекает охрану, Монах спускается по страховке к окну палаты и входит внутрь. Там — тихий и быстрый конец. Всё выглядело безупречно, но неожиданность пришла оттуда, откуда он меньше всего ждал: окно оказалось со специальным замком и открывалось только изнутри.
Ломать стекло было равносильно самоубийству. Нужен был другой путь. В списках персонала он нашёл то, что искал: молоденькая медсестричка, студентка, подрабатывающая в клинике. Она и стала ключом.
Он действовал по привычной схеме: внимание, ухаживания, обещания. День ушёл на то, чтобы вскружить ей голову, ночь — на то, чтобы закрепить результат. Девушка поверила: решила, что встретила взрослого, солидного мужчину, который вытащит её из серых будней. Монах не спешил ломать иллюзии. Ещё пара встреч — и в нужный момент он попросил её об «одолжении»: просто оставить окно неплотно прикрытым.
Она сразу всё поняла. В её глазах мелькнул ужас — осознание, что её втягивают в грязное дело. Она плакала, вырывалась, кричала, что сдаст его охране или милиции. Монах держал крепко, не давал уйти. Он был готов уже убрать её, чтобы не сорвать операцию, но включил другую тактику: показал билеты на самолёт, купленные на них двоих, рассказывал о деньгах, о том, что старик всё равно при смерти, что будет лишь один укол, после которого дедушка уйдёт тихо. Девушка слушала, дрожала, верила и не верила одновременно. В конце концов сдалась. Своим согласием она даже не подозревала, что только что спасла себе жизнь.
Для отвлекающего манёвра Монах использовал двух наркоманов, которых подцепил в грязном баре. Обещал дозу или деньги на неё. Сопротивлялась лишь девчонка — в её глазах ещё теплился какой-то остаток здравого смысла, но Монах вдавил в неё свой голос, обещания и ложь. В итоге оба согласились. Знали: максимум, что им грозит, — их выставят за дверь, как обдолбанных.
Вечером всё пошло по плану. Наркоманы устроили спектакль на этаже, охрана отвлеклась. Монах, закрепившись на верёвке, спустился к окну нужной палаты. И оно было открыто. Девчонка сделала, как он просил.
Он бесшумно проскользнул внутрь и мягко спрыгнул на пол. В палате было полутемно. Старый вор не спал. Его глаза встретили его холодным, сухим взглядом — без страха, без удивления. В этих глазах читалась целая эпоха: лагеря, зоны, кровь и кодекс, который он нес на себе до конца.
Монах шагнул ближе, достал шприц. «Костыль» только смотрел.
Укол вошёл в вену, мониторы пискнули, линии на экране дрогнули и выпрямились в тонкую полоску. Старик умер так же спокойно, как жил: молча, глядя в лицо своему палачу.
Монах вынул иглу, аккуратно положил пустой шприц на пол, рядом с кроватью, вылез обратно через окно и растворился в ночном Хабаровске.
Дело было сделано — и с этим фактом Монах расплатился холодной ясностью, не терпящей сомнений. То, что здесь был именно он, должны сказать те, кого он заманил на отвлечение: когда их поймают, расколют и потом будут тащить в лес, чтобы закопать, слова вырвутся из них сами собой. Это была простая арифметика: страх рождает имена. Имя исполнителя — короткое, ясное, как крик в темноте. Монаху не было важно, что именно скажут: его интересовала скорость, результат и аккуратность.
Он знал, что Муха не оставит их жить. Это не угроза, это факт: Муха — мужчина привычек, и его привычки просты и беспощадны. Прежде чем расклад окончательно лег на место, Монах прошёлся по всем сценариям в уме и остановился на одном — наиболее экономном для дела и опасном для людей вокруг. В этом мире люди — расходный материал, иногда больше, иногда меньше, но всегда со штампом «расход».
Наркоманы сработали как часы. Их привезли в подвал, куда водят только тех, кого собираются допросить по-взрослому. Там им задали один и тот же вопрос разными голосами. Они шумели, матерились, бились — сначала от сопротивления, потом уже от страха. Страх — хороший свидетель: он точнее лжи, он режет душу и вытаскивает правду наружу. Они назовут имя Монах.
После этого — короткая расправа. Не показательная, не жестокая ради жестокости, а прагматичная: больше никто не знает и не скажет. Их закопают в роще под городом, там, где тень невидимости работает без остановки: лисички, молодые ели, запах земли и сгущающаяся тьма — идеальное место для чёрных дел. Позже кто-то из местных наткнётся на свежевырытую яму и скажет, что видел тёмную машину на просёлке, но это уже будет не к делу.
Монах не сомневался и в том, что рано или поздно всплывет и история с окном. Окно — слабое звено. Окно ведёт к молоденькой медсестричке, которой оставалось жить совсем ничего. Он знал её имя, видел её лицо на фото в телефоне — наивное, как у человека, который ещё умудряется надеяться. Она могла рассказать, но вряд ли дала бы осмысленные ответы. Её первая реакция — страх, потом паника, потом бег. Он представлял её бегущей по ночным улочкам, с сумкой в руках, глаза большие, как у ребёнка, но это не снимало ответственности с него: она была ключом и, по идее, должна была исчезнуть вместе с остальным мусором.
Но у Монаха были свои маленькие правила: «люди — ключи» — не всегда смертны. Иногда ими можно распоряжаться по обстоятельствам. Он дал ей шанс, не потому что был гуманистом, а потому что выгодно. Она должна была сыграть свою роль до конца, а дальше — обстоятельства. Если ее найдут, значит у нее судьба такая.
На следующий день, когда в клинике уже начали шептать о «странном происшествии», когда кто-то из медперсонала пытался собрать кусочки информации — Монах уже сидел в поезде. Перед тем как уехать, он оставил за собой ровно столько следов, чтобы их нашли, и ровно столько, чтобы они не привели туда, где он прячется.
Ему не было ни холодно, ни жарко от мысли о том, что кого-то сейчас будут колоть ради его имени. Это не нравилось совести — он её давно продал за спокойный горизонт и чистую работу. Это не нравилось памяти — у памяти были свои долги, и платить он не собирался. Главное было одно: задача выполнена. В тишине купе, со взглядом в окно, где ночь то и дело освещалась фонарными столбами, он думал о следующем задании — и улыбка, редкая и сухая, сама собой родилась на губах. Новая цель, новый расчёт. Мир всегда требовал продолжения.

ГЛАВА № 10 «ЖИВОЙ СРЕДИ МЕРТВЫХ»

В Москву я добрался без особых приключений — будто сквозь щели проскользнул. Стоя на холодном асфальте столицы, первым делом спустился в метро и помчал на юг, в другой конец города. Там у моего покойного друга Сивого была заначка — квартира, о которой никто не знал, кроме меня. Он не раз предлагал перебраться туда насовсем, знал, что я без угла. Но я упрямился, жил с Кариной. Теперь Карины нет, её квартиру я оставил и ключи отдал родственникам. Они и рады, потому что начали активно выдавливать меня из её жизни.
Несмотря на всероссийский розыск, менты по пути так и не попались. Ни одного досмотра, ни намёка на внимание. Но я перестраховался: выходил из вагона в момент, когда двери закрывались, проезжал лишнюю станцию, возвращался обратно. Если хвост и был — потерял меня давно.
У Сивого я ни разу в той квартире не был, но адрес запомнил чётко. Помнил и то, что ключ прятался в почтовом ящике. С трудом просунув руку, достал тонкий железный ключ вместе с ворохом корреспонденции — квитанции, реклама, счета. Открыл дверь и шагнул внутрь.
В прихожей вспыхнул свет — датчики движения. Перед глазами раскрылся вид, от которого я на миг замер. Всё сделано по какому-то индивидуальному дизайну: дорогая мебель, пульт для штор и занавесок, импортные кондиционеры, огромные телевизоры. Казалось, попал не в запасную нору, а в выставочный зал современной техники.
Первым делом сунулся в холодильник — здоровенный, двухстворчатый, каких я раньше только в кино видел. Внутри — ни крошки нормальной еды. Пиво, виски, кока-кола, соки. Зато в шкафчике нашёл целую полку лапши быстрого приготовления. С голодухи казалось, что желудок прирос к позвоночнику, так что этот дешёвый порошковый супчик был настоящим спасением.
Сивый знал толк в роскоши. Дом кирпичный, окна квартиры выходили прямо на зелёный парк. Я подошёл, посмотрел — и сердце сжало. Сивого уже нет. Как и Рапиры. Лежат оба в одном питерском морге. Когда-то они были мне ближе братьев, а теперь я даже похоронить их нормально не могу. Ни связей, ни людей, чтобы перевезти тела в Москву. В этот момент накатила такая злость и тоска, что хотелось выть. Остаток дня я занимался самобичеванием и не заметил, как выдул бутылку виски в одиночку.
Очнулся от звонка. Долго не мог понять, откуда звук. В прихожей висел здоровенный монитор — на экране разделение: камера у подъезда и камера прямо перед дверью. На площадке стояла женщина, настойчиво долбила в кнопку домофона.
Кровь сразу пошла быстрее. Если звонит так упорно — значит, видела, как я заходил. А может, кто-то уже сдал меня.
— Слушаю вас, — сказал я хриплым голосом.
— Здравствуйте, мне нужен Слепаков Игорь Петрович, — спокойно произнесла женщина.
Я сразу понял: Слепаков — липа. Настоящую фамилию Сивого я знал, и это точно не она. Значит, квартира оформлена на подставного.
— Да, слушаю, — ответил я и прикинулся хозяином. Сомневался, что она когда-то его видела.
— У вас задолженность по оплате квартиры. Электричество и отопление не оплачены уже два месяца.
— Твою мать… — пробормотал я себе под нос.
— Сумма задолженности три тысячи триста пятьдесят рублей. Вы когда оплатите?
Я закашлялся, изображая больного.
— Я вернулся вчера из длительной командировки, сам еле на ногах. Давайте так — поднимитесь, я вам деньги дам, вы оплатите за меня. Пожалуйста.
— Хорошо, сейчас буду, — отозвалась она.
Я порылся в кармане и только тогда заметил, что у меня на руках сотенные купюры — зелёные, американские.
— Да чтоб тебя… — выругался я снова.
Открыл дверь, сунул под коврик две сотни и вернулся к монитору. Через минуту женщина появилась на площадке у двери в квартиру. Нажала звонок.
— Деньги под ковриком, — сказал я сипло, добавив кашель для правдоподобности.
Она подняла коврик, взяла купюры и уставилась в камеру с лицом, где смешались удивление и жадность.
— Я вернулся из-за границы, русских денег нет, — пояснил я. — Поменяйте и оплатите. Что останется — ваше. Пожалуйста.

Женщина явно прикинула в уме курс и поняла, что за коммуналку хватило бы и одной сотни. Но глаза у неё всё равно загорелись.
— Спасибо, конечно. «Но я принесу вам сдачу», — сказала она, всё ещё ошарашенная.
— Не надо. Это благодарность за вашу бдительность, — добавил я и снова закашлялся.
Она ушла, держа купюры так, словно боялась, что они исчезнут. Я посмотрел ей вслед и, мысленно поблагодарив Сивого за эту нору, рухнул на кровать и отключился.
Я лежал в этой чужой кровати и считал свои ошибки, как другие считают деньги: пересчитывал и морщил лоб. Что делать дальше? Заявить ворам о себе в открытую — значит кинуть себе же петлю. Мухин — не тот, кто любит сюрпризы, но и не дурак: если я вдруг начну маячить, ко мне придут не с вопросами, а с намерением убить и выполнить решение сходки. Молчать тоже нельзя: молчание для него равносильно смерти — он начнёт сам копать и наткнётся на те следы, которые до меня тянутся, и это убьёт не только меня, но и тех, кто рядом. Лоскут просто сделает так, что Муха умрет.
Я думал о знаках — не о способах скрыться, а о том, как дать понять, что я жив и на ногах, не подписываясь собственным именем. Мухин читает не по бумажкам, он читает по ходам, по действиям. Ему не нужны длинные объяснения: короткий жест, забытая вещь, слово на стене — все, что скажет: «я ещё здесь, но играю по своим правилам». Это не инструкция для бегства, это язык, который понимают те, кто когда-то рубил одно дело вместе.
Страх был главным советчиком и самым мерзким: он шептал, что надо свалить сразу и навсегда, что лучше не мучать никого — себя в первую очередь. Но я же не трус. И отдать инициативу другим — значит позволить им дать себя убить. Я не собирался быть пунктом в планах Лоскута или ментов. Надо держать ход, но не быть пешкой.
Есть ещё одно правило, которое я вывел из жизни: доверять — значит держать руку на пульсе. С кем можно поговорить? Теперь не со всеми. Верные лица либо уже в земле, либо с ушами на проводе. Любые контакты обернуться проблемами. Поэтому думал так: пусть мой сигнал будет коротким, неприятным для тех, кто хотел бы меня списать, и понятным только тем, кто имеет право знать. Не «позвоню и скажу», а «покажусь там, где меня ожидают, но не там, где меня ищут». Но и это — не план, это чистая позиция.
Чёрт возьми, я понимал, что каждое движение — риск. Один неверный шаг, и в морге окажется ещё одно тело и еще одна карточка на большом пальце моей ноги. Я взял себе клятву: не делать глупостей ради героизма, но и не прятаться, как крыса. Пусть Мухин услышит: я не сдался. Пусть боятся те, кто думал, что выиграли.
Обещание — это вещь, которая давит больше, чем кандалы. Я встал, посмотрел в окно на парк и усмехнулся не от радости, а от той тёмной ясности, которая появляется, когда решение кристаллизуется. Обещал Рапире — значит, нужно вернуть долг не словом, а делом. Химмаш. Тут никто не ждёт моего появления. Это сцена, где мой приход должен стать взрывом: не для того, чтобы красоваться, а чтобы показать — счёт открыт, платёж сделан.
Я собрался молча, но с намерением сделать эффект. В таких делах главное не техника, а смысл: показать, что ты не исчез, что ты можешь ударить там, где больнее всего. Не ради захвата власти — ради памяти. Ради того, чтобы имя Рапиры не заглохло в морге, и чтобы те, кто сидят в тёплых креслах и считают чужие жизни разменом, вспомнили, как может вдруг закончиться и их жизнь.
По пути на Химмаш я думал не о деталях. Думал о лицах — кто удивится, кто закричит, кто поймёт, что это не просто дерзость, а послание. Мухин? Ему важно, чтобы я был жив, и чтобы всё было по-человечески аккуратно — в его языке это значит: без лишнего шума, но с результатом. Я не собирался делать шоу для чужих бандитов и не планировал устраивать кровавую картинку для телевидения. Мне нужен был один эффектный ход — и чтобы после него остались только последствия, которые скажут за меня лучше, чем любые слова.
Мой страх перестал быть советчиком — он стал топливом. На улице я остановился, сделал глубокий вдох и пошёл туда, где мой приход должен был стать рубежом между прошлым и тем, что я хочу оставить после себя.

«УДАР ИЗНУТРИ»

Ночь была мокрой: дождь смешивался со снегом, и город казался влажным, словно простыня, не успевшая высохнуть. Химмаш лежал передо мной террасами и ломанными крышами — город в городе, где бизнес пахнул пластиком, дешевым бетоном и заводскими предприятиями по изготовлению жиров. Это не склад и не торговый центр, это целая вертикаль: этажи, переходы, подземные парковки, крыши, заправки и автомойки. У каждого этажа своя кухня, у каждого окна своя жизнь, и всё это существовало только потому, что кто-то сверху хранил спокойный расчёт: разрешение смотрящего. В данном районе таким человеком был мужчина по фамилии Ли, и все звали его просто Ли. Забавно, но для меня китаезы были на одно лицо, как и мы для них. Моя задача сложилась просто и жёстко: добраться до этажа, где стояло кресло Ли, войти, пройти, сжечь этот клоунский мир к чертям и уйти. Сложность заключалась в людях на этажах — они жили и работали здесь, не отходили далеко, и их надо было сначала выгнать, не убивая простых работяг, но, если кто-то полезет, особенно те, кто знает конг фу лучше Джеки Чана, я готов был уничтожать. Главная цель — эффектное появление и поджог так, чтобы ни одной китайской физиономии в этом районе не осталось.
Я вошёл через технический проход между автомойкой и шиномонтажом, там, где старые камеры давно смотрели в пустоту, а охрана экономила на розетках. Верхний воротник куртки собрал на себя дождь, и я шевелился, ощущая себя мокрым медведем. В кармане лежали нож, пистолет с глушителем и два магазина. Никакого героизма, только дело.
Первый этаж — ресепшн: лампа мигала, на стойке стояла фигурка Будды для привлечения прибыли, две пальмы в горшках, молодой охранник под двадцать пять лет в наушниках. Он был увлечён телефоном и не поднимал головы. В такой момент охранник — самый удобный объект: слишком погружён, чтобы адекватно реагировать. Я подошёл к нему, коснулся плеча и тихо спросил, отставляя амбушюру наушника в сторону:
— Где туалет?
Он резко повернулся и увидел меня. Секунда растянулась. Моя ладонь оказалась на его горле, кулак попал в солнечное сплетение — лёгкий, отработанный удар, как по стеклу: треснуло, упало. Телефон я положил ему обратно в карман. Он оставался дышать на полу под стойкой, проснётся через пару часов с дырой в памяти. Главное, чтобы он не задохнулся в пожаре, надеюсь его спасут.
Лестница вверх — моя дорога. Лифт был роскошью с камерами и ловушками, и я предпочёл перила под рукой. На втором этаже располагалось открытое офисное пространство с переполненными столами, коробками и перегородками. В дверях я увидел двоих китайских охранников, тихо разговаривавших между собой. Подойдя близко, я резко вышел из тени и направился к ним. Их первая мысль была нажать кнопку тревоги, моя — не дать им это сделать. Быстрый удар в челюсть, захват за запястье, ломание челюсти — два тела упали без звука, как те, кто уже знал на своём горьком опыте, что такое мои удары. Эти двое надолго потеряли рассудок.
Третий и четвёртый этажи прошли по тому же сценарию: короткие переходы, тихие удары, люди гаснут, и на их лицах остаётся удивление от внезапности. На четвёртом один охранник попытался уйти в подсобку, но я уже там: нога в колено, и он больше не видел, как его лицо хлестнуло об пол. Иногда приятно наблюдать за тем, как всё работает. Один удар — одна тишина. Это не хвастовство, это порядок в голове и способность делать своё дело без лишних вопросов.
Пятый этаж — жилые помещения, здесь уже стояли ребята с оружием. В коридоре двое держали по пистолету в кобурах, один контролировал вход с лестницы, второй — холл лифта. Этаж закрыт замком и пропуском по карточкам, и я предполагал, что выше будет не легче. Как раз в самый момент, когда я почти дошёл до двери, заметил камеру, внимательно смотревшую на лестничную клетку. Я вытащил пистолет с глушителем и точным выстрелом вывел её из строя. Охранник пошёл проверять монитор, и как только он вышел — я нанес ему удар по затылку, смягчил падение и унёсся дальше. Но я прозевал ещё одну камеру у потолка и сразу получил двух охранников синхронно с разных сторон. Их выбор был прост: они решили поиграть в боевых мастеров. Первый сделал боковой удар, второй ногой полетел в мою голову — я поднырнул, сместил корпус и ответил: правый в подбородок — нокаут, левый в подбородок — второй нокаут. Два удара, два тела, и коридор остался пуст. Евгений Сергеевич и Матвей, царство им небесное, наверное, сейчас аплодируют мне стоя.
Шестой этаж пахнул специями и соевым соусом и мне показалось, что они уже о моём приходе догадываются: с угла на меня выпрыгнул человек с ножом и стал так быстро размахивать, что пришлось сосредоточиться. Вихрь лезвия остудил бы любого, кто не умеет читать движения. Я видел всё замедленно, уклонялся, подсаживался и крюком отправил нападавшего на пол — он отлетел, ударился затылком и лежал без сознания. На этом этаже больше никого не было, полночь — время сна, и большинство сограждан крепко спало.
Седьмой и восьмой этажи были офисами и бухгалтерией: большие помещения, аквариум с рыбками булькал, компрессор тихо работал. Камер и охраны здесь не было, только пустые кресла и шелест бумаг. Я шёл по коридору, слыша только собственное дыхание и своё сердце, и вдруг на девятом этаже показалась металлическая дверь с кодовым замком. Я одолжил пропуск у одного из охранников на пятом этаже и прошёл внутрь.
С правой стороны послышались выстрелы. Два пистолета открыли огонь по моему направлению, и я, сделав кувырок, спрятался за стеной, мысленно благодарив архитектора за узкие коридоры. Левая часть этажа была пустой, значит, кабинет босса находился справа, откуда сейчас стреляли. Я нашёл распределительный электрощиток, опустил одну чёрную перемычку и свет внезапно потух, обесточив питание всего этажа. Стрельба стала хаотичной — они уже стреляли наугад. Я мчался вперёд почти вслепую, пальцы нащупали стену, и в тот момент, когда я припал к полу, раздался звук приехавшего лифта. Из него выскочили китайцы, много китайцев, они закричали, свет включился, и я оказался в пятне света рядом с теми, кто только что палил в меня выстрелами. Два быстрых удара, и оба стрелка рухнули в глубокий нокаут. Всё началось крутиться, и толпа побежала в мою сторону. Я дернул ручку двери в кабинет босса, она оказалась незапертой. Я влетел внутрь и закрыл дверь на ключ, слыша, как по ней бьют кулаки и стреляют.
Помещение было большим: приёмная с кабинетами по бокам, надписи на китайском на дверях, коробки с подарками, бутылки и аромат дорогого чая. В одном из кабинетом, в кресле за стеклом сидел Ли. Он выглядел спокойно, как человек, который верит в свою неприкосновенность. Его голос был быстрым, русский смешался с китайскими словами, и в его улыбке мелькало ощущение выгодной сделки.
— Фёдор, — произнёс он. — Я тебя ждал.
В его голосе не было страха, только власть и надменность, словно он сидел не перед пришедшим на зачистку, а перед покупателем, готовым предложить цену.
Я остановился у стола и ответил ровно:
— Ты знаешь, кто я, и как меня зовут?
Он пожал плечом:
— Кто тебя не знает? Я ждал, когда придёшь. После смерти Джабраила я думал, ты придёшь, но почему-то ты задержался, - сказал он и ехидно выдавил из себя улыбку.
Я спросил прямо:
— Ты занял чужую территорию и навёл здесь свои порядки. Почему ты связался с кавказцами, которые пытались нас стравить? Наши люди приезжали к тебе и хотели мирно поговорить. Что ты сделал?
Ли пояснил, что каждый месяц собирал суммы и передавал их Джабраилу, который пообещал передавать дальше. Слова его звучали так, будто он говорил о рутине, о расчётах, не осознавая сути претензий.
— А тебе в голову не приходило проверить, связаться с нами и спросить, доходят ли деньги? — спросил я. — Ты решил, что шакал отдаёт, и все успокоятся? Здесь не в деньгах соль, а в влиянии и власти.
Он сказал, что теперь не боится и надеялся договориться с местным боссом. Во фразах его чувствовалась наглость человека, уверенного в прикрытии.
— И кто же теперь у нас босс? Прости, я ненадолго выпал из обоймы из-за некоторых обстоятельств, которые мне шьют по беспределу.
Ли выпучил на меня свои узкие глаза и мне показалось, что они у него расширились от удивления.
— Вор в законе по прозвищу «Черноморец». Ты что, его не знаешь? – возмутился Ли.
— Смотрящим по Москве стал «Черноморец»? Лично не знаком, потому что он был на зоне. Это какой-то старый мамонт, древний динозавр.
— Я работаю с ним на прямую, и он меня во всем прикрывает. Я лично, вот этими вот руками отвожу ему деньги, и он их забирает себе. А знаешь почему? Потому что на херу он вас всех вертел с вашими воровскими понятиями и воровским общаком. Он пол жизни провел на зоне и сам лично мне сказал, что больше туда не вернется.   
— Ну в такие сказки даже я не поверю. «Черноморец» вор в законе старой формации и не может переступить через понятия. «За крысятничество его на сходке приговорят к смерти», — сказал я.
— Вот ты говоришь сходка. А что, сходка? Она была и на ней тебя приговорили к смерти, и ты уже труп ходячий.
Я заметил, как рука его спрятана под столом, и видел, как он пытается дотянуться до пистолета. В прыжке я оказался на столе, и в тот момент, когда Ли сделал движение, чтобы выхватить оружие, я пробил ему грудную клетку обеими ногами. Он с грохотом упал на пол, и я без лишних раздумий выстрелил ему между глаз. Обшарив его карманы, я нашел связку ключей, на которой находились еще и флэш накопители. Не раздумывая, я положил их к себе в карман. А потом, я поджёг весь девятый этаж.
Пламя подхватило бумагу и картон, охватило коробки и вскоре добралось до пластиковых панелей. Дым хлынул по коридору, и крики волнения окутали здание. Я вышел на лестницу и услышал, что началась паника внизу — люди бежали, некоторые кричали, кто-то пытался открыть двери. Я знал, что цель выполнена: шестерни этого бизнеса начали плавиться в огне, и от Ли остался только обугленный труп и запах горелой кожи. Я покинул здание, не задерживаясь, и внизу слышал, как сирены приближались к огню. В моих руках оставались нож и пистолет, куртка была пропитана влагой и дымом, но миссия была завершена.
Уже стоя на приличном отдалении от полыхающего здания, я прислушался к треску и шипению пламени, к тому, как район просыпается от пожара и огонь проглатывает чьи-то заботы и чью-то работу. В горле стоял дым, в пальцах — пустота от выкуренной сигареты, в груди — странная лёгкость, будто кто-то снял с плеч рюкзак, который я носил слишком долго. Я мысленно прохрипел, не произнося вслух, — «Обещание выполнено». Хоть и с задержкой, но выполнено. Для кого-то это было актом мести, для кого-то — сигналом, а для меня — скорее ритуал успокоения. Рапире теперь всё равно — он с Сивым в Питерском морге. Я сделал это прежде всего для себя: чтобы за мной не тянулось то, что я не сделал вовремя.

ГЛАВА № 11 «ЧЕРНОМОРЕЦ»

«Черноморец» родился в послевоенной Одессе — городе, где слово «мир» еще висело на стенах, а в подвалах по-прежнему пахло гарью, гнилью и страхом. Тогда дети взрослели быстро, потому что выбора не было. Холод, сырость, кусок хлеба, добытый дракой или воровством, — всё это было его азбукой. Их семья ютилась в бараке, где у каждой семьи — по койке и по кастрюле, но не по жизни. Мать вкалывала на хлопковой фабрике до потери пульса, а отец не вернулся с фронта. Ни похоронки, ни могилы, ни даже слуха — просто растворился где-то среди миллионов таких же солдат, которых война пожрала без остатка.
Он не помнил, чтобы когда-то смеялся от души. В памяти — запах смолы на полу местного клуба, голоса стариков, шепчущих о дефиците, и крики соседей, когда кто-то снова «достал по блату» сахар на привозе. Страх был постоянным фоном, как зимний ветер под щелями в окнах. Страх — и холод. Но именно в этом холоде он стал тем, кем должен был стать: твердым, упорным, без лишних слов.
Первый бой во дворе он выиграл зубами. Первый побег — босиком, через огороды. Первую ночь под крышей чердака — с ножом под ладонью. Тогда же и родилось прозвище. «Черноморец» — так его назвали пацаны. Одни говорили, что в его взгляде есть блеск моря перед бурей. Другие — что он холодный, как морская волна, и бьёт без лишних движений. Сам он не спорил: прозвище прижилось, как шрам.
Пятнадцать лет ему было, когда жизнь перевернулась. Один милиционер решил проучить его семью — выместить свою власть на без отцовской пацане. Черноморец ответил так, как мог. С ножом. Без выкриков, без угроз. Просто защита — тихая, но смертельная. Его судили и отправили в малолетку, где ломали всех подряд. Но он не сломался.
Тюрьма стала его школой, и он выучил урок быстро: слабость — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Там он научился смотреть людям в глаза и видеть, где у них трещина. Научился не говорить зря и не обещать того, чего не сделаешь. Научился выживать — не злобой, а холодным расчетом. С тех пор понятия для него были не словами, а инструментом выживания.
После освобождения он вернулся в жизнь, как к гладиаторской арене. Сначала мелочевка — карманы, склады, базары. Потом — серьёзные дела, деньги, связи. Он быстро понял, что криминал — это не драка, а архитектура власти. Каждый шаг должен быть выверен, каждая ошибка — оплачивалась кровью. Он научился говорить с теми, кто решает, и платить тем, кто не прощает.
Его уважали не за громкие речи — за результат. У него не дрожала рука, когда надо было сделать то, что другие только обсуждали. Он был хищником, но с железной дисциплиной.
Со временем титулы пришли сами. Не бумажные, а настоящие — те, что дают шепотом, когда решают судьбы. «Черноморец» стал блюстителем порядка, хранителем равновесия между старой честью и новой алчностью. Он не любил резню ради показухи. Для него насилие было ремеслом — четким, функциональным, как хирургия.
Колыма стала его домом на долгие годы. Там время останавливалось. Молодость он оставил под колючкой, но вынес оттуда другое — терпение и безупречную внутреннюю дисциплину. Он жил по распорядку, даже когда распорядка не было. Он понимал, что главное — сохранить достоинство, и потому вернулся не стариком, а камнем.
Теперь он снова на свободе — седой, с руками, где каждая вена помнит холод лагеря. Москва встретила его иначе: новый век, новые игроки, но те же старые законы. После смерти Рапиры, что держал столицу железной хваткой, именно «Черноморца» поставили временно смотреть за порядком.
Он не обольщался — знал, что это не подарок, а проверка. Держать баланс в Москве — всё равно что держать тигра за хвост. Но он принял ответственность, потому что иначе не умел.
Когда загорелся Химмаш, он сразу понял — это не случай. Москва привыкла к пожарам, но этот был другой. Символический. Сжигание флага. В тот же день он разговаривал с китайцем по имени Ли — скользким типом, который привык лавировать между зонами влияния. «Черноморец» требовал вернуть долги, Ли выкручивался, ссылался на покойного Джабраила, но разговор закончился просто: «Неделя. Или я сам приду».
Ли тогда упомянул имя Школьника — того, кто якобы мог устроить разборки с китайцами. «Черноморец» усмехнулся: «Школьнику сейчас не до тебя, старый ты лис». Но уже позже понял — это имя не случайно всплыло.
Химмаш горел как вызов. И если кто-то решил жечь символы, значит, он хочет войны. А кто способен на такую дерзость, кроме Школьника? Молодой, резкий, с привычкой бить не в спину, а в лоб.
«Черноморец» вспомнил слухи, что доходили до Колымы — будто Школьник, тот самый парень, что убил вора Головню, участвовал в боях насмерть где-то в Китае и стал чемпионом подпольного Харбина. Он знал, что половина из этого — байки. Но суть не в подвигах, а в характере: безумный, но с холодной головой.
Назначение обязывало действовать. Он собрал своих — стариков, проверенных и молчаливых. Одни занялись поисками, другие укрепляли точки по городу, третьи шли «в народ» — собирать слухи, запугивать, разбрасывать зерна правды. Вся операция шла без суеты, по старой схеме: информация — сначала, паника — никогда.
Он знал: поймать Школьника — не просто долг. Это будет знак. Если его приведут живым — это сила. Если мертвым — предупреждение. В любом случае, Москва увидит, что за порядком следят.
«Черноморец» был стар, но не устал. Его глаза по-прежнему видели всё, даже когда он молчал. Его голос, негромкий и ровный, звучал как приговор. Он не повышал тон — в этом не было нужды. Люди слышали в нём ту самую сталь, которую не ржавит время.
Он понимал одно: Москва не должна стать ареной чужих игр. Пока он жив — она под контролем.
А если кто-то решит иначе — значит, скоро кто-то будет лежать лицом вниз на холодном асфальте.
Ночь над Москвой висела чугуном.
Город гудел своим вечным шумом, но в районе Химмаша царила иная тишина — звонкая, режущая, будто перед выстрелом. Горело офисное здание, и пламя уже перекинулось на склады. Земля дрожала от жара, а небо светилось, как раскалённый металл. Огонь бился в окнах, вырывался наружу, взбивая пепел — злой, как зверь, которого выпустили слишком поздно.
Черноморец стоял у периметра, закутанный в старое пальто. Дым тянулся к нему, оседал на воротнике, глаза щипало, но он не отходил. Пожар отражался в его зрачках, как в зеркалах старого моряка. Вокруг суетились его новые люди — не проверенные ещё, случайные, но старались выглядеть нужными. Кто-то командовал пожарным расчётам, кто-то снимал видео для отчёта, кто-то просто стоял, молча наблюдая, как огонь пожирает чужие судьбы.
— Докладывай, — сказал он негромко, не оборачиваясь.
Из темноты подошёл человек с лицом, подсвеченным пламенем.
— Всё сгорело, — отчеканил тот. — Девятиэтажный офис, склады, цеха, автопарк. Есть жертвы и раненые. Китайцы утверждают: кто-то проник внутрь, убил их босса, поджёг девятый этаж и исчез в ночи.
Черноморец кивнул, не выказывая эмоций.
— Следы?
— Если и были, то сгорели вместе с офисом. Всё чисто, как в лаборатории.
Он слушал и смотрел, как пламя рушит стены. Каждая падающая балка звучала, как отрезанный конец чьей-то жизни.
— Ли? — спросил после короткой паузы.
— Скорее всего, мёртв. Говорят, был у себя в кабинете, где и начался пожар.
Черноморец сжал в пальцах спичку, переломил пополам и бросил под ноги.
Позади стояли трое в пальто — старики, московские авторитеты. Смотрели на него молча, как на судью, которому не нужно напоминать закон.
— Что скажете? — тихо спросил он. — Вы ведь с Рапирой держали город. Кто мог такое устроить?
Один из них покачал головой:
— Это не просто поджог. Кто-то решил сжечь чужой порядок. Сделано громко, чтоб все поняли — хозяин сменился.
Ветер гнал пепел по асфальту. Пахло расплавленной пластмассой и гарью, а над головами оседала серая пыль, как пепел крематория.
— Знаете, кто способен на такую демонстрацию? — продолжил «Черноморец».
— Только тот, кому нечего терять. И кого мы хорошо знаем, сказал один из стоящих.
— Школьник — подтвердил другой из стариков. — Помню, это и было его последним заданием, разобраться с Ли и осуществить контроль над районом Химмаш. Так велел ему сделать Рапира.
«Черноморец» посмотрел на пламя, будто разговаривая с ним, как будто он мог ему подсказать ответ.
— Я думаю, — произнёс он медленно, — парень слишком любит драму. Но драму ему устроим мы.
Он достал сигарету, чиркнул спичкой, вдохнул. Свет от огня лег на его лицо, подчеркнув морщины — не возрастные, а выжженные временем.
— Поднять всех, — сказал он спокойно. — Только тихо. Без шума, без паники. Хочу знать, кто был рядом с Химмашем за сутки до пожара.  Кто торговал, кто сторожил, кто дышал не туда.
— Принято, — коротко ответил один из авторитетов.
Они переглянулись и растворились в дыму.
«Черноморец» остался один. Он волновался из-за двух вещей, что Школьник лишил его тайного заработка и то, что Ли может остаться жив. Тело то еще никто не нашел.
Он стоял неподвижно, пока огонь доедал здание. В этом пламени было что-то личное, будто кто-то бросил ему вызов — старому волку, которого решили проверить на клык.
Он выдохнул струю дыма и тихо сказал:
— Москва… снова проверяешь, кто здесь смотрит за порядком. Ну что ж… проверяй.
Он обернулся к машинам, где ждали люди.
— Поехали.
Когда колонна тронулась, за их спинами рухнула последняя стена. Вспышка взметнула огонь, как салют, освещая дорогу. Черноморец не обернулся — всё нужное он уже увидел. Химмаша больше не принадлежал китайцам.

«МОСКВА ПАХНЕТ ГАРЬЮ»

Диктор центрального телевидения вещал холодным, выверенным голосом, будто новость о человеческой смерти — это всего лишь пункт в сводке о погоде:
— Сегодня ночью столичные службы МЧС боролись с ликвидацией пожара в районе Химмаша. Площадь возгорания достигла пяти гектаров, пожару присвоен наивысший уровень опасности. Причины уточняются. По предварительным данным, в огне погиб как минимум один человек.
Павел Игнатьевич Мухин нажал кнопку на пульте, экран погас, и комната утонула в тишине. Он откинулся в кресле, потёр переносицу, потом хрипло выдохнул:
— Так-так-так… Знакомый почерк. До боли. И, главное, — вовремя.
Он встал, прошёлся по комнате, глядя в окно, где отражался пепельный рассвет.
— Почему именно Химмаш? — пробормотал он, будто отвечая самому себе. — Потому что это была последняя воля Рапиры. Школьник её исполнил. А значит… жив. Жив, чертяка. И, похоже, уже в Москве.
Он усмехнулся уголком рта, но в улыбке не было радости — только тревога и азарт.
— Это не просто демонстрация силы. Это сигнал.
Муха повернулся к мужчине, который всё это время сидел на диване, будто боясь дышать.
— Значит, поступим так, — голос Павла Игнатьевича стал металлическим. — Я лечу в Москву. Распорядись, чтобы купили билет в бизнес-класс. Это первое.
Он сделал паузу, подошёл ближе, и тот, не дожидаясь взгляда, уже выпрямился по стойке «смирно».
— Второе, — продолжил Муха. — В моё отсутствие ты остаёшься за старшего. Докладываешь ежедневно по телефону — всё, что происходит в Хабаре. Без фильтров.
— Принято, — ответил мужчина.
— И третье. Мне в Москве нужен транспорт. Свяжись с нашими. Пусть встретят, будут при мне и не высовываются. Для них найдётся работа — хватит в столице задницы греть. Пусть заработают, наконец, свою долю.
— Всё сделаю, Павел Игнатьевич, — коротко кивнул тот и поспешил выполнять распоряжения.
Через несколько часов Мухин уже сидел в кресле бизнес-класса. Самолёт взял курс на Москву, и под крылом разливалась тёмно-синяя бездна ночи. Он смотрел в иллюминатор, держа бокал виски со льдом, и думал.
Фёдор жив. Теперь это факт. Но об этом знает не только он — знает и «Черноморец», старый волк, временно поставленный «смотреть» за Москвой после смерти Рапиры. А тот, как только услышит имя Школьника, — сразу отдаст приказ: найти и стереть.
«Они уже ищут его, — думал Муха, крутя стакан в руке. — И не находят. А должен найти именно я. Только я».
Он опустил взгляд, заметил, как лёд в стакане тает, оставляя мутные следы.
— Чёрт, — выдохнул он. — О том, что за мной могут следить, я ведь и не подумал.
Лоскут — не дурак. Если у «Ковчега» глаза и уши по всей стране, они наверняка знают, куда он летит. Значит, хвост уже выставлен. Может, даже не один.
Муха тихо усмехнулся, без веселья.
— Придётся от них избавиться, — пробормотал он. — И предупредить своих — не светиться.
Он представил, как, едва он сойдёт с трапа, где-то неподалёку вспыхнет объектив камеры. Или чья-то рука возьмётся за телефон. «Черноморец» тоже не промолчит — наверняка пошлёт тень следом, решит, что Муха знает, где Школьник.
— Чёрт. Чёрт. Чёрт… — процедил Павел Игнатьевич сквозь зубы. — Что я за идиот.
Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. В голове крутилась мысль: может, стоило повременить? Подождать, пока после пожара всё уляжется, и только потом — тихо, без помпы — появиться в Москве. Раствориться в потоке.
Но уже поздно. Самолёт летел, возвращения не было. Обратно не повернёшь, и не скажешь стюардессе: «Извините, я передумал».
Москва ждала. А вместе с ней — пепел, дым и слишком много людей, которые хотели бы, чтобы Павел Мухин туда не долетел.
Муха прилетел в Москву ранним утром — тихо, без встреч, без звонков, без суеты. Ни привычных рюмок, ни хлопков по плечу. Просто прилетел. Вышел из аэропорта — серый асфальт, мокрые флаги, дыхание города в утренней дымке. Малоприметная куртка, маленький чемодан, походка уверенная. Но глаза — не московские. Холодные, тяжелые, как у человека, который уже чувствует дыхание тех, кто за ним идёт.
У выхода его ждал один человек — худой, с прижатыми плечами и хищным взглядом. «Сыч». Старый знакомый. Из тех, кто живёт без иллюзий и спит по три часа в сутки.
«Черноморец» не стал бы отпускать Муху просто так.
И действительно — хвост уже сидел на них. Тонкий, опытный, уверенный.
— Двое на «Солярисе», — сказал Сыч, не оборачиваясь. — Сели на хвост ещё у терминала.
Муха не дрогнул. Только едва заметно скосил глаза на зеркальце.
— Работают чисто. — тихо добавил он. — Пусть тянут.
Они не стали ехать в гостиницу — на то у Мухи всегда хватало ума. Сыч резко притормозил у станции метро, мотор дернулся, колёса заскрипели, и Муха в ту же секунду исчез в здании метро. Один из хвоста сорвался за ним, но время было не то — метро уже открылось, но людей ещё не было. Платформа пустая, всё видно, как на ладони.
Сыч действовал по заранее продуманной схеме. Старый волк наружки, списанный с ментовской службы без пенсии и без семьи, но с острым нюхом. Он заранее подмазал двух дежурных у метрополитена — сто долларов на двоих, и коморка до турникетов стала временным укрытием. Муха юркнул туда, дверь захлопнулась, свет выключился. Через минуту вниз спустился преследователь, глянул по сторонам — никого. И ушёл обратно. Хвост растворился, как пар.
Дальше Муха двинулся по плану. Такси — одно, потом другое. Потом пересадка в старую «Газель», где ждал свой водитель. Тот не задавал вопросов, просто вёл, как учили.
В три ночи Муха вышел в старом заводском квартале у Нагатинской. Район мёртвый, камер нет, фонари мигают, стены облупленные. Воздух пах мечей и чем-то гнилым.
— Дальше сам, — коротко сказал он.
Водитель кивнул и исчез в темноте.
Через двадцать минут из переулка вышли трое. Свои. Проверенные. Сыч — всё тот же. Дунай — широкий, как шкаф, с нервным тиком и пальцами, сжатыми в кулаки. И Молчун — пацан с глазами, будто из зоны, где собаки людей боятся.
— Было два хвоста, — тихо доложил Сыч. — «Солярис» и байкер. Держались ровно, без лишнего.
— Уровень?
— Высокий.
— Значит, не фраера, — кивнул Муха. — «Черноморец».
Они нырнули в узкий проулок между гаражами. Воздух был тяжелый, воняло мочой, железом и чем-то давно забытым. Через десять минут из-за угла появился Сыч. Идёт, будто просто выгуливает собаку.
— Всё чисто, босс. Никого. Мы призраки.
Муха затянулся сигаретой, глянул в серое московское небо.
— Значит, теперь нас нет.
Он засел на Таганке, в старой квартире, где пахло плесенью и пылью. Без документов, без следов, без имен. Целые сутки — ни звука. Только шорохи за стеной, да новости по радио, где всё время говорили про пожар на Химмаше и какие-то перестрелки. Фёдора не было.
Муха знал, что его теперь ищут все — Черноморец, Ковчег, менты. Каждый со своей мотивацией, но с одним желанием: добраться первым.
На третий день он перестал спать. Сидел на подоконнике, курил, наблюдал за городом и думал. Если Федя жив — найду. Если мертв — узнаю, кто добил. И не прощу.
На четвёртый день звонок.
Человек, что остался в Хабаре, доложил: кто-то звонил в офис, интересовался Мухой. Мужчина, спокойный голос. Секретарша переключила на него. Звонивший просил передать Мухе, чтобы он встретился с ним там, где адвокатская контора.
Муха минуту молчал, потом коротко ответил:
— Принял.
Когда трубка замолчала, он долго смотрел в окно. «Адвокатская контора»... В голове всплывали лица, адреса, старые дела. А потом — осенило.
Карина Манукян.
Её могила. То самое кладбище, куда Федя привёл его, когда хоронили Гвоздя.
Он встал, медленно потушил сигарету о стекло пепельницы и сказал тихо, почти беззвучно:
— Значит, жив, сукин сын…

«ЗЕВОК ЛОСКУТА»

О том, что вор в законе по кличке «Шарик» согласится на сотрудничество, Лоскут не сомневался ни секунды. Всё было просчитано до мелочей. Он сидел у себя на подмосковной базе — мрачное, тихое место с облезлыми стенами и запахом костра, от растопленного камина — и разглядывал шахматную доску. На ней стояли фигуры, и каждая имела свой смысл. Белые — его люди. Чёрные — все остальные.
В здравом уме никто не станет отказывать человеку, который пришёл без охраны и прямо сказал: «Я могу тебя убить. Вопрос только во времени». Лоскут умел говорить убедительно. И предлагал не смерть, а сделку. Гарантию. Если кто-то закажет «Шарика», тот узнает об этом первым и успеет устранить заказчика. А за это — небольшая услуга: выдвинуть обвинение против Рапиры, мол, тот замешан в убийстве «Головни».
«Шарик» кивнул сразу. Героин давно выжег из него остатки инстинкта самосохранения. Его интересовало одно — кайф, бабы и комфорт. А то, что его уже поставили под удар, даже не понял. Фотографии, где «Головня» и Школьник были вместе, Лоскут достал заранее. Дальше — дело техники.
Он знал, что этот наркоман не доживёт до конца «сходки». Так и вышло: тело исчезло, слух пошёл. По всей воровской сети, от Москвы до Владивостока, понеслась весть — «сходняк» решил ликвидировать московского авторитета по кличке Школьник.
Лоскут тихо улыбался. Он сделал своё дело. Чисто, хладнокровно. Всё по заказу босса — Кулинара. Теперь за Школьником охотятся все: и менты, и братва. Будут соревноваться, кто первый принесёт его голову.
Он налил себе кофе, сел обратно за шахматы и откинулся в кресле. План сработал. Следующий пункт — ликвидация Костыля. Монах, как сообщали люди, уже двигался в сторону Москвы, выполнив задачу идеально. «Ковчег» снова доказал, что умеет работать.
Кулинар, будет доволен. Старый маньяк из Хабаровска, гурман не только в еде, но и в мести. Лоскут его не понимал. Зачем ему лично участвовать в расправах? Сейчас не те времена. Всё можно решить руками наёмников — быстро и чисто. Но Кулинар любил шоу. А пока платит — его терпят.
Лоскут мечтал о другом.
Ему нужно было освободиться от этого гурмана. Стать самостоятельным. Провести пару громких дел — без заказов Кулинара. Укрепиться на рынке, поднять репутацию. Тогда и деньги польются рекой. Имя «Ковчег» зазвучит по всей стране — как гарантия бесследной ликвидации любого. А потом и дальше, за границу. Там другие бюджеты, другая кровь. И никакого Кулинара над душой.
Телефон на столе ожил, высветив знакомое имя.
Лоскут усмехнулся:
— Вспомни солнце — вот и лучик.
— Слушаю вас, Матвей Кириллыч, — вкрадчиво произнёс он в трубку.
— И вам не хворать, Леонид Максимович, — ответил голос. — Звоню поблагодарить за великолепную мизансцену. Все актёры сыграли свои роли достойно, а теперь — отдыхают в деревянных макинтошах на отдельных участках.
— Рад, что спектакль вам понравился, — сказал Лоскут. — Режиссёр уже направляется в свой театр.
— Жаль. Я бы хотел увидеть повтор. Но раз он уехал, придётся работать с местной труппой.
— Это не беда, Матвей Кириллыч. У меня хватает коллег. Могу прислать на гастроли другого режиссёра — не менее опытного, и, к слову, женщину. Женская рука добавит спектаклю изюминки.
— Блестяще, Леонид Максимович, — рассмеялся Кириллыч. — Тогда договорились. Назову партию: «Охота на Мух».
— Серьёзная постановка, — отозвался Лоскут. — Требует точных движений и репетиций. Может, направить к вам ассистентов режиссёра? Партия сложная, один режиссер может не справиться.
— Не стоит, — отрезал Кириллыч. — Мы с вашей режиссёршей справимся. Публика будет в восторге. Уже есть зрители, которые ждут премьеру и в других городах. Так что готовьте гастрольный тур.
— Приятно слышать, Матвей Кириллыч. Значит, скоро будет аншлаг.
Они попрощались без церемоний.
Лоскут положил трубку, задумался на мгновение и тут же набрал номер, выученный наизусть.
— Через час на нашем месте, — коротко сказал он. — Работа выездная.
Он отключился, посмотрел на шахматы и переставил чёрного короля на край доски.
Теперь ход был за ним.
Встретившись со своей киллершей по прозвищу «Трикси» и коротко обрисовав ей задачу по Хабаровску, Лоскут вернулся в свою бетонную берлогу — убежище, где пахло кофе и скукой. Там его и настигли новости о пожаре на Химмаше. В новостных лентах мелькали кадры: огонь, взрывы, сирены. Но он не придал этому значения — слишком часто вокруг что-то горело, чтобы это его удивило. Лоскут выключил экран, налил себе остаток виски, и вскоре провалился в сон, тяжёлый, как утренний смог над Москвой.
Телефон зазвонил на рассвете, разорвав вязкое спокойствие. На дисплее мигал номер Кулинара. Лоскут нахмурился — Кириллыч не звонил просто так, тем более так рано.
— Доброе утро, Леонид Максимыч, — голос Кириллыча был сух, но с оттенком раздражения. — Если оно, конечно, доброе.
— Утро добрым не бывает, Матвей Кириллыч, — пробурчал Лоскут, глотая зевок и чувствуя, как неприятно ноет затылок.
— У вас в Москве всё спокойно? Не приболели, случаем?
— Нет. — Он насторожился. — А почему спрашиваете?
— Потому что, — в голосе Кириллыча появилась сталь, — Вы уверяли меня, будто создали моему подопечному такие условия, что у него не было выхода, кроме как рвать когти на Дальний Восток.
— Всё верно, — спокойно ответил Лоскут.
— Тогда как Вы объясните, — голос Кириллыча стал громче, — что мой подопечный вчера спалил китайский офис Химмаша и поднял на уши весь район?
Лоскут нахмурился.
— А вы уверены, что это он?
— На сто процентов, — отрезал Кириллыч. — Мой фигурант в Хабаровске быстро собрал вещи и вылетел к вам. По моим расчётам, он уже где-то в подлёте к Москве. Знаете, как это называется в шахматах, когда игрок не замечает хода противника и теряет фигуру?
— Зевок, — ответил Лоскут мгновенно.
— Вот именно. У вас, Леонид Максимыч, зевок. Вы не только не просчитали Школьника, но и сорвали мою часть операции. Эта часть плана сейчас летит к вам, чтобы объединиться с ним, — голос Кириллыча зазвенел холодом, — и тогда вся ваша блестящая комбинация рассыплется, как карточный домик.
Связь оборвалась.
Лоскут ещё минуту сидел, глядя в никуда. Потом резко поднялся. Его мозг уже работал в боевом режиме. Он вызвал помощников и приказал выставить хвост за Мухиным — ноги по всему городу, глаза на всех перекрёстках. Ошибки больше не должно быть.
К вечеру ему доложили: наружка, что шла за Мухиным на мотоцикле, упустила объект.
Лоскут побледнел. Он молча посмотрел на шахматную доску, что стояла на столе, и с глухим стуком перевернул её. Фигуры разлетелись, словно подтверждая поражение.
На следующий день специалисты Лоскута перехватили звонок из Москвы в хабаровский офис Мухина. Звонивший коротко сообщил, что будет ждать Павла Игнатьевича в адвокатской конторе.
Эта фраза засела в голове, как заноза. Весь день Лоскут гонял мысли: почему именно адвокатская контора? Причём тут Школьник? Проверил данные наружки по Карине Манукян — всё сходилось. Но смысл…
И тут дошло.
"Адвокатская контора" — это не здание. Это кладбище, где покоится Карина Манукян.
Он вскочил, как от удара током, и мгновенно отдал распоряжение: две группы наружки — туда. Теперь уж точно не упустить. Ни Школьника, ни Мухина.
Партия продолжалась, но доска уже трещала под руками.

ГЛАВА № 12 «МЯЧ В ИГРЕ»

Я знал: Муха рано или поздно догадается, где я окажусь. На кладбище, у могилы «Гвоздя», я аккуратно поправлял ленточки на венках и одним глазом вглядывался в пространство вокруг, как охотник в просвет между деревьев. Менты работают странно — если бы я был на их месте и вел розыск, я бы поставил круглосуточное наблюдение у двух могил, на которые неизбежно наведусь. Но у них, видимо, свои представления, или личного состава не хватает — в общем, я спокойно гулял по Москве и не испытывал страха быть задержанным.
Могила Карины была недалеко от «Гвоздя», хорошо просматривалась. Если бы кто-то подошел со стороны, я бы заметил первым. Единственный плюс городского кладбища — запрет на автомобили: хочешь к могилке — топай пешком. Это место, где я похоронил и Карину, и «Гвоздя», входило в мою сферу влияния. Директор — редкий прохиндей, но работу знает и вовремя отстёгивает. Накануне я встретился с ним и попросил выделить мне дополнительную рацию, приказав охране ЧОП держать глаза по-особенному: при появлении подозрительных лиц — немедленно докладывать кодовой фразой «Мяч в игре». Сигнал — и я должен исчезнуть, не оглядываясь. Была надежда, что директор не сдаст меня ни «Черноморцу», ни ментам, так как он понимал, с кем имеет дело и на что я способен.
Я смотрел на фотографию «Гвоздя» и вспоминал наши разговоры. Он учил меня не иметь постоянного места, говорил, что место, где тебя могут найти, — это слабость. Учил не заводить семью, потому что бьют по ним в первую очередь. Учил дружбе, но только той, что выкована зоной, когда сидишь в ряд и ешь из одной миски, когда за спиной друга можно лечь без страха. На зоне мне не довелось побывать, только СИЗО и друг у меня осталось ровно один — Муха. Мы прошли вместе огонь, воду и медные трубы. Нас связывала не только долгая дорога, но и кровь. А еще, Муха был меня старше и гораздо опытнее.
Вот и он. Его силуэт я узнал издалека: он шёл тихо, не торопясь, с шикарным букетом красных роз. Подошёл к могиле Карины, положил цветы, не оглядываясь, не ища никого — так могло показаться постороннему: человек пришёл попрощаться. Я подошёл к нему сзади и попросил не оборачиваться.
— Привет, Федя, — сказал он.
— Здорово, Павел Игнатьевич. Как добрался? — ответил я ровно.
— Добрался нормально. Только за мной таскались, пришлось пару дней посидеть в норе, пока всё не утихнет.
В тот момент с нескольких постов одновременно прозвучало из рации: «Мяч в игре».
— Похоже, тебя всё же просекли, — сказал я. — Надо уносить ноги. Иди за мной и не отставай.
Мы бросились к склепу у забора кладбища. Я открыл дверь, и мы вошли. Муха ещё не успел скрыть удивление.
— Серьёзно? Скрываемся в склепе? — пробормотал он, переступая порог.
Я зажёг фонарь и спустился по ступеням. Посередине склепа стоял гранитный саркофаг — предмет гордости хозяев этого места. Муха спускался за мной и оглядывался по сторонам.
— Знаешь, кто тут похоронен? — спросил он.
— Кто бы там ни лежал, он был очень богат, — ответил я. — Сейчас всё поймёшь.
Я приблизился к дальней стене и нащупал полость. Небольшая дверь отворилась, выпустив в склеп лёгкий сквозняк и пыль. Муха остановился у ступеней, глаза у него расширились, но он молчал.
— Это что, потайной ход? Для кого он? «Какого чёрта?» — спросил он, но не ругался. Удивление у нас обоих перевешивало острое слово.
— Всё это было сделано им при жизни. Директор кладбища мой человек, поэтому такие вещи не остались незамеченными.
— Но зачем вообще этот ход? — не унимался Муха. — Поставил бы один склеп и ладно.
— Ты слишком прагматичен, Павел Игнатьевич, — сказал я и пропустил его вперёд. Механизм ниши сработал, дверь за нами плотно закрылась.
Он пытался рассудить логически: «А что, если наши преследователи проникнут сюда?» Я объяснил, что склеп закрыт снаружи навесным замком и дворник уже подмёл следы, убирает снег. Даже если кто-то проникнет внутрь, найти дверь в стене они вряд ли смогут: я сам походил здесь пару дней, искал пути отхода, и директор ржал, наблюдая, как я пытаюсь найти потайную дверь.
— А если Лоскут или «Черноморец» возьмут директора, — настаивал Муха, — они выведают это место.
— Будет уже слишком поздно. Пока расколют директора и доведут до правды, мы будем далеко.
Лестница вела резко вниз, дальше любых нормальных подземелий. С каждым шагом шум становился крупнее, вибрации — отчетливее. Муха напрягся.
— И куда это всё ведёт? — спросил он, слыша чужой гул.
— В самое удобное место для сброса хвоста, — улыбнулся я. — Московское метро.
— Что? Мы спускаемся прямо в метро? — он остановился, казалось, готовый на минуту поверить в шутку.
Я провёл его по узкому коридору, открыл металлическую дверь, и мы оказались в конце платформы. Как раз подъехал поезд, двери открылись, и мы шагнули в последний вагон, сливаясь с потоками обычных людей. На поверхности нас ждали камеры и чужие взгляды, внизу — привычный шум и тепло, люди торопились по своим делам, не интересуясь двумя мужчинами, которые оказались в нужном вагоне в нужный момент.
Вся хитрость была в том, что этот ход был одноразовым: чтобы вывести из игры тех, кто привык следить и искать. Мы знали, что за нами будут следить, что Лоскут и «Черноморец» могут пустить в ход любые средства. И всё же — пока они решают, кому крутить ноги и кого держать на крючке, мы уже оказываемся в других частях города, в полном тылу от преследования.
— Скажи мне честно, — спросил Муха, когда двери составного вагона закрылись, и мы растворились в толпе, — сколько ты заплатил за эту информацию?
— Нисколько, — ответил я спокойно. — Когда кладбище хотели захватить кавказцы и заявили, что теперь это их корова, я дал им урок. Никто из них оттуда не ушёл живым. Директор мне должен, и он запомнил урок.
Муха посмотрел на меня и тихо произнёс:
— Ты опасный человек, Школьник. Можно только предположить, какое влияние у тебя в Москве и почему «Черноморцу» не хочется, чтобы ты вернулся.
— Об этом поговорим в моём безопасном месте, — сказал я, и мы сошли с одной ветки метро и перешли на другую, где шум поездов заглушил все разговоры. Внизу, среди тёплого ветра и стальных стен, мы вновь стали незримыми, пока город над нами жил своей жизнью.
Сказать о том, что Муха был поражён моими удобствами — значит ничего не сказать. Он, если откровенно, чуть не отвалился от увиденного. В Хабаровске у них, наверное, техника ещё не дошла до такого уровня, а может и дошла — просто Мухе об этом никто не рассказывал.
Он стоял у двухстворчатого холодильника и внимательно следил за моими движениями, пока я готовил зерновой кофе, и уже вслух выдал восхищённый монолог об убранстве квартиры.
— Честно, я в шоке. Твоя квартира — это кладезь роскоши и современной техники. Всё удобно, всё продумано, ничего лишнего. Телевизоры — как стены, проекторы с опускающимися экранами, шторы сами закрываются, окна тонированные — визуальный оргазм, — говорил он, крутя головой по сторонам, как ребёнок в магазине игрушек.
Я лишь улыбнулся и добавил, что сам был в шоке, когда сюда впервые зашёл. Это, говорю, квартира моего друга — Сивого, правая рука Рапиры.
— А, да. Конечно помню, — ответил Муха. — Он за ним как тень ходил. А где он теперь? С «Черноморцем»?
Я опустил голову и сказал ровно:
— Сейчас он и Рапира — в питерском морге. В их смерти виноват только я и никто другой.
Муха промедлил, но тема могла подождать — у него урчал живот.
— Я из-за всех этих шпионских игр так проголодался, что съем сейчас целый кусок мяса, — сказал он и рассмеялся, по-товарищески.
Я вынул из холодильника стеклянную ёмкость с тушёной картошкой и мясом, поставил в микроволновку-духовку разогреваться и наблюдал, как Муха с жадностью следит за происходящим, как будто сидел в малазийском ресторане, где повар готовит еду при тебе.
Он восхищался едой, похвалил — и удивился моим кулинарным навыкам.
— Я в международном розыске, Павел Игнатьевич, — сказал я между кусками. — Меня ищут по всей планете. Еду из ресторанов и кафе мне нельзя, поэтому приходится вспоминать хитрости мамы и готовить самому. На местный рынок хожу. Тут, по ощущениям, ментов нет, даже с висевшей на стенде моей физиономией хожу, как ни в чём не бывало.
Я сказал, что готов выслушать всё, что у него накопилось, но сначала он должен выслушать меня. И начал рассказывать — по порядку, без пауз, объясняя свои мотивы так, как видел их тогда сам. О том, как мы с Сивым вырезали с лица земли шакала Джабраила, как Сивый принёс информацию о «Ковчеге» и его руководителе Лоскуте, о том, что у Лоскута намечалась встреча с человеком по кличке Кулинар и как важно было бы их нейтрализовать, чтобы обезглавить киллерскую верхушку. О том, что поездка в Питер оказалась судьбоносной.
Я вдавался в подробности: как убили Сивого, как я в одиночку втыкался в отряд краповых беретов — тех самых «Ковчеговцев» — и как волоком унёс ноги из промзоны. Как забрёл на «Ваську», в бар к скинхедам, откуда позвонил Рапире. Как за мной приехали люди «Головни», как он мне угрожал и фактически заставил меня снова напасть на базу «Ковчега», где у него были свои глаза и уши. Я рассказывал, и слова ложились, как выстрелы — один за другим.
Показывали по новостям последствия той разборки. Я описал засаду, в которую мы попали, как в машину, где сидел «Головня», прилетел снаряд из ручного гранатомёта — и все, кто в ней был, сгорели заживо. Как я был ранен в плечо на вылет и, несмотря на рану, снова вёл бой с отрядом краповых беретов, как видел Лоскута и Кулинара — пусть издалека, но видел. Всё это было похоже на кошмарный сон, который крутился у меня в голове на повторе.
Я рассказал о том, как очутился в частном доме у Кристины — она дважды спасла мне жизнь: сначала остановила кровотечение, потом спрятала меня в подвале, когда на след вышли менты. О том, как Кристина в интернете узнала о смерти Рапиры — его убили в Питере, пока я сидел у неё. О встрече с «Камнем», который решил выслужиться перед «Черноморцем» и исполнить решение сходки. И о последней воле Рапиры — наведении порядка на Химмаше: сожжении китайского офиса и ликвидации «смотрящего» Ли. Это было демонстрацией силы: сигнал всем, что я жив, цел и готов к встрече. Что, собственно, и произошло.
Муха кивнул и сказал, что у него тоже есть чем поделиться. Он рассказал, как некий киллер, по прозвищу «Монах» в больнице вывел из игры «Костыля». Всё было выполнено профессионально и судя по моему рассказу, Муха был уверен: за этим стоит «Ковчег», и Лоскут получил чей-то заказ на ликвидацию.
Мы доели, допили кофе — и в комнате повисло тугое молчание. Я смотрел на Муху и понимал: прошлое не отпустит нас легко. Оно пришло с оружием и списком имен.
Я выдохнул и спросил тихо:
— Что будем делать, Павел Игнатьевич?
Он посмотрел на меня ровно, как всегда — холодно и спокойно, но в словах слышалась стальная уверенность.
— Для начала надо очистить твоё честное имя и доказать «Черноморцу», что их поспешное решение о ликвидации было ошибкой. И вообще — как так получилось, что люди, не разобравшись, сразу вынесли приговор?
Я ухмыльнулся, представив себе реакцию старика «Черноморца».
— Вот если бы он сейчас тут сидел, я бы с удовольствием спросил его об этом.
— Значит, спрашивать придётся мне, — ответил он. — Надо поставить решение сходки под сомнение. Но сперва я еду в Питер — нарыть всю доступную информацию, собрать доказательства твоей невиновности по делу «Головни».
— И забрать тела Сивого и Рапиры из морга, похоронить по-человечески, — добавил я, не сдерживая эмоций.
— Именно, — кивнул он. — Это будет моя претензия к «Черноморцу». Наши ребята погибли по вине мусоров, а они даже не в состоянии похоронить своих — чем же они заняты?
Муха загорелся — злость и тонкое, болезненное чувство справедливости вспыхнули в нём одновременно. Его пламя перешло ко мне, и я почувствовал, как внутри что-то заклокочет.
— Ты понимаешь, как только появишься в аэропорту, за тобой прицепятся невидимки и будут следить за каждым шагом, — предупредил его я.
— Понимаю. Поэтому я официально полечу в Питер — чтобы забрать наших и сделаю вид, что собирает справки. У меня там кореш, с которым мы чалились на зоне. Если он ещё жив — подтяну его. Он то и будет моими ногами и руками в тех местах, где мне быть нельзя.
— Я еду с тобой. На дальнобойщиках и за сотку долларов я быстро окажусь в Питере и помогу тебе там. 
— Это очень хорошая идея, но рискованная. А если тебя задержат? Если какой-нибудь постовой вдруг вспомнит твоё лицо по ориентировке? Нет, брат, оставайся здесь. Мне спокойнее знать, что ты в безопасности.
Я начал было спорить:
— Ну, Павел Игнатьевич, я могу аккуратно...
— Федя, — прервал он, — не спорь со старшими. Мое решение не обсуждается.
— Ты уже уезжаешь? — спросил я.
Он пожал плечами:
— У нас с тобой много дел, которые нужно решать. После смерти «Костыля» я кандидат на смотрящего по всему Дальнему Востоку. «Малява» о сходке и коронации уже пошла по России — ворам не терпится меня короновать, а я сейчас в Москве.
— Поздравляю, — сказал я криво. — Ты это заслужил — верой и правдой служил людям.
— Поздравишь, когда решение будет в мою пользу, — отрезал Мухин сухо и стал собираться.
Я посмотрел на него. В квартире стало тише — как будто сами стены слушали этот разговор.
— Знаешь, мне понравилось ездить на метро. Где оно у тебя? Далеко?
— Нет, минут десять пешком. Покажу направление. Ты прямо сейчас едешь в Питер?
— Ну что тянуть кота за хвост? Чем быстрее разберусь, тем скорее тебя снимут с розыска, — сказал Муха, натягивая кроссовки. — Да и товарищей надо вернуть. Это муторное дело: кучу документов, запросов, пока тело из морга не выдадут. Могут и не выдать — если назначат судебные экспертизы. На месте разберусь.
— Как будем держать связь? — спросил я.
— Через три дня в полдень встретимся на могиле, как сегодня. «Там опять и хвосты стряхнем», — сказал он и пожал мне руку. Потом вышел из квартиры, оставив за собой запах решимости и невозмутимости.

«МУХОЛОВЫ»

Прилетев в Питер, Павел Игнатьевич Мухин ощутил тот самый промозглый ветер, который будто сразу выдувает из человека всё лишнее. Холод, сырость, запах керосина с аэродрома и металлический привкус тревоги на губах. Он выдохнул, поправил воротник кожанки и направился к выходу из аэропорта — в голове уже выстраивался чёткий план. Первым делом нужно было связаться со старым корешом по кличке Художник.
Погоняло вроде бы не редкое, зато громкое. И история у него была не из тихих. Когда-то, лет пятнадцать назад, этот умелец попробовал сбыть целую сумку нарисованных им купюр — аккуратных, почти идеальных, будто только что со станка. Свою «галерею» он оценил по сходной цене и собирался тихо продать, но, как водится, интерес к сделке проявило не то ведомство. ОБХСС, экономическая братия ментов, перехватила передачу и прихватила Художника с поличным.
Сначала тот кипятился — мол, не убийца же, не бандит, всего лишь художник широкого профиля. Но когда узнал, что за такую фальшивку могли и вышак прописать, быстро стих. Сидел молча, без понтов, десять лет на лесоповале, пока руки не перестали держать кисть, а глаза — верить в светлое будущее.
Отсидел — вернулся в Питер. Снял подвальчик на Васильевском, открыл антикварную лавку, где под видом старинных икон и фарфора приторговывал краденым барахлом. Клиентов хватало — кто-то приходил за раритетами, а кто-то за вещами с тёмной историей. Художник умел угодить каждому: улыбнётся, подольстится, а потом подкинет товар с душком, будто из другого мира.
Конечно, как полагается нормальным корешам, прошедшим через зону и выжившим, он когда-то отправил Мухе короткую весточку: мол, обосновался в Питере, живу по такому-то адресу, если судьба занесёт — приезжай, буду рад.
И вот теперь, спустя десяток лет, Муха стоял в питерском аэропорту, глядя в мутное небо, где сквозь облака пробивалось блеклое солнце. Город встретил его хмуро, как старый зэк — с недоверием и привычной настороженностью.
Он натянул перчатки, поднял воротник и пошёл вперёд — туда, где среди переулков и облезлых фасадов его ждал Художник, человек с кривой судьбой и, возможно, ключом к разгадке всей этой истории.
Под ногами хрустел лёд, в небе гудели самолёты, а за стеклом остановки две молоденьких девушки жевали булку, обсуждая что-то своё, чужое, не имеющее к нему отношения.
Он поймал такси, уселся на заднее сиденье, коротко бросил адрес. Водитель кивнул и молча повёз. За окном проплывали серые кварталы — одинаковые коробки, забитые дворы, где ветер гонял пакеты, как беспризорных котят. Муха смотрел на всё это без особых эмоций. Питер был ему не чужим: когда-то здесь решались вопросы, сходки проходили по подвалам, а у него самого были связи — крепкие, надёжные, но теперь, после смерти Костыля, многое могло измениться.
Машина затормозила у старого трёхэтажного дома, облупленного, как старая тюремная стена. Табличка на двери давно стерлась, а вместо звонка торчали оборванные провода. Муха постучал трижды — коротко, в ритме, который знали только свои. Изнутри что-то зашуршало, послышался звук отодвигаемого засова, и дверь приоткрылась.
— Кто там? — сиплый голос, осторожный, с хрипотцой.
— Художник дома? — ответил Муха тихо.
Пауза длилась пару секунд. Потом дверь распахнулась шире.
На пороге стоял Художник — постаревший, но всё тот же. Узкие плечи, длинные пальцы, как у пианиста, только ногти обломаны, глаза — синие, холодные, будто нарисованные акварелью.
— Павел Игнатьевич… мать честная… — выдохнул он. — Не верю глазам.
— Верить — вредно, — отозвался Муха, проходя внутрь. — Лучше чай поставь. Разговор будет долгий.
Комната напоминала склад: на полках вперемешку стояли старые книги, бронзовые подсвечники, иконы с облупившейся позолотой. В воздухе стоял запах лака и дешёвого табака. Художник метался, нервно потирая руки.
— Слыхал я про вас, Павел Игнатьевич. Говорят, Москва сейчас на ушах стоит.
— Пусть стоит, — ответил Муха спокойно. — Меня интересует другое. Мне нужны сведения. Про тех, кто мог быть причастен к смерти «Головни». И про кое-кого из ваших питерских, кто последнее время крутился рядом с Лоскутом.
Художник притих, присел, глядя исподлобья.
— Ты в осиное гнездо полез, Павел. Тут теперь всё по-другому. «Черноморец» своих подтянул, а питерские воры прижались к нему. Слишком много новых лиц, слишком мало старых. Люди исчезают, деньги текут, как вода, и никто не знает, кто за всем стоит.
— А ты? — спросил Муха. — У тебя нос всё ещё тонкий. Что чувствуешь?
Художник усмехнулся, поднимая глаза.
— Чую, что кто-то очень не хочет, чтобы ты докопался до правды. И, если уж ты сам приехал сюда, держись крепче. Этот город не прощает ошибок, Павел. Тут ошибся — и растворился в Неве. Без следа.
Муха наклонился вперёд, достал из кармана сигарету и закурил, выпуская дым кольцами.
— Ну что ж, — сказал он, глядя в окно, где снег таял прямо на стекле, — значит, будем играть по-питерски. Тихо, грязно и до конца.
Он усмехнулся и добавил:
— А если кто решит мешать — будем писать новый пейзаж. Кровью.
Муха стоял у окна, поправляя лацкан кожаной куртки. Взгляд у него был спокойный, но с тем хищным блеском, что обычно появляется у человека, когда он уже просчитал собеседника на два шага вперёд.
— О как ты при виде меня решимости-то набрался, — усмехнулся он. — Мне от тебя нужны будут только сведения, которые ты своими тонкими пальцами и не менее тонким нюхом можешь добыть. Ну и пару мелких поручений. Не бесплатно, конечно.
Он хлопнул Художника по плечу, будто между делом, но в этом хлопке чувствовалась сталь.
— Да ну тебя, Паша, — буркнул Художник, отставляя чашку. — Какие могут быть деньги? Мы с тобой баланду из одной миски хлебали, а ты мне про оплату!
— Да не кипятись, — спокойно ответил Муха. — Деньги ещё никому не мешали. Я ж тебе их не за дружбу даю, а чтобы подкупать нужных людей за информацию. Вот для чего, старый ты бродяга.
Художник скривился, но махнул рукой:
— А, ну тогда другое дело.
Он подкинул в чайник пару листков заварки, и по комнате разошёлся терпкий запах чая.
— Слышал что-нибудь про погоняло «Школьник»? — спросил Муха, садясь напротив и глядя прямо в глаза.
Художник чуть не поперхнулся.
— Лично не знаком, но по новостям видел. Говорят, он самого «Головню» завалил, царствие ему небесное. Нехороший был человек… хоть о мёртвых и не принято плохо. Много кому пакостей сделал, и в крысятничестве у своих замечен был не раз.
— Ничего себе характеристика, — хмыкнул Муха.
— А чего ты его вспомнил-то про Школьника?
Не дождавшись ответа от Мухи, Художник вздохнул, потянулся за сигаретой и продолжил:
— Поговаривают, что этот Школьник — боец редкий. Будто вылез из Китая, где его держали на цепи и заставляли драться насмерть против бойцов экстра-класса.
Муха усмехнулся и чуть кивнул:
— Вот почему я не удивлён, что мой старый дружище Художник всё знает. Так вот — этот Школьник мой близкий кореш. Приёмник самого «Гвоздя». Они вместе чалились в СИЗО. А теперь какая-то гнида по кличке Лоскут пытается всеми правдами и неправдами очернить имя честного бродяги. Даже сход организовал — и приговорили Школьника к смерти.
— Мусор? Профессор конторский сход организовал? — Художник возмутился. — Да ну, Паша, заливаешь!
— Да ты дослушай, не перебивай. Да, организовал. Только не сам, а через «Шарика», которого взял крепко за яйца и грамотно им манипулировал.
— А-а, ну от этого конченного наркомана всего можно было ожидать, — отмахнулся Художник. — Надеюсь, он уже гниёт в земле?
— Скорее всего, — кивнул Муха. — После сходки его больше никто не видел. Думаю, Рапира, царствие ему небесное, кинул предъяву, и «Черноморец» с «Севером», как имеющие право голоса, его и списали. Туда ему и дорога, собаке паршивой.
Он достал сигарету, прикурил и выпустил струю дыма в потолок. Комната будто потяжелела.
— Ну и дела, Паша, — протянул Художник, задумчиво глядя в окно. — Значит, Школьник твой человек, и ты решил отбелить его имя? Кинуть предъяву «Черноморцу» за неправильное решение схода?
— Абсолютно, верно. Ты правильно понял. Но чтобы отбелить его имя, нужно будет поработать и собрать информацию. Перед вылетом я подробно расспросил Школьника. Он рассказал, что их вместе с его корешком Сивым накрыли на какой-то промбазе. Там он лично положил отряд краповых беретов из «Ковчега». Потом его «Головня» повёл ещё на одну базу — и там он бился до последнего. Раненый, но выбрался. А теперь эти выродки втирают, будто «Головня» устроил разборки с какой-то группировкой и лёг от руки Школьника.
— Понял я ход твоих мыслей, Паша, — кивнул Художник. — Если Школьник, как ты говоришь, положил роту ментов на двух промбазах, должны остаться следы. Надо заряжать людей в ментовке, кто выезжал в тот день на место, искать фото трупов. Наверняка Лоскут всех оперов и судмедэкспертов подкупил или запугал. Все будут молчать, но найдётся кто-то, кто не побоится рассказать. Надо и в моргах пошарить — вдруг какой санитар видел гору трупов в форме. В общем, объём работы ясен.
— Вот и хорошо, — сказал Муха, глядя на пепел сигареты. — Постарайся побыстрее, Художник. У меня времени в обрез.
— Слышал я, куда ты торопишься, — прищурился Художник. — Когда молва пошла по всей России, что тебя хотят короновать, я обрадовался. Хотел даже найти твой номер, поздравить. А тут ты сам приехал.
Он усмехнулся, отпил чаю.
— Рано меня поздравлять, — спокойно сказал Муха. — Вот всё закончится — тогда позову тебя к себе. Отметим по-человечески: банька, рюмка беленькой, всё как положено.
— Ловлю на слове, Паша, — сказал Художник и хитро прищурился.
— Не надо меня ловить на словах. Если я что-то говорю — значит, так было, есть и будет, — произнёс Муха железным голосом.
Он встал, стряхнул пепел в чашку, надел перчатки и, не попрощавшись, вышел из комнаты.
Дверь за ним закрылась глухо, и по квартире снова пополз запах табака и старой краски.
Художник ещё долго сидел неподвижно, слушая, как за окном проехала скорая, и только потом тихо произнёс:
— Ну, пошла жара...

«ЧЕРНЫЕ БУШЛАТЫ»

После ухода Мухи в квартире повисла звонкая тишина. Старые часы на стене тянули секунды, словно скребли по нервам. Художник ещё минуту сидел, глядя в мутный чай, затем рывком поднялся, выругался сквозь зубы и достал из ящика потёртую записную книжку в кожаной обложке — запятнанную краской и никотином.
Пальцы привычно перебирали страницы: номера, клички, редкие пометки вроде «долг» или «на связь не выходит».
— Так… кто у нас там жив остался, — пробормотал он. — Серов, Плотник, может, и Кочерга ещё дышит…
Он снял трубку старого проводного аппарата и набрал номер. Гудки тянулись лениво, пока не щёлкнуло реле и не раздался прокуренный голос:
— Алё… кто такой?
— Да свой я, не ори. Художник. Помнишь, мы в восемьдесят девятом на выставке под Балашихой пересекались?
— Художник? Чёрт возьми, думал, ты сдох уже, — голос ожил. — Чего хотел?
— Дело одно. Надо пробить пару делишек по ментовке: кто выезжал на промбазы, кто из следаков оформлял.
— Опять ты вляпался? — хрипло хохотнул собеседник.
— Не я. Друг один. Вопрос серьёзный. Заплачу нормально, если что найдёшь.
— Ладно. Скинь дату и место, я попробую копнуть. Только учти, брат, сейчас всё очень строго и отслеживается УСБ.  Быстро не получится, но я постараюсь ускориться.
— Вот поэтому я тебе и звоню, — сказал Художник и повесил трубку.
Он закурил, глядя в окно. Снег ложился крупными хлопьями, тусклый свет фонарей резал питерскую темноту. Внутри дергалось старая злость — не на Лоскута, а на систему, где всё можно купить и продать, и даже совесть.
Час спустя он уже стоял у серого фасада морга на Васильевском. Снег хрустел под ногами, воздух пах антисептиком и медициной. Дежурный санитар, полный, с красным носом, встретил его настороженно.
— Закрыто. Уже не работаем, — буркнул тот.
— Да ты не кипятись, начальник. Я не по покойникам, — Художник выложил конверт на стойку. — Пару вопросов.
Санитар огляделся, сглотнул, приоткрыл конверт и спрятал его в халат.
— Спрашивай.
— Недели две назад привозили сюда тела в военной форме. Говорят, много. Штук двадцать.
Санитар нахмурился.
— Было дело… Только потом всех быстро вывезли. Без бумаг, без подписей. Приезжали какие-то люди в чёрных бушлатах — подчистили всё.
— Куда вывезли?
— Кто ж их знает. Один сказал по рации: «на объекты Ковчега». А я что — простой человек, мне откуда знать про объекты какого-то Ковчега.
— А почему сначала засветили тела тут? Нахрена было сюда то вести, если можно было сразу же на объекты «Ковчега»?
— Говорят, ошибка вышла. И я слышал, как одному из тех, кто забирал трупы, по рации устроили нагоняй. Думаю, за самодеятельность и тупость, ему досталось.
Художник тихо выдохнул и кивнул:
— Понял. Спасибо, начальник, ты мне сильно помог.
Он вышел, закурил, затянулся и посмотрел в небо. Мороз щипал лицо, снег скрипел под ботинками. Всё сходилось — след вёл к «Ковчегу».
Поздней ночью он вернулся домой, сел за стол и открыл блокнот. Коротко, чётко записал:
«Промбаза №1 и Промбаза №2 — зачистка. Тела — вывезены. Связь — «Ковчег». Санитар видел тела». «Подтвержденный факт № 1».
Он постучал ручкой по дереву. В голове вертелась одна мысль — Муха был прав: это не просто история про «Головню». Кто-то чистил хвосты, стирал факты и сваливал всё на Школьника. Художник откинулся на спинку стула, выключил свет и пробормотал:
— А начальник «Ковчега» Лоскут хитер и играет по-крупному…
На следующий день ему подсветили следака, который точно выезжал на одну из промбаз. Художник знал его и не раз брал с него информацию за деньги. Следака он застал у подъезда: тот нервно курил, лицо складчатое, глаза - потухшие от того, что много видел и ещё больше боялся. Художник подошёл тихо, как кошка.
— Здорово, Якименко, — сказал он громко. — Помнишь меня?
Следак подпрыгнул и уронил от неожиданности сигарету. Рот его задергался, словно он собирался прочитать молитву. Художник не дал опомниться и сразу начал:
— Ты вёл то дело по промбазе? — спросил он прямо. — И прошу, не ври мне. Если мне что-то надо, я не слезу, ты меня знаешь.
Следак потеребил горло. Голос вышел сиплый:
— Я… я там был. Документы оформлял. Потом — тишина. Меня сняли с дела. Документы все изъяли.
— Почему сняли? — Художник наклонился, его голос стал тихим, но угрожающе твёрдым.
— Потому что сверху приказали, — выдавил тот. — Люди пришли. Сказали: «Изъять». Нам дали понять, что это не наш уровень. ««Ковчег»», — прошептал следователь Якименко, словно имя могло разорвать подъезд на части.
Художник улыбнулся без юмора.
— «Ковчег», говоришь…Так это же миф? Страшилки для нас, блатных. А кто конкретно? Кто от них? Фамилию хоть скажешь? Да не трясись ты.
Следак мотнул головой.
— Да не знаю я. Видел только чёрные бушлаты, лица в масках. Я боялся и до сих пор боюсь. «Мне сказали: забудь и живи», —сказал он громче, бросая слова прямо в лицо Художнику.
— Так может это просто конторские были? Ты получил от них деньги? — холодно уточнил Художник.
Якименко покачал головой:
— Нет. Они мне только угрожали и постоянно повторяли, если что скажу, то они придут за мной и семьёй. Потом забрали тела с промбазы без бумаг. И сказали: инициировать разборки между бандами и держаться этой линии расследования.
Художник молча вынул пачку купюр и сунул её в карман пальто Якименко. Деньги исчезли в складках ткани.
— Я не прошу тебя принять решение, — сказал он. — Говори, сколько знаешь. Где именно забрали трупы? Ты ездил только на одну промбазу?
Следак дрожал, затем выдал:
— Был склад на окраине, заброшенный ангар у третьей линии на Ваське. Люди в чёрном загрузили туда черные мешки. Рядом стояла тентовая «Газель» без номеров. Я слышал, как один сказал: «едем в Кладовую», — он зажался и заголосил, будто ему наступили на ногу.
— «Кладовая» — точно запомнил? — Художник повторил слово, как клеймо. — Кто из ваших участвовал в вывозе? Фамилии, подписи в актах?
— Они акты не оформляли! — вскрикнул Якименко. — Пришли ночью, загрузили и уехали. Но потом некоторые из наших получали угрозы. Один опер, по фамилии Плотник, — ушёл в запой и сбежал в область. Его можно найти, но он не хочет возвращаться. Он знает номера машин — видел убитых, похожих на спецназовцев. Кто-то их изувечил. Им в этот день сильно досталось, такое чувство, что там была бойня и они проиграли.
Художник посмотрел сверху вниз. Он был крупнее, почти на две головы выше. В глазах его плыл расчёт.
— Опер Плотник говоришь, — сказал он тихо. — Но запомни, если ты врёшь, последствия будут хуже, чем просто угрозы. Ты меня не первый год знаешь, и я слов на ветер не бросаю.
Следователь закашлялся и кивнул, голос вырвался хрипло:
— Я скажу всё честно. Плотник — его не так легко найти. У него есть женщина в доме на Шоссейной. Она знает, где он прячется. Но он почти всегда пьян и боится. Ещё есть Петрунин Роман из криминалистов — он снимки делал на фотоаппарат. Говорил, что его заставили их стереть, но он успел перекинуть копию на запасной носитель. Сейчас трясётся, от каждого шороха.
Художник положил руку на плечо Якименко — рука была тяжелая, но и не причиняла боли.
— Живи и знай: если предашь, цена будет дороже, чем если поможешь. Сейчас напишешь: кто, когда, куда. Плотник — адрес его женщины, Петрунин — где он сидит. И молчи о том, что сказал мне. Понял?
Следователь кивнул, в глазах его смешались страх и облегчение. Художник плюнул на ступеньку и стал ждать, пока тот нацарапает нужные данные. Затем ушёл, не прощаясь и только его ботинки шуршали по снегу. В кармане лежал листок с адресами и парой имён.

ГЛАВА № 13 «ПЛОТНИК»

Максим Максимович Плотник — фамилия была настоящая и сидела на нём, как клеймо: ровно, тяжело и надолго. Он всю жизнь что-то стругал — дела, судьбы, людей и себя самого. В местном отделе его знали как того, кто мог выдрать правду из любого шкафа и сам при этом не сломаться. Позже знали, как упрямого старика, от которого пахло сигаретой и ветром с Невы.
Когда-то Плотник был легендой уголовного розыска на Васильевском. В ту пору, когда никакая база данных не заменит человека с носом и связями, он добывал факты у своих агентов, по телефону у тёплой печки и под лампой в парадной. Потом пришла пенсия — не увольнение, а снятие с острия. Его не списали окончательно, но жизнь стала тоньше: уважение осталось, но ряды опустели. Ветеран, повернутый на мелкие обиды системы, забытый и проеденный временем, как старая дубовая доска. Сидел, пил, терял друзей и память — одно за другим, без спешки и жалости.
Плотник любил выпить не от скуки. Для него водка была не привычкой, а ритуалом: глоток — и город глох. Глоток — и прошлое становилось менее острым. Глоток — и совесть, этот назойливый страж, на время замолкала. Он умел пить красиво и с философией: говорил, что водка — инструмент, в умелых руках она развязывает языки и очищает память. Кто слушал такие речи — теперь понимал его тон: между шуткой и приговором.
Однажды ночью, когда он был дежурным опером в отделе на Васильевском, зазвонил старенький телефон дежурного. Голос в трубке был сухой и короткий: «Третья линия, ангар сорок второй. Слышна стрельба». Выезд на место, надо проверять — вдруг правда. Плотник встал, как старый медведь, встряхнул плечами и привычно засунул «макаров» в кобуру. Через пятнадцать минут они уже мчались в составе СОГ — следственно-оперативной группы.
Место события встретило их запахом горелой краски и сгоревшей плоти. Рядом у ворот словно костёр пылала машина. В ней лежали два обугленных тела, лица которых было невозможно узнать. Но номер на кузове не обманул Плотника: машина принадлежала вору в законе по кличке «Головня». Он назвал имя вслух, чтобы Роман Петрунин, его эксперт-криминалист, заметил и принял это к сведению.
Дальше стало ещё хуже. Земля перед ангаром была усеяна трупами: мужчины в джинсах и кожанках, с цепями на шее, изрешечённые пулями, будто тут отработали очередями, которые режут и не оставляют шансов. Плотник двинулся вперёд вместе с Петруниным — тот был не молодой, но его глаза уже принадлежали тем, кто видел слишком много.
— Осторожно, — скомандовал Плотник, поднимая пистолет.
— Тут всем уже всё равно, — ответил Роман и шагнул вслед.
Они вошли в ангар, и запах — металлический, острый — поменялся на то, что совсем не походило на бытовую разборку. На бетонном полу лежали люди в обмундировании: разгрузки, бронежилеты, маски. Кто-то с правильными шевронами, но это не имело значения — лица были искажены так, как будто их прошили и вывернули наизнанку: горла перерезаны, животы распороты, некоторые тела словно взорвались изнутри. Всё выглядело как сцена какой-то жестокой расправы, где одна сторона не просто победила, а показала, что с ней лучше не шутить.
— Боже, кто это мог сделать?.. — прошептал Роман, голос застрял в горле.
— Не знаю, — сухо ответил Плотник, — но ясно одно: здесь что-то пошло не по плану, раз спецназовцев столько же, если не больше, чем гражданских.
Они стояли посреди тел, двое немых свидетеля чужого апокалипсиса. Снаружи трещал пожар, а вдалеке по полю полз уазик с раненным Школьником — но никто из них тогда не видел его: тот мотор тихо крался, и виновник безобразия был всего в нескольких десятках метров. Про него позже будут говорить тихим шёпотом: как о живом призраке.
Когда Плотник успел зафиксировать расположение тел, а Петрунин сделал снимки, к ангару подъехали люди в штатском, уверенные и наглые. Подошёл мужчина в чёрном пальто, с видом, который не спрашивает разрешения: полковник Удальцов из ГУВД Москвы. Он отрапортовал, представился и тут же объявил, что берет дело под свой контроль. Плотник назвал себя: майор милиции, старший оперуполномоченный по Васильевскому ОВД, и уточнил, что дежурный следователь сейчас описывает трупы в сгоревшей машине.
Удальцов улыбнулся без улыбки и попросил расписку о неразглашении, потребовал фотоматериалы. Пока он вещал, его люди — в чёрных бушлатах и масках — методично выносили тела в обмундировании и грузили их в грузовик. Плотник удивился: одних вывозят, других оставляют.
— Вы забираете тела в масках, а гражданских оставляете. Раз дело у вас, значит и гражданских оформлять придётся вам, нет? — спросил Плотник.
— Я сейчас забираю трупы, а ты в составе СОГ оформляешь гражданских и пишешь версию криминальной разборки, между двумя активно противоборствующими бандитскими группировками. В ходе которой, одна из сторон полностью полегла во главе с «Головней», — сказал полковник Удальцов.
— Ничего себе поворот. «А если нет?» — спросил Плотник.
— Ты так ничего и не понял, майор, — холодно сказал Удальцов. Его рука была быстрой: он вынул пистолет и выстрелил рядом с ухом Плотника так точно, что пуля срезала край уха, оставив кровавую дорожку. Плотник прикоснулся к ушной ране и понял, что это не предупреждение — это демонстрация власти.
— Может, повторить? — спокойно произнёс Удальцов, и двое его людей сразу, как по команде, вынули пистолеты и навели их на сотрудников СОГ. Следователь Якименко, дрожа, спросил, кто они такие. Удальцов ответил ровно: «Мы менты, но мы и „Ковчег“. Если вы хоть что-то скажете, мы придём за вами и вашими родными. Мы сотрем вас с лица земли». Он сделал реверанс, словно по окончании спектакля, и уехал, оставив СОГ с тысячами вопросов и безответной яростью.
После той ночи Плотник ушёл в запой. Работу он не бросил формально — ходил на места, подписывал бумаги, но внутри происходило другое. Он перестал ловить людей и стал ловить покой между запоями. Когда к нему приходили молодые за советом, он повторял одно и то же: «Парень, помни, страшно не то, что мёртвые лежат. Страшно, когда живые начинают на них походить».
Потом ему позвонили и сказали прямо: «Ковчег» следит за тобой. Если проболтаешься — не доживёшь. С тех пор Плотник жил с бутылкой в руке, привидениями за спиной и вечной потребностью прятаться, чтобы не слышать, как мир идёт дальше без него.
Художник вышел на него быстро — сто долларов решают многое, особенно если отдаёшь их девушке, у которой совесть давно на прокат. Барышня была та ещё наводчица: молодая, прожжённая, с глазами, в которых отражалась усталость от мелких предательств. Её задачей было приносить в условленное место еду и водку — мол, для старого опера Плотника, что ушёл в подполье.
Участок встретил Художника тишиной. Старый, перекошенный дом стоял, будто вросший в землю. Всё вокруг казалось вымершим. Первым делом он прикинул — нет ли собаки. Плотник был из тех, кто даже собственную жизнь мог прикрыть живой сигнализацией. Но будка, занесённая снегом, стояла пустая. Ни следа, ни тени, ни рычания. Видно, либо сдохла, либо ушла от такого хозяина.
Художник осторожно ступил на крыльцо, стараясь не выдать себя ни одним скрипом. Дёрнул за ручку — дверь поддалась. В доме пахло мочой, старостью и чем-то неуловимо горьким, будто само время здесь протухло.
Он сделал шаг внутрь и на мгновение замер. В углу, в полутьме комнаты, качалось тело. Плотник. Настоящая фамилия — и по жизни, и по смерти. Повесился на крюке из-под люстры. Под ним валялась опрокинутая табуретка, а пол испачкан засохшими пятнами — то ли фекалии, то ли просто последствия последнего акта тела, которое ещё вчера думало.
Художник глянул на лицо. Посиневшее, перекошенное, с вытаращенными глазами. Не похоже, что кто-то ему помог. Но и верить в «сам» не хотелось. Старый, опытный опер — он бы просто так петлю не примерял.
Посмертной записки не было. Ни клочка бумаги, ни намёка. Как будто всё произошло внезапно. Или кто-то позаботился, чтобы выглядело именно так.
— Поймал белочку… параноиху, — пробормотал Художник, выдыхая сквозь зубы. — Бывает.
Он ещё раз окинул взглядом комнату. Всё лежало так, будто смерть пришла тихо и без суеты. Только воздух стоял мёртвый, вязкий.
«Ладно», — подумал Художник. — «С мертвого теперь не спросишь. А вот криминалиста — стоит поискать. С его фотографиями может, не всё так и просто, но это железобетонная «доказуха».
Он аккуратно протёр дверную ручку, вышел, накинул капюшон и растворился в сером закате. Дом за спиной снова стал безмолвным, как будто ничего не было.

«КЛАДОВАЯ»
Художник сидел дома и наслаждался своим любимым десертом — сливочными вафлями с чаем. Он ел медленно, с удовольствием, как человек, который умеет ценить мелочи. В квартире стояла тишина, только чайник тихо шумел на плите. Он ждал Мухина — того самого, которому обещал показать результаты своей работы.
Муха появился внезапно, как обычно. С порога, даже не поздоровавшись, бросил:
— Ну, показывай, что добыл. Вижу, глаза у тебя блестят.
— Не спеши, Паша. «Сначала чайку», — спокойно сказал Художник, повернувшись к плите.
Муха на секунду удивился, но усмехнулся:
— А давай.
Эта спокойная реакция его старого друга настолько выбила Художника из колеи, что он даже обернулся — проверить, не подменили ли Муху. Но Павел Игнатьевич уже сидел за столом, глядя с привычной полуулыбкой.
— В общем, слушай, — начал Художник, доставая из папки флэшку и несколько фотографий. — Это кадры с места, где убили «Головню». Там случайно оказался мой старый знакомый — опер по прозвищу Плотник. Когда-то он меня задерживал на скупке краденого. А ещё там был следак Якименко, продажный как базарная тряпка.
Художник говорил спокойно, но в голосе чувствовалась злость:
— Всех, кто выезжал туда, потом запугали. Причём не просто угрозами уволить — обещали убить, вырезать семьи под корень. Плотник этого не выдержал — повесился прямо у себя дома. Я видел своими глазами.
Он замолчал, налил себе чаю и продолжил:
— Зато криминалист оказался с яйцами. За тысячу баксов продал мне флэшку. Там и фото, и видео. Сначала — момент взрыва, как фугас влетает в машину «Головни». Потом видно твоего Школьника — он лезет в перестрелку с «Ковчегом». И дальше — чистый экшен. Он дерётся с ними врукопашную, ловко уходит от выстрелов. Ты бы видел, Паша, что он творит. Честно, как будто не человек, а машина для боя.
— Что, настолько крут? — спросил Муха, заинтересовавшись.
— Более чем. На видео он один кладёт целую группу. А потом камера цепляет ещё двух — пожилых мужиков в дорогих пальто. Стоят и разговаривают. Лица, видно, чётко. Видно, что не простые прохожие. Скорее всего, один из них и есть тот самый Лоскут.
Муха молча слушал, потом достал из внутреннего кармана три пачки долларов и положил на стол.
— Заслужил, — коротко сказал он. — Это за скорость и информацию.
Художник хотел отказаться, но Муха жестом остановил:
— Не начинай. Всё по делу.
Павел Игнатьевич помолчал, потом добавил уже серьёзно:
— Пока ты искал следы «Ковчега» и копался в ангаре, я тоже не без дела сидел. Я ведь приехал в Питер не просто так — хотел забрать тела Сивого и Рапиры. Так вот, их нигде нет. Объездил все морги — пусто. Только один санитар за хороший куш сказал, что тела вывезли люди из «Ковчега». Куда — непонятно. Говорит, вроде как в какую-то кладовую.
— Значит, всё-таки вывезли, — кивнул Художник. — Тогда надо ехать туда.
— Я уже нашёл адрес, — сказал Муха. — Место, скорее всего, охраняемое. Придётся брать с боем.
— Не вопрос, — ответил Художник. — За одну пачку баксов я подгоню нормальных бойцов. Сейчас времена голодные, люди готовы идти на риск.
— Отлично. «В полночь встречаемся вот здесь», — сказал Муха, доставая записку с адресом.
— Принято. Всё будет как надо.
Муха кивнул, поднялся и ушёл. Художник проводил его до двери, подождал, пока шаги стихнут в подъезде, и лишь тогда вернулся на кухню. Вафли на тарелке потеряли хруст, чай остыл, но он всё равно налил себе ещё полчашки — просто чтобы было, чтобы руки чем-то занять.
Он стоял у окна, смотрел на тусклые огни питерской улицы, где ветер гнал мокрый снег, и внутри всё как-то нехотя сжималось. Ночь обещала быть долгой. Может, последней.
Он уже знал это ощущение — холод под рёбрами, будто кто-то незаметно приложил лезвие изнутри. Оно приходило не от страха, а от понимания: где-то в этом плане есть ошибка. Маленькая, но фатальная. Как трещина в стекле, которую не видно сразу, но она всегда доводит до разлома.
Слишком гладко всё шло, слишком быстро. Кладовая, тела, бойцы за пачку долларов… Всё это складывалось в какую-то неправдоподобно прямую линию, а такие линии в его жизни всегда заканчивались на кладбище.
Он сделал глоток — чай горчил, хотя сахару сыпанул щедро.
— Зря мы туда лезем, — тихо сказал он себе под нос.
Но отказаться не мог. Перед глазами всплыло лицо Мухи — спокойное, уверенное, как у человека, который идёт на смерть, но делает это по долгу, не ради славы. Отказать ему — значило предать. А предавать Художник не умел. Он знал, что, если завтра всё пойдёт под откос, Муха прикроет его без лишних слов. И он сделает то же самое.
Он допил чай, поставил чашку на стол, медленно провёл ладонью по столешнице, будто прощаясь. Потом глянул на часы — стрелки ползли к полуночи.
Пора было идти.
Муха вышел из тени без шума. Его взгляд бегло обвел круг: улица спала в полумраке, где-то вдали лай, лампа у перекрестка мигнула и снова потухла.
Художник сидел в микроавтобусе и смотрел на бойцов. Лица у всех разные — у кого-то пустота в глазах, у кого-то вид человека, у которого ещё остались невыплаченные долги. Он отмечал мелочи: кто-то медленно переставлял ботинки, кто-то привычно перехватывал нож на ремне. Эти привычки скрадывали паническое начало — когда человек занят рутинной мелочью, значит, он ещё держится.
— Без необходимости не геройствуйте, — проговорил Художник. Слова не звучали как приказ, скорее, как присяга: не портить ритуал, не превращать всё в шоу. Он слышал их и для себя — чтобы усмирить мандраж, который грохотал где-то глубоко в груди. Налил чаю из термоса, горячая кружка привычно грела ладони и разгоняла мысли. Отличать страх от предчувствия — важно. Страх дрожит в руках, предчувствие дрожит внутри, колокольным звоном.
Муха подошел ближе, бросил окурок и сдавил его ботинком так, словно стирал след. Кивнул — коротко, как финал не комедии, а нужной сцены. Дверь микроавтобуса открылась, тонированное стекло отразило чужие, чуть прозрачные лица. Художник ещё раз перебрал оружие, проверил магазины — не ради кого-то, а чтобы услышать знакомый щелчок: звук, говорящий, что ещё можно что-то исправить.
Они вышли без шума, трусцой: шаг — шаг — шаг. Художник шёл первым, сердце билось ровно, как метроном. Мысль была одна: не ошибиться — не ради славы, а чтобы не тянуть по земле чужие тела. Полушепотом добавил себе: «Если сегодня что-то пойдет не так, мы хотя бы узнаем почему, а может и не узнаем».
Ангар выглядел, как дыра в горизонте и дверь в воротах казалась маленькой. Художник почувствовал, что рукоять автомата стала влажной — не от пота, а от адреналина. Он дал знак: остановиться.
— Что-то тут не так. «Почему никто не стоит на посту?» — спросил он Муху. Ответа не потребовалось.
Вход прошел по плану до того момента, когда план кончился. Художник заглянул внутрь и вычислил не одно большое пространство, а длинный коридор с многочисленными дверями по сторонам. Тишина была плотной, как предмет, который можно взять в руки и утащить. Он сделал пару шагов — и в тот же миг послышался короткий, сухой хлопок: не выстрел, а работа сработавшего механизма. Дверь одной из комнат распахнулась, и из неё как из норы вывалилось несколько человек в масках — не братва, а отряд: быстрый, сдержанный, отточенный.
Первый ряд бойцов Художника не успел среагировать. Несколько автоматных очередей — точных, рассчитанных на поражение — и люди упали, словно оловянные солдатики. Ни криков, ни мольбы о помощи, только металлический запах пороха и странная тишина, куда не вписывался голос. Художник сдвинулся назад, Муха был рядом, но секунды хватило, чтобы понять: ангар — ловушка. Они разошлись в стороны, инстинкт давал ложный простор — укрыться негде.
Боец по прозвищу «Гранат» появился из тени так же спокойно, как материализуется холод: из угла, не торопясь. Он не приближался, потому что знал — те, кто загнан в ловушку, опаснее самых бесшабашных стрелков. Его люди говорили коротко, ровно. Хладнокровные приказы расставляли линии. Лоскута не было — и это все прояснило. Командир отдал распоряжение, и его роль взял на себя человек, который умел не убивать, а брать живым и ломать методом системной работы. Это был «Гранат» — тот самый связной, к которому крепилась память о похищении адвоката Карины Манукян. О том, кто он такой, хорошо знал один знакомый Школьник. Муха и Художник этого не знали.
Первый залп отбросил их к полу, заставил прижаться. Художник схватил Муху за руку. Хватка ничего не дала — под ногами оказалось слишком много чужих рук и лиц. Те, кто ехал с ними, пытались собраться в порядок, но противник работал профессионально: короткие удары, контроль дыхания, быстрое обезвреживание. Один успел что-то выкрикнуть — слово, рваное и бессмысленное — и его рот закрыли прикладом по голове.
«Гранат» шел без театральности: у него были четкие инструкции. Он отдавал команды экономно: связать огнём, прикрыть окна, проверить пути отхода. Стало ясно — им не нужны были трупы всех подряд. Им нужны были именно они: Художник и Муха. Остальные мешали и их добивали быстро, не ради зрелища, а ради чистоты операции — чтобы не оставалось свидетелей и лишних вопросов. Без криков, только дыхание, звук падающих гильз и топот многочисленных ног.
Когда дошла очередь до Художника и Мухи, все произошло почти церемонно: связали руки, в рот затолкнули кляп. Художник видел лица своих товарищей — застылую боль, брезгливое сожаление: пришли за деньгами и попали в расписной капкан. Муха молчал — не от кляпа, а потому что слова теперь были лишними и глаза говорили за него: «Мы в ловушке».
— Школьника нет, — тихо произнес «Гранат» кому-то в рацию.
— Везите их в кладовую, — прозвучало от кого-то в ответ.
Эти слова упали как бетонная плита. Их погрузили в фургон так, чтобы лица нападавших не были видны. Художник слышал, как где-то позади грохотали последние выстрелы — добивали оставшихся. Их не убили — пока. Избили очень сильно, не оставив на теле и лице живого места. В тесном отсеке фургона они сидели напротив друг друга, связаны, и в голове была одна горькая мысль: их жизни теперь стали предметом чьих-то переговоров и ставок. Художник прижал лоб к холодному металлу и подумал лишь об одном: предчувствие не подвело и не обмануло его.
«Гранат», сидя на пассажирском сиденье взглянул в боковое зеркало и, не отводя взгляда, шепнул водителю: — «Поехали. Без остановок».

«ГРАНАТОВЫЙ СНЕГ»

После того как Муха вышел из моей квартиры, которая по духу больше напоминала логово Сивого — с его запахом современной мебели, — я тут же стал собираться. Взял самое необходимое, оружие, документы, застегнул куртку и вышел почти следом. Мухин уже шел в сторону метро, а далее в аэропорт, и я понял: он сразу же полетит в Питер. Мне оставалось лишь одно — добраться туда, как угодно, и как можно быстрее.
Он прилетит уже сегодня, через полтора часа. Я же на попутках и дальнобойщиках протянусь по трассе часов десять, если повезёт. Фора у него колоссальная, но меня это не пугало. Я знал, что Муха первым делом поедет к своему старому корешу, потом займётся поиском тел Сивого и Рапиры. Где-то между моргом и гостиницей он обязательно всплывёт — и там я его перехвачу. Моргов в Питере не так уж много, я их все обойду, если придётся.
Сидя в кабине у дальнобойщика, я смотрел, как снег ложится на трассу большими хлопьями. Дорога вязла, будто кто-то стелил на неё ватное одеяло. Колонна фур двигалась медленно, гул моторов тянулся ровной нотой, как низкий бас, пробирающий до костей. Никто никого не обгонял — риск на скользкой дороге не прощает глупости. Из-за этого я добрался в Питер не за десять, а за четырнадцать часов.
Была глубокая ночь, город дышал холодом и пустотой. Хотелось найти угол — тёплый, с горячим чаем и хотя бы куском хлеба. В животе урчало так, будто внутри шёл концерт духового оркестра. Муха, наверное, уже всё устроил: встретился с корешем, нашёл тела, отписал кому надо и теперь спал где-нибудь в гостинице, уткнувшись лицом в подушку.
Я шёл по улице, втянув голову в воротник, и вдруг заметил светящуюся вывеску: «Интернет-кафе», круглосуточно. Повезло. Дверь поддалась, и я вошёл в тёплое, пахнущее кофе и озоном помещение. Администратор встретил меня с ленцой, глядя поверх монитора.
— Играть будете, писать или просто посидеть? — спросил он равнодушно.
— Просто посижу в интернете. И, если можно, горячего кофе, — ответил я.
Он уже собирался сказать, что у них не кафе, а интернет-зал, но стодолларовая купюра быстро изменила его настрой. Глаза округлились, рот закрылся, и через пару минут он вернулся с большой кружкой растворимого кофе — запах пусть и химический, но тёплый и живительный.
Я попросил настроить мне поисковую систему, чтобы быстро сориентироваться по городу. Он сел рядом, набирал команды с ловкостью геймера — пальцы бегали по клавишам, экран жил вспышками и окнами.
— Что ищем? — спросил он.
— Адреса моргов, — ответил я прямо. — Завтра надо будет проверить, не лежит ли там мой товарищ.
Парень не моргнул. Видимо, повидал всякое. Быстро пробил адреса, вывел список на печать. Бумага была теплая и пахла тонером.
— Вот, держите. «Это все городские морги», — сказал он, протягивая распечатку.
Я поблагодарил и попросил дать немного посидеть одному.
— Мы работаем до последнего клиента, — усмехнулся он.
Половина зала была занята молодёжью в наушниках. Мониторы мигали, слышались глухие выстрелы, кто-то ругался в микрофон, кто-то ел прямо за клавиатурой. Я взглянул на часы — половина пятого утра. Эти дети, похоже, не собирались ни домой, ни в школу. Родители, наверное, давно перестали их ждать.
Я отогнал посторонние мысли — не время было размягчаться. Сделал глоток чуть остывшего кофе, открыл карту города и стал отмечать морги один за другим. Впереди было часа три, и я чувствовал, что где-то за чертой рассвета меня ждёт не просто встреча, а развязка.
Павла Игнатьевича я приметил возле одного из городских моргов. Он подъехал на машине, посидел немного, вышел на крыльцо, закурил и какое-то время просто смотрел в землю, как будто пытался разглядеть в ней ответы на свои вопросы. Меня он не видел — я держался в тени и наблюдал на дистанции. Закончив курить сигарету, Муха сел в машину и поехал по проспекту. Я рванул на дорогу, поднял руку — и первый попавшийся «бомбила» за сто американских рублей согласился кататься со мной, хоть весь день. За ним не было слежки, и это меня обнадёжило: значит Лоскут с «Черноморцем» ещё не в курсе, что он в Питере.
Машина остановилась у какого-то дома, и он скрывался в подъезде. Через какое-то время вышел снова и двинул в сторону Васильевского острова. У гостиницы припарковал автомобиль и растворился в её недрах. Я расплатился с «бомбилой» и тоже зашёл в гостиницу — там был неплохой кафетерий, и я уселся, притворившись посетителем на несколько часов. День подходил к своему завершению, и я уже собрался снимать номер, но заметил, как около одиннадцати часов вечера Муха снова вышел, взял такси и уехал в неизвестном направлении.
Я сделал то же самое: таксистов у гостиницы было много, и, держась на приличном расстоянии, шепнул водителю, что слежу за любовником своей неверной супруги, и чтобы он держал дистанцию, не подавая виду. Я перебирал в памяти эти места и невольно напрягся: здесь я когда-то проезжал с «Головнёй», и воспоминания были не самые приятные. Машина Мухина остановилась — он отпустил такси. Я сделал тоже самое, отпустил свою машину, спрятался в тени заборов и кустов и стал ждать. Павел Игнатьевич «зашкерился» в темноте, виден был лишь огонёк сигареты.
Появился микроавтобус. Муха вышел из тени и направился к нему. Через пару минут из фургона вышли братки — именно они: в джинсах, куртках, никак не похожие на силовиков. Делегация трусцой прошла метров сто и остановилась у входа в ангар. Я тихо пробирался между кустами, стараясь не выдать себя.
Похоже, Муха нашёл тела — очередную партию на одной из баз «Ковчега» — и решил отбить их силой. Ох, как он ошибался. «Ковчег» — это не какие-то «пацанчики» с обрезами — это тренированная элита, и нахрапом их не возьмёшь.
Как только дверь ангара открылась, и делегация скрылась внутри, раздались выстрелы — очереди автоматов оглушили в ночную тишину.
— Муха, — вырвалось из меня, и рука сама дернулась к пистолету. Выстрелы гремели ещё несколько минут, потом стихли. Я решил идти на выручку: пробираясь через кусты и сугробы, поскользнулся и провалился в канаву. В снег провалился по пояс, ноги втянуло в ледяную воду. С трудом, вцепившись в землю, я навалился на сугроб и полз, таща себя и понимая, что промедление может стоить жизни Мухе.
Пока я выбирался, дверь ангара открылась, и оттуда вышли парни в чёрной экипировке. Они вели Муху и ещё какого-то мужика. Тут же подъехала Газель с отсеком для перевозки людей — остановилась в трёх метрах от меня. Я уже был почти на поверхности и лежал в снегу, поэтому оставался незаметен.
Когда в заднем отсеке захлопнулась дверь и один из бойцов пошел садиться на пассажирское кресло, из ангара раздались ещё выстрелы — добивали нежелательных свидетелей. Я выглянул осторожно и увидел лицо на переднем сиденье: старый знакомый по кличке «Гранат».
В сердце всё сжалось. Я вытащил пистолет с глушителем, прицелился и выстрелил по заднему баллону Газели — машина с дребезгом залихорадило вбок, и она остановилась. Водитель вышел посмотреть, обойдя машину сзади, — он наткнулся взглядом на пробитое колесо, и эта картина стала для него последней. Я выстрелил ему в голову. Кровь брызнула и окрасила заднюю дверь.
Я растянулся в кустах и стал ждать реакции «Граната». Если у него была рация, он сейчас отдаст команду, и вся зачистка вернётся к машине. Если нет — он сам выйдет проверить. Из ангара вышли трое с автоматами и двинулись к Газели. Один что-то говорил в рацию и они, как по команде насторожились, подпрыгнули на ногах, передёрнули затворы и принялись прочёсывать окрестности, высматривая убийцу водителя. Я сидел в снегу, зажатый между холодом и желанием дожать их всех, и думал: это только начало, и ночь ещё не сказала своего слова, лишь бы Муха был цел и невредим.
Я видел их издалека — трое, ровно вровень, как охотники, которые знают: дичь где-то рядом и молчит. Снег под берцами шуршал в такт их шагам, фонарный луч скользил по ограждениям и выхватывал из темноты блеклые кочки да мои очертания.
Первый едва выставил автомат — я среагировал сразу. Пуля попала в туловище, но бронежилет принял удар: его отбросило, он рухнул на спину в сугроб. Я не дал ему прийти в себя — добил в голову. Из неё потекла кровь, и тишина снова наступила. Второй и двух шагов не успел сделать: я на приличном разбеге подскочил к нему, открыл по ногам, он осел, и затем я завершил это одним точным выстрелом в голову. Третий — тот, что шёл слева, инстинктивно отпрыгнул в сторону, искал укрытие в сугробе, но промахнулся: под снегом оказалась куча песка. Он распластался на ней, и я не промахнулся — два выстрела, и он затих, словно манекен, выброшенный на обочину.
Но дело не закончилось. Из тени ангара вышла фигура — высокий боец с Калашниковым в руках. Кто-то ещё находился внутри. Он поднял пулемёт и нацелился, но механизм заскрипел: предохранитель. Пока он лихорадочно искал предохранитель и дергал затвор, прошли четыре секунды — ровно столько, сколько мне нужно было, чтобы не дать ему открыть огонь. Короткая дистанция, сильный правый в челюсть — и я почувствовал хруст удара. Боец упал, пытался подняться, но силы уходили. Всё происходило жёстко и быстро, без жалости — именно так должны кончать те, кто выбрал насилие. Я сделал два выстрела в голову — он откинулся и больше не шевельнулся.
«Гранат» сидел в кабине и молчал; по его лицу я понял, что он не ожидал, что кто-то полезет в эту игру. С момента пробития колеса прошло около трёх минут — то ли он чего-то ждал, то ли надеялся, что всё уладится само собой. Я был уверен: он трепетал над боковыми зеркалами, готовый к встрече. Что он ждал? Подмогу? Новую роту «Ковчега»? В памяти он не выглядел трусом, но сейчас сомнения сидели в нём глубже, чем я думал.
Я подбежал к заднему отсеку и, чуть высунувшись, прицельно прострелил сначала одно боковое зеркало, затем, перебежав на другую сторону, второе. Теперь у «Граната» не было глаз — выхода не осталось. Я дернул ручку задней двери, убедился, что она заперта, и выругался. Стрелять в замок — риск: рикошет, свои в зоне.
Но, как говорится, «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал» и из-за поворота показалась газель, остановившаяся в отдалении. Я сделал быстрый перекат от машины, прыгнул к мёртвому бойцу, где лежал пулемет Калашникова, устроился на животе, поставил сошки на снег и прицелился. Шквальный огонь по газели — калибр 7,62 при заявленном темпе стрельбы в 650 выстрелов в минуту — сделал своё дело: фургон превратился в сито. Боковая дверь так и не открылась. Поднимаясь с земли, я уловил боковым зрением вспышку — короткую, как удар ножа в темноте. Кто-то из тени «Газели» выстрелил из пистолета. Я среагировал мгновенно: отпрыгнул в сторону, скользнул вдоль днища на животе и, не поднимая головы, выстрелил по ногам. Раздался крик — сиплый, сдавленный. Фигура повалилась на бок, и я, не давая шанса, добил выстрелом в голову.
Это был «Гранат». С ним всё было кончено.
Пошарив у него по карманам, я нащупал связку ключей. Замок заднего отсека поддался со скрипом. Внутри — полумрак и запах пота и крови. Муха сидел, скорчившись, один глаз заплыл, второй жил — глухо светившись из-под века. На губах застыла гримаса, похожая на злое недоумение — как у человека, которого разбудили и сразу ударили по лицу.
Рядом лежал кто-то ещё — белый, как мрамор, но живой. Дышал рвано, хрипло, будто через ржавую решётку.
— Павел Игнатьевич, — тихо позвал я. — Вставай.
Он посмотрел на меня мутно, как будто не узнавая. На миг замер, будто выбирал: спросить, сколько времени осталось, или выругаться привычно, как в старые добрые дни. Выбрал второе, но я не дал ему открыть рот — велел молчать и собираться.
Я вытащил его товарища за шиворот, тот с трудом повернул голову, губы обожгло словом:
— Школьник...
Мы вместе вывалились наружу, в снег, в морозный воздух, где пар изо рта клубился, как дым из подстреленного зверя. Муха попытался подняться, но руки были связаны крепко. Я перерезал верёвки ножом: на морозе они треснули, как высохшая кожа.
Он едва выпрямился, глотнул воздуха и тут же схватил пистолет, который я ему протянул. «Спасибо» не сказал — не по-нашему это, не принято было.
Мы направились в ангар. Я хотел найти тела Рапиры и Сивого. Сказал об этом Мухе — он, прихрамывая, вытер рукавом кровь с носа и коротко кивнул.
— Павел Игнатьевич, ты и твой кореш остаетесь здесь. Я пройдусь по ангару, проверю каждую комнату. Если что — дам сигнал.
Он кивнул снова, без слов.
Я двигался вдоль коридора, открывая двери одну за другой. Работал осторожно: сначала чуть приоткрывал, потом вышибал ногой. Всё должно быть быстро — тут могли остаться «краповики». В одних помещениях — ящики с «сухпаем», в других — оружие, обмундирование, множество ящиков с патронами.
Лишь у последней двери я ощутил холод. Настоящий, мертвый. Это был морозильник.
Открыв, я застыл.
Передо мной было просторное помещение, заставленное металлическими столами. На каждом — тела. Много тел. Все в черных мешках, аккуратно застёгнуты, подписаны. Я медленно открывал замки один за другим, смотрел в застывшие лица. Узнавал многих. В груди кольнуло. Я вспомнил, кто они, и понял — все они мертвы по моей вине. Но сожалеть поздно. Жалость я оставил в Китае, где Кириллыч научил меня не копаться в чужих смертях. Спасибо этой суке за это, чтоб он был проклят.
Я продолжил поиски и нашёл. Рапира и Сивый лежали рядом, как и жили — босс и правая рука. Верные, даже в смерти. Их нужно было забрать. Не бросать тут, как отбросов.
Когда я вышел с другой стороны ангара, глаза невольно расширились.
Передо мной стояли ровным рядом новенькие машины — тентовые КАМАЗы и несколько «Газелей». Чистые, заправленные, словно готовые к колонне.
Выбор был очевиден — КАМАЗ. Тела троих не утащить иначе. Помимо Рапиры и Сивого, я нашёл ещё одно знакомое лицо — московский авторитет Седой. Его смерть тоже была чужими руками, но он не заслуживал оставаться в этом леднике. Эти трое вернутся домой. И будут похоронены, как положено, с почестями.

ГЛАВА № 14 «МЕРТВЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ДОМОЙ»

В Москву добрались без происшествий — и даже с корешом Мухи, Художником. Человек этот оказался редкостный: сначала разглядывал меня так, словно видел впервые, потом устроил с Мухой почти театральную ссору на всю дорогу. Павел Игнатьевич был в своей манере — пилит, наставляет, тычет в то, что я ослушался его приказа и уехал из Питера. Художник, напротив, вёл себя как адвокат, перед присяжными: подставлял плечо, объяснял Паше, что он не прав, мол, если бы не я, то сейчас лежали бы они в сырой земле и кормили бы червей. Я лишь хмыкал, ровно рулил КАМАЗ и, надо признать, испытывал тихое удовлетворение: «Гранат» мёртв, как я и обещал, тела наших ребят найдены — можно похоронить по-человечески. Организацией похорон займётся Муха. Он любит подобные театры мести и порядка — преподаст урок «Черноморцу», что своих не бросают ни в каких кладовых, а отбивают с боем.
Муха попросил меня сидеть в квартире и носа не показывать, даже в день похорон. Я попытался возразить: напомнил про секретный лаз, про возможность попасть тихо, аккуратно. Но после моих «боевых действий» в Питере Муха даже слушать ничего не захотел. Пригрозил, что, если я снова ослушаюсь — могу про него забыть: слово вора — закон. Я сдался и решил остаться. Муха был жив, авторитетен, а на могилку друзей я всегда успею сходить. Пока разгружали их в московском морге, я успел проститься с каждым, попросить прощения — это были не пустые ритуалы, а последние, точные движения. Теперь захоронение оставалось делом формальностей, но шрам на душе — никуда не денется.
Художник не отходил от Мухина ни на шаг. Они были как два старых охотника, которые после одной удачной и опасной вылазки клянутся держаться вместе до конца своих дней. После тех событий в Питере оба поклялись поддерживать связь и не теряться из поля зрения друг друга. И вот Муху осенило и словно током пробило от идеи: он попросил Художника побыть рядом, пока не пройдёт «коронация» и не уладятся все административные и территориальные мелочи. Художник сначала пробовал отнекиваться, мол, дела в Питере не окончены, антикварная лавка осталась без присмотра. Муха пристыдил его легко и без церемоний, напомнил про долг и честь — и Художник сдался, согласился работать, первые дни быть рядом плечом к плечу.
Мы сделали своё дело — хладнокровно, жёстко и быстро. Похороны пройдут по плану Мухина: громко, аккуратно и с уроком тем, кто рассчитывал на слабость. Иногда в уме промелькивали сцены: бои, выстрелы, лица тех, кого уже нет — и я понимал, что это ещё не конец. Это только маленькая передышка.
Молва о том, что дальневосточный авторитет Муха лично привёз тела Рапиры, Сивого и Седого из Питера, разлетелась по стране быстрее, чем весенний ледоход. Сначала слухи шептали на шконках, потом пошли по этапам, а уже к утру следующего дня гул докатился до самых отдалённых зон. Имя Мухи вдруг зазвучало по-новому — с уважением, с приправой страха и зависти. Его авторитет взлетел до небес, а вместе с ним и злость на московского «Черноморца», который, как оказалось, сидел ровно, занимаясь неизвестно чем, пока другой человек вёз домой своих павших товарищей.
«Малява» за «малявой» посыпались в Москву, будто пули по броне — короткие, резкие, с намёками и обвинениями. В них звучало одно и то же: «Черноморец» опозорил столицу, не проявил уважения к памяти погибших. А когда стало известно, что все организационные хлопоты — от перевозки до похорон — взял на себя Муха, волна возмущения поднялась с новой силой.
Некоторые письма были особенно злые — с предложением снять «Черноморца» с верхушки, как потерявшего доверие и нюх. Призывали собрать «сходку» сразу после похорон и решить вопрос кардинально, без лишней болтовни.
Для самого Мухина это было как шахматный ход, просчитанный наперёд. Он и сам собирался поднимать вопрос о «Черноморце» — о его поспешном решении в отношении Школьника, о том, как тот поторопился сделать ставку не на того человека. А теперь повод появился сам собой, и не придраться.
Ну а уж что делать с Черноморцем — «бить по ушам» или просто грозно погрозить пальцем — пусть старшие решают сами.
Траурная процессия двинулась к кладбищу. Три катафалка — как три чёрных муравья — медленно заползали в распахнутые ворота.
От зала, где стояли гробы, идти было недалеко, и вся толпа: братва, родня, зеваки — пошла пешком следом. Тяжёлый воздух, звон похоронных колокольчиков. Камеры журналистов мигали, ловя лица, слова, эмоции. В стороне, в припаркованных «гражданских» машинах, тихо сидели московские опера, снимали процесс на видео, отмечали знакомые физиономии, сверяли по базе.
Им казалось, что они ведут наблюдение. Но на самом деле — за ними тоже смотрели.
Впереди, прямо за первым катафалком, в котором находилось тело Рапиры, шёл Муха. Рядом с ним, чуть поодаль – Художник. Они шли медленно, размеренно, будто каждое движение было выверено и пропитано внутренним грузом. На Мухине был длинный тёмный плащ, ворот поднят, глаза за тёмными очками. Он шёл с тем спокойствием, что бывает у людей, которые уже всё решили для себя и вынесли приговор другим. За его спиной, чуть поодаль, двигались авторитеты: суровые, молчаливые, словно отлитые из одного металла.
Толпа тянулась вдоль дорожки: плотная, тяжёлая, пропитанная сигаретным дымом и шёпотом. Кто-то крестился, кто-то молча кивал, кто-то просто смотрел в землю, будто боялся встретиться взглядом с живыми. Слышно было, как снег под ногами сжимается, как время будто замирает — между вдохом и выдохом.
На перекрёстке кладбищенских дорожек стоял столик с венками. Цветы — алые, чёрные ленты с надписями от «братвы Приморья», от «людей с Севера», от «Сахалина», «Урала». С каждой стороны — люди, молчаливые и настороженные, словно сторожа этого траура.
Муха остановился перед первыми могилами. Снял очки, достал сигарету. Поджёг, сделал затяжку. Пепел осыпался на свежий снег, как прах, смешиваясь с инеем.
— Ну что, братцы… — тихо произнёс он, глядя на гробы. — Домой вы вернулись. Как я и обещал.
Его голос был негромкий, но слова будто впивались в воздух, заставляя толпу притихнуть. Несколько человек рядом кивнули, кто-то всхлипнул, а кто-то, наоборот, сжал кулаки. В стороне, у ограды, замерли телекамеры — ждали момент, чтобы поймать крупный план.
Муха бросил окурок под ноги, придавил носком.
— Отдыхайте спокойно, пусть земля будет вам пухом, — сказал он глухо.
И вся криминальная делегация, словно по команде, сняла головные уборы. Гробовщики начали спускать первые гробы. Снег посыпался сверху, словно прощальная вуаль. Женщины завыли — резко, пронзительно, как будто сама земля кричала под их ногами. Откуда они взялись и кто их привел – неизвестно. Но они, как бабки запевалы, нагнали тоски на сердце.
У ворот мелькнула тень — двое в штатском переглянулись, один шепнул в рацию. Муха их заметил краем глаза, но никак не отреагировал. Он знал, что они там будут. Пусть снимают. Пусть видят, кто верен своим, а кто просто носит костюм и ждёт указаний.
Когда третий гроб лёг на дно, Муха подошёл ближе. В руках у него был небольшой деревянный крест, потемневший от времени. Он поставил его рядом с могилой Рапиры, наклонился и сказал тихо, почти не шевеля губами:
— Теперь всё. Остались долги. И я их верну. Всем, поимённо.
Он развернулся и пошёл к выходу. Толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблём. Где-то за спиной ещё звучали молитвы, чьи-то плачи, а над всем этим стоял звонкий морозный воздух, впитавший запах табака и выхлопных газов.
На выходе из кладбища его уже ждал чёрный внедорожник.
Муха обернулся в последний раз — взглянул на свежие холмы земли, где стояли венки, — и тихо произнёс:
— Ну что, начнем кидать предъявы?
И закрыл за собой дверь.

«ОСВОБОЖДЕНИЕ»

На следующий день после похорон и шумных поминок приняли решение не распыляться — собрать всех, кто в состоянии вынести слово «сход». Раз уж уважаемая каста ворья оказалась в городе в полном составе, нельзя было позволить им разъехаться по углам, пока важные вопросы не повисли в воздухе. Дом выбрали особенный: частный, с забором, с охраной по периметру и с постами на дорогах, ведущих к поселку. Меры предосторожности были не для красного словца — каждый понимал, что один неверный шаг и всё закончится в отделении милиции, а у кого-то от этой мысли были нешуточные страхи.
На совещании присутствовали старые головы: «Север» — смотрящий из Тулы, «Шакароб» из Рязани, «Токарь» из Смоленска. Приглашённые — лица не менее значимые: Муха с Художником, вор в законе «Черноморец», «Коротышка», «Кусок» и ещё полдюжины авторитетов, чьё молчание дороже любой речи. Принятое правило было простым: сначала — еда, разговоры о пустом и важном, философия за столом, затем — слово тому, кто ведёт сход, и предъявы, если таковые имеются. Порядок — это порядок: без ритуала нельзя было перейти к делу.
Все знали, что Муха отличился: он не просто отбил у ментов тела своих людей — он вывез их в Москву и за свой счёт устроил похороны и поминки. Ожидали, что он выскажется о «Черноморце» — ведь кто-то должен был ответить за то, что позволил случиться тому, что случилось. Однако Муха начал иначе: он заговорил о том, что Рапиру убила организованная структура, известная как «Ковчег», и что причина его поездки в Питер была иная, чем мир думал. Рапира, по словам Мухи, поехал вызволять человека с кличкой «Школьник».
Эти слова в комнате прожгли тишину: на мгновение все разговоры угасли, стаканы застыли в руках, только в томительном ожидании кто-то осмелился произнести вопрос жесткой формы. Некоторые сразу выразили готовность уничтожить виновного, но гнев — хорошая приправа. Все слушали дальше, потому что истина часто приходит в формате, который не укладывается в быстрые решения.
Муха слушал шум и поставил голос так, чтобы все присутствующие понимали - он готов рисковать. Он пояснил, что фотографии, на которых были «Головня» и «Школьник», принес героиновый наркоман по кличке «Шарик», а материалы эти, ему передал Лоскут — куратор «Ковчега». В комнате загудело, и только «Токарь», как старший, заставил всех притихнуть. Гробовая тишина сделала воздух плотным, и Муха продолжил уже спокойно: он предъявлял «Черноморцу» за поспешные выводы — за то, что тот, услышав от Рапиры о версии «Шарика», объявил «Школьника» «гадом» перед всей страной.
«Черноморец» отреагировал хладнокровно — и сказал, что не видел в том смысла проверять: «Школьник» давно отличался беспределом, его поступки давали основания, и у многих от его дел были проблемы. Его голос не дрожал, он знал, что большинство поддержит. Но Муха не хотел абстракций, он захотел фактов. Из-за этого в руках у него оказалась видеозапись.
Кассета оказалась в видеомагнитофоне раньше, чем кто-то успел опомниться. На экране появился кабинет, где сидел Ли, а рядом — фигура, повернутая спиной к камере. Беседа была короткой, но одно предложение — произнесённое почти между делом — заставило всех уставиться на «Черноморца». Фраза немедленно дала направление подозрениям: на экране прозвучало то, что связывало события в единый узел. Про воровские понятия и про то, что всех «Черноморец» вертел на одном месте.
Муха объявил это первой предъявой — за крысятничество. В ответ последовал выпад «Черноморца»: он назвал вину необоснованной и встал. «Токарь» мгновенно вмешался, распоряжаясь не превращать собрание в кулачный матч до того, как будут предъявлены доказательства. Павел Игнатьевич, то есть Муха, попросил дать возможность продолжить: вторая предъява будет направлена на то, что «Черноморец» бездоказательно объявил «Школьника» виновным, и Муха пообещал предъявить доказательства и по первому, и по второму пункту.
Его голос прозвучал уже с другой стороны — меньше челобитной, больше приговора. Он понимал риски. В этой среде слова превращались в приговоры только после того, как они прошли через фильтр доказательств. «Токарь» ещё раз потребовал порядка и предложил «Черноморцу» выдержать, потому что очередь выступлений дойдёт до всех. Комната наладила дыхание, готовясь к тому, что последует: либо разоблачение, либо раскол, либо бой.
Муха стоял, будто на лезвии ножа — тонкий край между правдой и смертью. В комнате чувствовалось напряжение, как перед грозой: всё зависело от следующего слова.
— Семён Тарасович, — сказал он, глядя на «Токаря», — я вынужден продолжить. Пока я говорил про «Черноморца», кое-кто тут слишком сильно заёрзал. И зря. Потому что следующая предъява — не только ему, но еще и «Северу».
Комната вздрогнула. Несколько человек сразу перестали жевать, кто-то потянулся к сигарете, а «Север» прищурился, как будто не расслышал.
— Ты это сейчас серьёзно, Паша? — медленно произнёс «Север», словно проверяя, не шутка ли.
— Серьёзней некуда, — ответил Муха. — Потому что у меня в руках — не слухи, не догадки, а документы. Факты.
Он вынул из портфеля пухлую папку и положил на стол. Бумаги легли ровно, как приговор.
— Здесь выписки со счетов. Один из них оформлен на имя твоей сестры, но доступ оформлен лично тобой. Банк — кипрский, филиал закрытый, но контакт остался. И вот тут — распечатка переводов за последние три года. На счету больше трёхсот тысяч евро.
— Ты что, с ума сошёл? — рявкнул «Север». — Это подстава! Я таких денег в глаза не видел!
Муха не моргнул.
— Знаю. Ты их не видел. Ты их снимал. Через доверенное лицо в Москве. Вон, кстати, подпись твоя — сверена по экспертизе.
Тишина стала вязкой, как деготь. Кто-то хрипло кашлянул, кто-то отодвинул стул.
— Дальше, — продолжил Муха, уже уверенно, с нажимом. — Дом под Тверью. Двухэтажный, с баней, гаражом и земельным участком. Записан на какого-то Ивана Серова. Только вот кадастровый паспорт оформлен через твоего бывшего водилу. А это — его признание. — Он бросил на стол ещё один листок. — Написал добровольно.
«Север» побледнел. Губы сжались, взгляд метнулся к «Токарю», потом к «Черноморцу», но поддержки не последовало. Все молчали, как будто ждали, когда гробовая доска окончательно захлопнется.
— Ты сам знаешь, — продолжил Муха спокойно, — что вору в законе нельзя иметь ни имущества, ни счетов, ни бизнеса. А у тебя — всё по полной программе. Крыса. И хуже того — крыса в шапке вора.
«Север» рванулся из-за стола, но «Коротышка» и «Кусок» одновременно поднялись, встали между ним и Мухой. «Токарь» поднял ладонь, не повышая голоса, но в нём чувствовался металл.
— Сядь, — сказал он. — Сядь, «Север». Если правда хоть наполовину совпадает, ты уже не имеешь права не только говорить, но и дышать.
Муха достал свой последний козырь — ту самую флешку, что передал ему Художник.
— И напоследок, — сказал он, глядя прямо на Токаря. — Вот видеозапись, снятая три месяца назад. На ней твой человек встречается с представителем «Ковчега». Они договариваются о передаче сведений и местонахождении людей, за которыми шла охота. «Ковчегу» поступил заказ на устранение одного из наших, и твой подельник продал его без колебаний. Я не зря копал. Пока мы хоронили братву, он торговал нашими именами.
Экран загорелся голубоватым светом. В комнате стало тихо, будто воздух сгустился от напряжения. На записи — знакомый голос, низкий, прокуренный, с хрипотцой. Голос «Севера». Тот принимал конверт, пересчитывал деньги и, не глядя в камеру, произносил:
— Передай Лоскуту, что за достоверность информации я отвечаю.
Когда изображение погасло, наступила мёртвая тишина. Никто не шелохнулся. Только «Токарь» медленно откинулся на спинку стула, потер ладонью подбородок и негромко, устало сказал:
— «Север», ты всё слышал. Тебе есть что сказать?
Тот сидел, будто оглушённый. Лицо осунулось, глаза стеклянные, губы дрожали.
— Братцы… это ошибка, — прохрипел он. — Меня подставили. Муха всё это подстроил.
Но никто не шелохнулся. Муха стоял неподвижно, как из гранита высеченный, и молчал. В воздухе чувствовалась холодная тень приговора.
— Всё, — сказал «Токарь». Тихо, но в этих словах было больше стали, чем в любой пуле. — Сход решил. «Север» больше не вор. С этого дня — гад. У кого есть возражения?
Ответом стало гробовое молчание. Даже те, кто раньше мог заступиться, теперь опустили глаза.
— «Север», — продолжил Токарь, — покинь помещение. Тебе нет больше веры. С нами за одним столом тебе больше никогда не сидеть.
«Север» нехотя поднялся. Посмотрел на каждого — долгим, выжженным взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, и направился к двери. Но уже у выхода остановился, услышав голос Токаря:
— «Север». Ты сам знаешь, что делать. Такое не прощается. Есть последнее желание?
— Горите вы все в аду, — сказал он глухо и вышел в соседнюю комнату под конвоем двоих бойцов.
Никто не обернулся. Только где-то в глубине помещения скрипнула дверь, и снова воцарилась звенящая тишина.
— «Кусок», — произнёс Токарь после короткой паузы, — займёшь его место.
«Кусок» поднялся, медленно прошёл к столу и сел на освободившееся кресло. «Токарь» повернулся к «Черноморцу», и в его взгляде уже читался следующий приговор.
— Ну а теперь с тобой, Николай. — Голос стал ледяным. — Что можешь сказать насчёт второй предъявы? Про то, что ты нас всех вертел?
«Черноморец» сжал кулаки, глядя прямо в глаза «Токарю».
— «Токарь», — произнёс он глухо. — Мы с тобой не первый год знакомы. Клянусь, это наговор. Пусть Муха докажет. А не кидает сюда липу от какого-то дохлого китайца.
Все как по команде перевели взгляд на Мухина. Тот всё так же стоял у телевизора, неподвижный, будто его просто поставили на паузу. Не говоря ни слова, он вставил флешку в бокс. На экране вспыхнуло новое видео.
Качающееся изображение, приглушённые голоса. Камера — явно спрятанная, возможно, в кармане. На записи — «Черноморец» и Ли, тот самый китаец, которого нашли мёртвым. «Черноморец» говорил уверенно, почти нагло, его лицо отражало самоуверенность и презрение:
— Времена воров прошли, понял? Сейчас другие правила. Надо думать о себе, а не о братстве.
Ли спросил тихо, не боится ли он, что воры узнают.
— Да вертел я их всех на одном месте, — отрезал «Черноморец».
Когда запись закончилась, в комнате будто стало холоднее. Все взгляды повернулись к «Черноморцу». Он сидел, не поднимая головы, глядя в пол. Молчал. И это молчание стоило ему дороже любых слов.
Повисла тяжёлая тишина, в которой было слышно, как кто-то тихо крутит кольцо на пальце, а кто-то — глотает слюну. Никто не решался первым нарушить эту вязкую паузу. Только Муха, стоявший у телевизора, достал флешку, аккуратно положил её на стол и сказал спокойно, без нажима, но так, что мороз по коже пошёл:
— Теперь вопросов нет? «Черноморец» крыса.
Токарь не ответил сразу. Смотрел на экран, где ещё мигала синяя надпись «воспроизведение завершено». Потом поднял глаза на «Черноморца».
— Николай… — начал он глухо. — Молчание — тоже ответ.
«Черноморец» попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он видел по лицам — тут уже не оправдаться. Каждый из сидевших знал, чем заканчиваются такие разговоры. Особенно когда запись показала всё, без купюр.
— «Токарь», — хрипло выдавил он, — я не для того жизнь на зоне положил, чтобы какой-то китайский барыга меня втоптал! Это подстава! Я…
— Хватит, — оборвал «Токарь», ударив ладонью по столу. Гулкий звук раскатился по комнате, как выстрел. — Сколько можно слушать эту муть? Видео есть. Свидетель был. И слова твои никто не забудет.
«Кусок» посмотрел на «Черноморца» с какой-то жалостью — почти человеческой. Но не вмешался. Воровской сход не прощает слабости.
— Ты всё сказал, Николай? — спросил «Токарь» холодно.
— Я никого не продавал, — тихо выдавил тот. — Просто хотел выжить. А вы все думаете, что стоите выше смерти.
«Токарь» медленно встал.
— Мы — стоим выше предательства.
Муха отступил к стене, давая место бойцам. Двое из охраны подошли к «Черноморцу». Тот не сопротивлялся — только поднялся, провёл ладонью по лицу и усмехнулся криво, будто уже знал конец.
— Не тяните, — сказал он. — Всё равно же убьете.
— Мы не убиваем в доме, — спокойно ответил «Токарь». — Ты уйдёшь сам. Как «Север».
«Черноморец» молча кивнул. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не страх, а усталость. Он пошёл к двери. Тяжело, медленно, будто нёс за спиной мешок грехов.
Когда дверь за ним закрылась, «Токарь» повернулся к остальным:
— Сход окончен. Все всё поняли. Предателей среди нас больше нет.
Муха не спешил садиться. Он наклонился к Токарю, и в комнате повисло новое напряжение, то самое, когда вроде всё сказано — а потом появляется фраза, которая снова ставит всё с ног на голову.
— У нас есть ещё одно не решённое дело, — сказал он негромко, но так, что у всех в груди будто скрипнуло. — Я говорю о Школьнике.
«Токарь» приподнял брови. Его взгляд стал настороженным, будто лезвие ножа.
— А что о нём говорить? — спросил он, откинувшись на спинку стула. — Его объявили гадом. Или ты хочешь сказать, у тебя и по нему есть железо?
— Есть, — ответил Муха и достал ещё одну флешку. — И это не слова. Это — факты.
Он вставил носитель в приёмник, и экран ожил. В комнате вновь стало темно, лица подсветил холодный свет монитора. Сначала — тихий шум ветра, потом картинка: заброшенная промзона, ангар, ночное небо с отсветом пожара где-то вдали. Камера снимала с крыши здания, судя по углу.
Все, кто был в зале, наклонились ближе.
На экране — «Головня» и Школьник. Их машины подъезжают к ангару. «Головня» выходит первым, за ним — охрана. Камера дергается, звук нарастает — автоматные очереди, рваные вспышки. В Школьника открывают огонь почти в упор, он падает за бетонный блок, отвечает точными, отрывистыми выстрелами.
— Смотрите сюда, — тихо сказал Муха. — Вот тот самый момент, где его обвиняли.
Видеоряд пошёл дальше. С камеры видно, как из-за склада в сторону машины «Головни» летит снаряд — чёрный след, вспышка, потом взрыв. Машину рвёт, как консервную банку. Школьник в этот момент — метрах в двадцати, рядом с ангаром. Камера чётко фиксирует его положение.
— Вот вам и убийца, — бросил Муха. — Он в этот момент даже не мог знать, что там творится с «Головней».
На экране началась жесть: из ангара выбегают вооружённые бойцы, бой идёт плотный, с гранатами, с короткими перекатами. Школьник — как загнанный зверь, но бьётся до последнего. Один за другим падают бойцы «Ковчега» — не меньше двадцати человек. Сухо, точно, без паники. Кровь, вспышки, гильзы летят, как искры из кузницы.
Муха остановил запись.
— Всё видно. Школьник никого из своих не тронул. Наоборот — вытянул бой и вышел живым, оставив за собой груду трупов. Его оклеветали. Кто? Лоскут - куратор «Ковчега». Но он не гад, это точно.
«Токарь» сидел, не моргая, словно переваривал увиденное. Потом перевёл взгляд на остальных.
— Ну что, братва, у кого есть слово против?
Повисла тишина. Никто не шевелился. Лица — серьёзные, без лишних эмоций. Даже «Кусок», обычно молчаливый, хрипло добавил:
— Я слышал про тот бой. Там мусоров полегло больше, чем в любой спецоперации.
«Токарь» кивнул.
— Я тоже это слышал. — Он постучал пальцами по столу. — Школьник не первый день с нами. Валил мусоров, когда другие под лавкой прятались. За своих стоял насмерть.
Кто-то с другого конца стола добавил:
— Школьник свой. И если кто-то решит иначе — пусть сам в глаза ему скажет.
Муха кивнул, глядя прямо на «Токаря».
— Я потому и поднял этот вопрос. Пусть всё будет по понятиям.
«Токарь» встал. Его голос прозвучал жёстко, но уверенно, как приговор — только на этот раз справедливый:
— Решением схода: Школьник очищен от всех предъяв. Объявить его своим. За храбрость и за то, что держал удар, когда другие бежали.
Собравшиеся молча кивнули. Кто-то перекрестился, кто-то сжал кулак, будто внутренне ставя печать под этим решением.
«Токарь» добавил, уже тише, но так, что каждый услышал:
— А тем, кто его гадом назвал — не мешает задуматься, кто настоящий враг. Не всегда менты носят погоны. Иногда они сидят рядом за столом.
Муха медленно выключил экран. Свет в комнате вернулся, и лица снова ожили. Но на каждом читалось одно: теперь Школьник — не просто реабилитирован. Теперь он стал легендой.
— Это только верхушка айсберга. Есть ещё записи. «Ковчег» копал глубже, чем мы думали, - сказал Мухин.
«Токарь» посмотрел на него с интересом, но в глазах уже плескалась усталость старого зверя, пережившего слишком много охот.
— Значит, — произнёс он тихо, — продолжаем копать. До тех пор, пока не выкопаем всех.
Он кивнул бойцам. Из соседней комнаты донеслось два глухих хлопка — короткие, как поставленная точка.
Муха перевёл взгляд на дверь и сказал негромко, будто самому себе:
— Двое минус. Но кто следующий — решит не сход, а улица.
В комнате снова стало тихо. Только пепел с сигареты «Токаря» осыпался на стол.
Муха закрыл папку, спрятал флешку обратно в карман и впервые за вечер позволил себе вдохнуть свободно.
И эта ночь была только началом.

«ЧИСТ ПЕРЕД БРАТВОЙ»

Я был дома, как и обещал Мухе. Когда они с Художником ввалились на порог, оба выглядели победителями — не от праздника, а от того спокойного знания, что ход сделан и ставка сыграна.
— Всё решено, Федя, — Муха прошёл в комнату без стука и плюхнулся на диван так, будто откинул с себя тяжесть целой жизни. — Ты чист перед братвой, как белый лист.
Я вскинул голову:
— Как это может быть? Решение схода ведь не отменяется.
— Решения остаются решениями, — сказал он ровно. — Но бывают исключения. Редкие, как твой. Когда те, кто вершил сход, сами оказываются крысами и ради своих тёмных дел объявляют гадом честного человека.
— «Черноморец» крыса? — спросил я, хотя сердце сразу дернулось по-другому.
— И не только он, — ответил Муха. — Я «Севера» прижал по уму. Если бы хоть один из троих был в порядке — можно было бы спорить. А так… «Север» гад, потому что сливал инфу «Ковчегу» о наших движениях.
Новость ударила по мне, как холодный плеск. Я вынул воздух зубами:
— За такое не то, что по ушам — за такое и убивать мало.
— Что «Токарь» и сделал, — спокойно сказал Муха. — Оба мертвы. Сход счёл их крысами. Тебя оправдали перед братвой.
Я выдохнул, и в этом выдохе было и облегчение, и тревога:
— Наконец-то… можно хотя бы выйти на улицу.
Муха только хмыкнул:
— Перед братвой — да, чист. А перед мусорами — нет. Напоминаю: ты в международном розыске.
Он потянулся, вытащил сигарету, прикурил и продолжил, будто объяснял ход шахматной партии:
— Формально ты убийца. Хоть и защищался. Те, кто на тебя тогда полез, были без жетонов, в чёрных бушлатах, стреляли первыми. Закон двусмыслен. Убил нападавшего — сядешь. Ненадолго, но сядешь. А ты двадцать человек положил. И твоя рожа на всех камерах.
Художник, всё это время молчавший, наконец вмешался:
— Тогда в игру вхожу я. Прозвище у меня не для красоты.
Он выудил из внутреннего кармана аккуратную папку и швырнул её на стол. Лист бумаги шуршал, как предвестник похода: паспорта, права, бумаги на другие имена.
— Придётся переиграть образ: парик, очки, усы, тихий голос профессора. Иначе — привет СИЗО и «не жди меня, мама, хорошего сына», — сказал он с отголоском старого шансона.
Я усмехнулся и принял папку:
— Разберусь. Пока из Москвы уезжать не планирую.
Муха повернулся ко мне и в его взгляде была стальная решимость:
— Ты не поедешь на коронацию? Она будет в Хабаровске.
— Почему не в Москве? — спросил я, хотя понимал, что это риторика. — Вся братва тут.
— Не нам решать, где удобнее, — ответил он. — Самая весомая коронация — на зоне. Там вес другой и максимальное уважение. На воле — только когда иначе никак нельзя.
Я почувствовал, как внутри поднимается то старое сочетание гордости и верности, которое никогда не уходило:
— Я пойду, куда скажешь. Хоть пешком по тайге. Но буду рядом с тобой.
— И я тоже, — тихо сказал Художник, улыбнувшись краешком губ.
Муха встал, подошёл, протянул руку:
— Спасибо, братья. За веру. За плечо.
Мы пожали друг другу руки крепко, по-мужски, без лишних слов. Это была подпись на новой странице нашей жизни.
Наутро Москва будто выдохнула: мелкий снег с дождем, делил небо на серые ломтики, город казался уставшим и ободранным. Я стоял у окна, смотрел вниз на двор, где вялый дворник убирал лопатой снег. Вокруг было привычно, внутри — тревожно: воздух пах переменой. Но какой, пока не известно.
Муха сидел за столом и листал старую записную книжку, делая короткие пометки. Художник перебирал документы, проверял сумку. Его руки двигались с привычной точностью.
— Выезжаем завтра ночью, — сказал Муха, не отрываясь от листа. — Днём — много глаз.
— На столько все серьёзно? — спросил я, понимая, что вопрос лишний.
— После того как «Ковчег» потерял двух своих, бывших наших — началась чистка. Но расслабляться нельзя: у них длинные руки.
Художник усмехнулся:
— Они могут достать и с другой стороны Урала, если почувствуют угрозу.
— Значит, тише воды, ниже травы, — подытожил Муха. — На коронации будут старики, авторитеты с Востока, несколько из Смоленска и Рязани. Всё должно пройти чисто и безупречно.
В голосе слышалась сталь, та самая, что не ржавеет от времени. Я подошёл к столу, взял сигарету и закурил, смотря на витрину улицы:
— Значит снова дорога. Я только привык к кровати без пружин и кухне без тараканов. Но дорога будет долгой.
— Потому и не летим, чтобы не засветиться, — сказал Художник. — Едем своим ходом.
— И скучать не придётся, — добавил я, представляя километры асфальта в ночи.
Муха достал конверт с адресами:
— Вот явки и номера. Если что пойдёт не так — действуй по ним.
— Как будто не знаешь, что у нас всегда всё идёт не так, — усмехнулся я.
Муха впервые за утро улыбнулся по-настоящему:
— Поэтому ты и едешь со мной. Ты поразительно живуч и опасен. Я видел твой бой в ангаре с «Ковчегом». Как ты это делаешь?
— Меня хорошо учили, — сказал я. — Там, в Китае, меня слепили из боли и тренировок. Кириллыч сделал из меня машину для выживания и зарабатывания денег.
Ночь перед выездом была напряжённой. Город спал, а мне не спалось: в очках и с фальшивыми усами я выглядел академиком, сбежавшим с лекций и назойливых учеников. Художник гоготал, поправляя мне парик.
— Тебе бы в кино, — говорил он. — Образ интеллигента у тебя — золото.
— Только вместо мела у меня «Глок», — поправил я, закрепляя усы.
Мы тронулись в три ночи. Пустые трассы тянулись чёрной лентой, редкие фонари светили в лобовое стекло. Муха молчал, уставившись на дорогу, Художник тихо насвистывал старую мелодию. За обочиной клубился туман, словно море.
К утру мы уже были далеко за Москвой. Машина мчала на восток, туда, где запах тайги иной и где Муху должны были посвятить в воры в законе — не по бумажке, а по сути. И там нас ждали. Кто-то с хлебом и солью, а может кто-то и с прицелом.
Город Владимир встретил нас хмуро и влажно, будто сам не рад гостям. Серое небо нависло над дорогой, асфальт блестел после недавнего снега, и даже вывески у придорожных кафе казались выцветшими от тоски. Мы свернули к маленькой забегаловке на окраине — перекусить, размять ноги и передохнуть перед дорогой дальше.
Внутри было тепло и пахло жареным мясом, дешёвым кофе и сигаретным дымом. За угловым столиком сидели трое местных — крепкие мужики лет по тридцать с хвостиком. По виду — не первые на районе: короткие стрижки, цепи на шеях, руки в наколках. Они переглядывались, о чём-то шептались и, как только мы вошли, сразу уставились.
Мы заняли стол у окна. Художник заказал еду, Муха, как обычно, молчал и смотрел в стекло — будто за ним был не Владимир, а весь наш путь дальше, куда вела эта дорога.
Первым не выдержал один из местных — с квадратной челюстью и бегающими глазами:
— Эй, мужики… А вы кто такие? Новые лица у нас. Это ваш джип у кафе стоит?
Я чуть наклонился, чтобы разглядеть его поверх Мухина, который загораживал мне обзор.
— Наша машина, — ответил спокойно. — А что ты хотел, уважаемый?
Я специально выделил последнее слово, чтобы тот понял, что с ним сейчас не шпана за соседним двором разговаривает.
— Да я смотрю, что вы не местные, — протянул он, криво усмехнувшись. — А у нас тут порядок такой: кто проездом — платит и едет дальше.
— Пошел к чёрту, — сказал я без лишней эмоции.
Воздух в кафе стал вязким, как перед грозой.
Первый вскочил из-за стола, стул грохнул о пол. Остальные двое остались чуть позади, выжидая.
— Это кого ты послал, урод?! — рявкнул громила, срываясь на крик.
Он рванул вперёд, широким шагом, сметая стулья на пути. Замахнулся, вложившись в правый боковой, но я уже видел этот удар, как на замедленной съёмке. Полшага назад, лёгкий наклон — кулак прошёл мимо щеки, и я, чуть подсев, врезал ему в солнечное сплетение.
Громила сложился пополам, будто его выключили, и полетел на пол, сшибая столы и чашки. Грохот прокатился по залу.
Второй вытащил из-за кармана нож-бабочку, щёлкнул, покрутил для красоты — явно из тех, кто любит понты больше, чем дело. Третий, не мудрствуя, схватил стул, перевернул его и ударом ноги обломил ножку, превращая в дубинку.
Муха даже не повернулся. Сидел спиной к драке, пил кофе из бумажного стаканчика и жевал бутерброд, будто всё это его не касается. Художник, напротив, застыл, но в глазах у него блеснуло понимание — всё идёт, как обычно.
Второй прыгнул на меня. Я парировал руку с ножом, ударил коленом в живот, крутанул корпусом и сжал запястье. Нож вывернулся, упал. Удар локтем по скуле — и тот рухнул рядом с первым. Третий замахнулся ножкой стула, но я шагнул вперёд и врезал кулаком в грудь. От удара боец отлетел назад и лежа на спине, притих.
Тишина вернулась быстро, как будто ничего не было. Только стон и запах кофе, разлитого по полу.
Я поднял нож, прижал руку одного из них к столу — чисто, без лишней злости, просто чтобы запомнил, с кем сцепился. Уже собирался вогнать лезвие в его кисть, как услышал спокойный голос Мухи:
— Хватит, Школьник. Успокойся.
Я замер.
И тут тот, чью руку я держал, заикаясь, выдавил:
— Ш… Школь… Школьник?! Тот самый?..
Я усмехнулся.
— Ага. Сюрприз.
Владимирские братки остолбенели. Секунда молчания — и все трое встали на колени. Ну, не прям встали — скорее, поднялись с пола и так и остались стоять, не смея поднять взгляд.
— Мы не знали… — прохрипел один, едва дыша. — Прости.
Муха обернулся, посмотрел на них с холодной усмешкой:
— Поднимитесь. Хорошее у вас гостеприимство. Под кем ходите?
— Под «Черчиллем», — ответил один, не глядя на него, но не сводя с меня глаз.
— А смотрящий кто на Владимирском Централе? — спросил Муха.
— Умид старший. Но его недавно по этапу отправили. Теперь «Черчилль» рулит.
Муха кивнул, и всё. Ни угроз, ни упрёков — просто взгляд, от которого любому стало бы не по себе.
Мы вышли из кафе. За спиной остались разбитые стулья, растерянные лица и запах дешёвого кофе. Снег снова начал идти, вперемешку с дождем.
На парковке я оглянулся — мимо проехала серая «девятка». Вроде ничего особенного, но внутренне я почувствовал — за нами уже кто-то идёт. Тянется след. Может просто паранойя?
Муха только провернул ключ — мотор взревел, будто тоже понял, что нам бы сейчас не помешало уехать подальше и побыстрее. Художник молчал, сжимая зубами сигарету, дым ложился в салоне тонкими, нервными линиями. А я косился в зеркало — туда, где за спиной оставался Владимир, недавняя попытка «встретить нас по понятиям» и холодный привкус, что тяжёлые дни ещё даже не начинались.
Мы двинулись дальше, на Восток. День — новый, ставки — выше, лица — незнакомее. И всё это — под одной простой меткой: теперь я чист перед братвой. Даже во Владимире знали, кто такой Школьник, и это, знаешь ли, добавляло и веса, и лишних проблем.
Но реальность, как всегда, решила придушить нас по-быстрому.
Сирена взвыла так резко, что у меня сердце ухнуло вниз. Две машины ДПС выскочили из-за поворота, как охотничьи собаки, и поджали нас к обочине без единого вопроса. Двери хлопнули — из них посыпались четыре ствола Макаровых, направленные ровно на нас.
Муха с Художником на передних сиденьях синхронно подняли руки — будто репетировали этот цирк заранее. Их выволокли грубо: носками по земле, мордами в капот, щёлкнули наручники — звонко, без сантиментов.
Потом очередь и до меня добралась. Пистолет уперся в ребро — холодный, как змея. Меня развернули, впечатали лицом в бок тачки.
— Не сопротивляемся, парни… недоразумение какое-то, — пробурчал Муха, но говорил он это явно мне, а не клоунам с погонами. — Товарищи милиционеры, вы точно не ошиблись? Может, не тех задержали?
— Заткнись. Пошёл в машину, — приказал прапорщик. Голос у него был сухой и довольный, как у человека, который давно мечтал хоть кого-то поставить на колени.
— Мы не сопротивляемся и неповиновения не оказываем… — снова повторил Муха, но повторил это нам. Так, на всякий случай. Чтобы мы не вздумали дернуться и всё не испортили.
Муху и Художника раскидали по разным служебным машинам, двери захлопнули — и обе “ласточки” синхронно перевалились с места. Уехали в сторону Владимира, забирая двух моих корешей в неизвестность.
Меня оставили под присмотром двух ментов. Я стоял спокойно — Муха сказал, значит так и надо. Спорить сейчас было бы глупее некуда.
Минуты через две подъехал ещё один экипаж. На этот раз — с другой стороны дороги, будто специально для меня. Наручники мне не защёлкивали, но под локоть взяли крепко — и без лишних разговоров запихнули в салон.
Так я впервые в жизни оказался в городе Владимир — не как гость, не проездом, а как тот самый пассажир, которого ведут туда, где пахнет потом, старой краской и чужими судьбами.
И да… путь мой закончился там, куда менты мечтают отправить половину мужиков с Востока — во Владимирский Централ.
Впечатления, скажу честно, были самые незабываемые, особенно в тот момент, когда эксперт-криминалист взял у меня отпечатки. Он работал тихо, сосредоточенно, как часовщик, — чернила, карточка, протёр, опять приложил. Я сидел спокойно, уже понимая, что игра пошла по чужим правилам, и только ждал, что там они у себя в подвале накопают.
Прошёл час. Тягучий, мутный, как кисель. Дежурка гудела — телефоны, переговоры, запах старого линолеума и пережжённого чая. И тут дверь хлопнула так, будто в неё с ноги зарядили.
Эксперт вылетел наружу красный, как рак на пару, глаза круглые, будто он только что собственными руками откопал инопланетянина. В руках держал распечатку, и размахивал ей так, как будто это было постановление о конце света.
— Есть! — прорычал он куда-то в сторону дежурного. — Это он… это точно он!
Дежурный только матом выдохнул. И всё — словно взрывная волна прошла по отделу:
двери скрипнули, стулья отъехали, телефоны запищали, кто-то побежал, кто-то заорал. За пять минут весь райотдел стоял на ушах. Такое ощущение, будто я — не Школьник, а минимум Пабло Эскобар, которого все эти годы искали в сугробах под Владимиром.
Через десять минут подъехали большие начальники — важные лица, пузатые кители, блестящие ботинки, как совесть у прокурора на пенсии. За ними — чины помельче. Потом представители прокуратуры. Потом ещё кто-то, у кого на погонах было звёзд больше, чем на кремлёвской ёлке.
А дальше — кульминация цирка.
Неизвестно откуда налетели журналисты. Человек десять, с камерами, микрофонами, с глазами, полными голода — не человеческого, а информационного. Они оккупировали отдел, влезли в каждый угол: ставили камеры на подоконники, на шкафы, на головы друг другу. Снимали всё — как менты бегают, как начальники ругаются, как телефоны разрываются. У кого-то даже брали интервью, включив в процесс случайных оперов, которые вообще не понимали, что происходит.
Один даже пытался подсунуть микрофон ко мне, пока меня вели по коридору. Я ему так посмотрел в глаза, что у него микрофон сам лёг в сторону, как воспитанная собака.
И вся эта суета — из-за того, что я Школьник.
Вот тогда я и понял: сегодня день будет длинным. А ночи, возможно, вообще не будет.

 «ЦЕНА ПОКРОВИТЕЛЯ»

Кириллыч даже слушать не стал — сразу рубанул по Лоскуту, как по провинившемуся прапорщику:
— Я не хочу ничего слышать, Леонид Максимыч. Где Ваш хвалёный прагматизм? Где Ваш шахматный ум?
Лоскут, как с гуся вода, только кивнул и спокойно ответил:
— Ситуация была нестандартная, и мы её решаем.
— Нестандартная? — Кириллыч резко поднялся, и стул отъехал так, будто испугался хозяина. — Не только Муха со Школьником ушли у вас из-под носа, так они ещё спокойно добрались до Питера. А один, даже на самолёте. И что дальше? Они выходят на Кладовую, убивают «Граната» вместе с его командой, забирают трёх своих и всё это — на нашем КАМАЗе. Это Вы называете «решаем»?
— Да не берите Вы так близко к сердцу. Ничего сверхъестественного, — Лоскут даже усмехнулся. — Ну отбили с боем тела — бывает. Зато теперь ясно: Муха и Школьник действуют вместе.
— А мне их «вместе» куда девать? — взорвался Кириллыч. — Мухин мне нужен в Хабаровске. Он часть моего плана, а не вашего бардака.
— Так для чего такие сложности? — Лоскут откинулся в кресле. — Мухина можно убрать в любой момент. Скажите — и мои люди всё сделают чисто.
Кириллыч резко сбросил тон, но от этого стало только опаснее:
— Когда я нанимал Вас, Леонид Максимыч, и когда вкладывал огромные деньги в «Ковчег», я просил ровно об одном — не лезть в мои дела. Почему Вы этого не выполняете? Я сам решу, когда Мухин умрёт. И мой подопечный тоже. Кстати, где они сейчас? Вы хоть понимаете, что творилось после похорон?
Лоскут указал на кресло:
— Присядьте, Матвей Кириллыч. В ногах правды нет.
Тот нехотя сел. И лишь тогда Лоскут продолжил, чётко и холодно:
— Информация у меня есть. На следующий день после похорон прошёл воровской сход. Решили полностью обелить имя вашего Школьника — его ошибочно назвали гадом. Зато двое моих информаторов — Шарик и Север — скорее всего ушли в туман навсегда. Из дома они не вышли, по крайней мере на своих ногах.
Кириллыч не перебивал. Смотрел в упор, не моргая. И когда заговорил, Лоскут невольно повёл плечом — от голоса мороз поднимался:
— Решение схода не отменяют. Но если только, сход собирали ради корысти, чтобы утопить честного фраера… а сами при этом крысы… Знаешь, что это значит?
— И что же? — Лоскут приподнял бровь, будто это был шахматный ход.
— У вас крот. Или кто-то не подчистил хвосты. Просто так такие решения не принимают — значит были железобетонные основания. Скорее всего — видеозаписи. Когда Школьник в ангаре на Ваське положил ваших людей, туда первыми прибежали местные опера? Они не могли поделиться материалами с уважаемыми бандитами?
— Проверим, Матвей Кириллыч, — Лоскут уже записывал. — Там было трое: опер, следак и криминалист. Пройдёмся по ним ещё раз.
— Поздно. Что сделано — то сделано. Вы с вашим «Ковчегом» крупно опростоволосились. Школьника оправдали. Где они сейчас? Нашли их наконец?
— После того, как он ушёл с кладбища вместе с Мухиным, данных не было.
Кириллыч прищурился:
— Сдаёте позиции, Леонид Максимович. Чтобы в Москве Вы не нашли человека? Непохоже на вас.
Лоскут уже открыл рот, но телефон его опередил. Он взглянул на экран, извинился и взял трубку. Молчал долго, задавал вопросы, ждал. Потом отключил.
Лицо у него побелело — как лист.
— Ну? — Кириллыч подался вперёд, глаза горели. — Что там? Вы чего так побледнели?
— Школьника задержали во Владимире. Везут во Владимирский централ. Свежак — сейчас по всем телеканалам идёт трансляция.
Кириллыч резко ударил ладонью по столу:
— Немедленно добейтесь его освобождения.
— Это будет непросто, — ровно ответил Лоскут. — Там журналисты, да и Школьник после нашей заварушки — в международном розыске.
— Эту заварушку устроили Вы. И Вам её расхлёбывать. Если его задержали во Владимире… — Кириллыч замолчал, обдумывая, — значит они с Мухой шли в сторону Хабаровска. Не рискнули лететь, поехали на машине.
— Вероятнее всего, — кивнул Лоскут.
— Тогда слушайте приказ. Надо вытащить обоих — и Школьника, и Мухина.
Лоскут попытался возразить, но Кириллыч пресёк одним жестом:
— Даже не начинайте. У вас неделя. Через семь дней я жду результат.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись.
Лоскут долго сидел, уставившись в одну точку. В голове шумело, как будто только что над ухом пролетел поезд. Предстояло задействовать всё: связи, ресурсы, людей, старые долги. Но сперва — адвокат. Срочно отправить его во Владимирский централ, чтобы прощупал почву, поговорил со Школьником и Мухиным, выстроил линию защиты.
А сам Лоскут только начал мысленно расставлять фигуры на новой доске. Партия обещала быть жестокой — и ставкой в ней были две жизни.
Лоскут ещё какое-то время сидел, не слыша тишины, — мысли шуршали в голове, как крысы в пустом подвале. Он медленно потер виски, пытаясь собраться, но вместо этого всё глубже уходил в вязкую трясину собственных размышлений.
Кулинар… Матвей Кириллыч… человек, который когда-то появился будто из ниоткуда и так же бесцеремонно размахивал своими миллионами, словно это не деньги, а конфетная мишура. Лоскут помнил начало «Ковчега»: тогда было не до проверки биографий. Тогда всё горело — сроки, люди, задачи, и любая лишняя минута стоила провала. Он строил систему. Он собирал структуру по крупицам. Он создавал машину, которая могла работать без сбоев.
А Кулинар просто пришёл и вложился. Щедро, без колебаний, почти с улыбкой. На ранней стадии это выглядело подарком судьбы. Поддержка, уверенность, необъяснимый азарт. Сейчас — выглядело чем угодно, кроме подарка.
Лоскут прокрутил все события последних месяцев. Каждый провал — не без участия этого странного спонсора. Каждый всплеск хаоса — будто возникал рядом с его решением. Его «подопечный», его планы мести, его приказы и постоянные попытки командовать. И чем дальше, тем отчётливее проступала суть: Кулинар не партнёр. Он заноза. Он лишний командир в армии, где должен быть один голос.
Но устранять? Так, с бухты-барахты? Лоскут тихо усмехнулся: ну уж нет. С таким типом лучше не лезть в лобовую.
Кулинар — это не тот, кого можно подвинуть плечом. Он мог быть кем угодно, и вот это Лоскуту не нравилось больше всего.
Кто он? Откуда взялся? Откуда такие деньги? Почему появился именно тогда, когда «Ковчег» только поднимался на ноги? Кто стоял за ним?
Раньше Лоскут не задавал этих вопросов. Глупость, конечно. Но тогда важно было другое — построить механизм. А теперь механизм был построен, и лишние рычаги надо вырывать.
Он прокручивал картинки в голове, одну за другой. Варианты действий. Риски. Возможные исходы. И в какой-то момент, будто щёлкнул выключатель, он остановился и чётко сформулировал сам себе мысль, которая давно зрела, но не имела смелости родиться:
Кулинара нужно пробить. Досконально. Под корень.
Прежде чем решать, жить ему или умереть, — надо понять, на какого зверя охотишься. А то, не ровен час, подойдёшь слишком близко — и окажешься у него в пасти.
Надо узнать всё: связи, прошлое, деньги, схемы, тайные интересы. Надо собрать досье, от которого у самого Матвея Кириллыча кровь застынет. И только тогда принимать решение: оставлять его как кошелёк или списывать в утиль.
При этом, как назло, не было времени отодвигать текущие дела.
Школьник сидит во Владимире. Муха — тоже. На это брошены камеры, журналисты, целая страна жжёт эфиры.
Их вызволение — первоочередная задача.
Именно из-за них этот псих-Кулинар уже дышит ему в спину.
Значит, придётся тянуть две линии одновременно. Работать на освобождение. И параллельно спокойно, тихо и профессионально копать под Матвея Кириллыча. Каждый его шаг. Каждый звонок. Каждую тень, что проскользнёт рядом.

ГЛАВА № 15 «ВЛАДИМИРСКИЙ ЦЕНТРАЛ, ВЕТЕР СЕВЕРНЫЙ»

Ни с Мухиным, ни с Художником я до этого ни разу не пересекался. Такое ощущение, что их специально держали подальше от меня — или, наоборот, меня от них. Меня доставили в суд быстро и по-деловому, будто я очередная папка в стопке дел. Судья, чуть запинаясь, огласила постановление о моём задержании по статье 91 УПК РФ, часть вторая. Прозвучало это так, словно у них на меня ничего нет, просто тянут время до прибытия следователей из Москвы. Районный суд стоял прямо на территории Владимирского централа. Удобно, конечно, только я никак не мог понять: тюрьма — это одно, а СИЗО — совсем другое. Мне полагалось сидеть в изоляторе, а не в легендарной тюрьме, про которую песни поют. Возможно, именно из-за этой путаницы меня и не свели с Мухой и Художником.
В итоге я оказался именно там — в самой знаменитой тюрьме России. Наручники с меня не снимали с момента задержания ДПС на трассе, и руки уже ныли так, будто их зажало между дверей вагона. Судя по взглядам конвойных, облегчения мне никто не собирался дарить.
Меня вели по коридорам, петляющим, как кишки старого завода, затем загнали в помещение с запахом свежего кофе — настолько резким, что я даже взбодрился. Поставили лицом к стене. Конвоир стукнул в дверь и отрапортовал, что доставили заключённого. Получив разрешение, меня завели внутрь.
Первое, что я увидел, — это награды. Грамоты, медали, кубки, целая стена тщеславия. Казалось, что в этом кабинете собраны все заслуги сотрудников централа, начиная с Екатерины Второй. И кто-то поставлен сторожем над этим золотым кладбищем.
— Присаживайтесь, — сказал мужчина в форме с полковничьими погонами. Сесть было ещё тем приключением: наручники за спиной, стул со спинкой… тут акробат нужен, а не задержанный.
— Ершов Сергей Петрович, полковник ФСИН, начальник тюрьмы, — представился он. Я кивнул, не распаляясь. Ершов намекнул конвоиру удалиться, и мы остались вдвоём.
— Ты, наверное, гадаешь, почему тебя привезли в тюрьму, а не в СИЗО? — спросил он с прищуром. Я снова ограничился кивком, и он продолжил. — Смотри внимательно на все эти награды. «Они все принадлежат мне».
Я не показал ни тени реакции, но мысленно, конечно, удивился. Головой повёл, взгляд пробежал по кубкам. Один из них — пояс чемпиона мира по боям без правил — задержал мой интерес. Ершов это заметил.
— Вот, что и требовалось доказать, — сказал он с лёгкой победой в голосе. — Из всех наград тебя зацепил чемпионский пояс.
— Доказать, что и кому? — не выдержал я.
— Хочу понять, соответствуешь ли ты тем историям, что ходят о тебе, — сказал он.
— Ну и что про меня рассказывают?
— Многое. Я слухам не верю, предпочитаю смотреть сам. А то, понимаешь ли, напридумывали: чемпион подпольного Харбина, убийца спецназовцев… бред один.
— Машину времени ещё не придумали, — сказал я с лёгкой усмешкой.
— У меня к тебе предложение, — Ершов откинулся на кресле. — Раз в неделю я провожу бои между заключёнными. Поддерживаю настроение, так сказать. Тут развлечений мало. В подвале организовал зал и тотализатор. Доход неплохой выходит.
— У Вас случайно родственников в Хабаровске нет? — перебил я.
Он замер, потом помотал головой в разные стороны.
— Просто был у меня один знакомый, который тоже хотел на мне заработать.
— Был? Что с ним стало? Удалось заработать?
— Насколько знаю, пропал в Якутской тайге. Его, наверное, дикие звери на куски растащили, — сказал я спокойно.
Полковник Ершов пристально посмотрел на меня исподлобья.
— Полагаю, что ты откажешься? — спросил он уже с оттенком раздражения.
— Вы наблюдательный человек и видите меня на сквозь, — с издёвкой ответил я.
— Ладно. Я редко повторяю предложение, но дам тебе второй шанс. Представь: сейчас ты попадёшь в пресс-хату. Тебя там разберут, как дешевую котлету. Если вдруг, ты выживешь — отправишься в ШИЗО ждать московских следователей. И не забывай: перевезут тебя не сразу, ещё посидишь тут.
— Я это уже проходил. Мой ответ — нет, — сказал я спокойно.
— Как знаешь, — бросил он. — Конвойный!
Вошёл охранник.
— В тридцать седьмую его. Наручники не снимать.
Команды посыпались, как холодный дождь: «Встать. На выход. Лицом к стене». Я шёл по коридору, слушая эти окрики, как барабанный бой, и понимал: сейчас меня приведут именно туда, о чём он говорил. Пресс-хата — место, где ломают тех, кто не соглашается играть по правилам администрации. Где тебя могут избить, унизить, перемолоть в фарш судьбы.
Дверь впереди уже ждала меня раскрытой пастью.
Под потолком потрескивали лампы. Воздух густел, вяз, будто к этой камере кто-то подмешал старую кровь, мокрую ветошь и ту тягучую безысходность, которой веет от мест, где людей ломали не один год подряд. И чем дальше мы шли, тем отчётливее накатывало странное чувство: за стенами будто что-то живёт. Не люди. Камера-хищник, что дышит сквозь бетон, ждёт, когда в неё загонят очередную добычу.
Конвойный остановился у металлической двери и постучал кулаком — коротко, два раза, так, будто это было кодовое слово. За дверью что-то шевельнулось. Скрежет, хриплый, вязкий — словно кто-то сдвинул ногой табурет или телом прошёлся по старым, забитым временем нарам.
Потом лязгнул засов.
— Пошёл, — лениво бросил конвойный, точно отправлял не человека, а мусорный пакет в контейнер. Наручники он мне так и не снял — оставил висящими за спиной, как две гири. При каждом шаге они напоминали: руками ты тут никого не дотянешь. Защиты у тебя — ноль.
Толчок в спину — и я шагнул внутрь.
Запах ударил в лицо, как мокрая тряпка. Пот, перегар, канализация и железная свежесть, от которой ладони сами вспоминают, как ощущается теплая кровь. В камере находилось шесть человек. Но это были не сидельцы, а сотрудники ФСИН в форме и в балаклавах. Разного калибра и разной породы. Одни — худые, как больничные призраки. Другие — сбитые, жилистые, кто привык, что кулак решает за них любые вопросы. 
Первым поднялся самый крупный. Высоченный, плечи — будто два бревна. Руки — две дубины, в перчатках. Он смотрел на меня без злобы — как мясник, выбирающий, с какой стороны удобнее начать разделку.
— Ну что, пацаны, подгон свежий, — протянул он, ухмыльнувшись. — Даже наручники не сняли. Не любит его, походу, наш хозяин.
Сбоку фыркнули.
— Да не. Это чтобы он слишком много своими руками не махал. Говорят, он людей пальцами ломает.
Тишина легла мгновенно. Шесть лиц смотрели на меня с предвкушением. Такой взгляд бывает только тогда, когда впереди намечается драка без правил, и каждый внутренне ставит ставки: «сколько продержится?»
Я повернул корпус насколько позволяли кандалы, скользя взглядом по ним. Внутри — ни страха, ни дрожи. Только усталость. И колючая, тихая злость на Ершова. Он думал, что сюда меня загнав, подпишет мой конец. Что эти шестеро сделают всё за него.
Наивный.
— Физкульт-привет, — сказал я спокойно, чтобы голос не дрогнул.
Кто-то прыснул. Высокий осклабился.
— С характером, значит. Таких ломают первыми.
Он шагнул ко мне. Камера будто замерла, втянула воздух.
Я чуть перешёл вес на носок — настолько незаметно, что и не поймёшь. Если бить — то первым. Наручники мешали, но ноги были свободны, а ноги — половина работы. Иногда и вся.
Он поднял руку, будто хотел потрепать меня по щеке — и потрепал воздух. Ладонь прошла мимо, я ушёл едва заметно. Раз, другой — он рассёк пустоту, и в его движениях появилось раздражение. Он хрипло выдохнул, собираясь зацепить меня в третий раз. Вытащил резиновую дубинку и как только замахнулся, я метнулся вперёд.
Колено — точно, резко, в солнечное сплетение. Он сложился пополам, как будто кто-то вырубил ему дыхание. Ногой по яйцам и тяжёлая туша рухнула на пол, хрипя, пытаясь поймать воздух и корчась от адской боли.
Камера загудела, никто не ожидал, что я буду сопротивляться. До меня, никто и никогда не сопротивлялся, все покорно принимали на себя удары и позволяли себя бить.
— Да он охренел!
— Валите его пацаны!
Двое рванули на меня. Один из них схватил табурет, другой размахнулся — не думая, просто по инстинкту. Я ушёл в сторону, наручники впились в спину, но я успел выставить ногу вперёд. Удар пришёлся ровно в колено бегущему. Хрустнуло так, что даже стена будто поморщилась. Он упал с визгом, обхватив свою ногу.
Табурет пролетел мимо, свистнув. Я шагнул к размахивавшему им и всем весом ударил ему лбом в переносицу. Удар — тупой, мокрый. Кровь брызнула внутри его балаклавы и тот закашлявшись, рухнул на пол.
Еще один бросился на меня. Я нырнул вниз, под его руки, подсёк — он грохнулся на бетон и затылком ударился так, что вырубился мгновенно, без лишних звуков.
Всё смешалось: топот, тяжёлое дыхание, рёв, мат. Камера превратилась в маленькую фабрику боли.
Через секунду я стоял посреди, дыша тяжело, руки за спиной, но ноги всё ещё держали стойку. Трое валялись на полу, корчась. Двое оставшихся медленно отступали.
Один тихо сказал:
— Мужики… я на такое не подписывался. Мне за это не платят. Одно дела мы бьем, а тут нас просто калечат, - сказал человек и прижался к стене, словно надеялся стать её частью.
Тишина возвращалась постепенно, осторожно, будто боялась, что её снова ударят.
Я поднял голову и криво улыбнулся:
— Ну? Кто следующий?
Но в этот момент дверь снова скрипнула.
Послышались шаги. И камера-хищник будто снова открыла пасть.
Дверь распахнулась резко, словно кто-то пнул её изнутри. На пороге появился высокий, широкоплечий майор с лицом, как выколотая кирпичом маска. За ним — второй, помоложе, но с таким видом, будто ему всё равно, кто здесь умер, кто выжил, и кто кого сейчас пытается забить табуретом.
Майор окинул взглядом лежащих на полу, затем — меня. Его глаза чуть сузились, будто он увидел не человека, а сбой в системе.
Секунду он молчал, потирая пальцами переносицу, как будто пытаясь удержать взлетающую в голове ярость.
— Я что говорил? — тихо спросил он, но от этого тихого голоса по камере пробежал холодок. — Что вы должны были с ним сделать?
Те, кто ещё стоял на ногах, дружно отвели глаза. Кто-то даже втянул голову в плечи — как побитая собака. Высокий, пытаясь подняться, ловил ртом воздух, будто карп, выброшенный на берег.
Майор не стал ждать ответа.
Он шагнул в камеру, схватил первого попавшегося под руку коллегу за шкирку и с такой лёгкостью впечатал его лицом в стену, что тот осел на пол без единого звука. Второму прилетело локтем в челюсть. Третий успел только поднять ладони — майор ударил его под дых, он рухнул, захрипев.
— Шестеро, — спокойно проговорил надзиратель, вытирая кулак о чужие штаны. — Шестеро, мать вашу. И мы даже наручники ему не сняли. Что с вами не так?
Он повернулся ко мне, и в его лице что-то изменилось: исчезла холодная злость, а вместо неё появилось что-то вроде интереса. Неприятного такого интереса, от которого обычно ничего хорошего не бывает.
— Ну ты и подарок, Школьник, — сказал он, рассматривая меня так, словно думал, куда именно меня лучше пристроить. — Полковник Ершов говорил, что ты строптивый, но я не думал, что настолько.
Тот, который пришел весте с майором, держал в руках какие-то бумаги, но взгляд был прикован ко мне.
— Тридцать седьмая в хлам, — сказал он. — Полковник будет не доволен.
— Полковник пусть сначала на себя в зеркало посмотрит, — буркнул майор, затем вздохнул и повернулся ко мне. — На выход.
Он ухватил меня за плечо — не грубо, скорее крепко, как инструктор, который ведёт ученика на новый этап тренировки. От его руки пахло кровью, резиной и чем-то ещё… боем. Настоящим.
Мы вышли в коридор. Дверь за спиной закрылась — медленно, с тяжёлым, вязким лязгом. Воздух отсюда казался чище, чем в камере, но только чуть-чуть.
— Школьник, — сказал майор, не глядя на меня. — Ты понимаешь, что сейчас подписал себе второй срок? Полковник такого не любит. Он будет творить что угодно, лишь бы доказать, что он тут хозяин.
— Уже понимаю, — ответил я, сухо, без пафоса.
Он усмехнулся.
— Не боишься?
— Привык.
— Ну, смотри. — Он остановился и шагнул ближе. — Это только разминка. Дальше начнётся настоящее приключение. Полковник ставит ставки не только на бои в подвале. Он ставит ставки и на людей. На таких, как ты.
Он наклонился ближе, так что я видел каплю пота, ползущую у него вдоль виска.
— И он никогда не проигрывает.
Мы снова двинулись вперёд.
Коридор тянулся, будто вёл не к следующей камере, а вглубь какого-то подземного механизма, где скрипит металл, пахнет старой краской и где каждый шаг может стать ловушкой.
И самое странное — я чувствовал, что всё только начинается.
Пресс-хата — это был не удар. Теперь меня вели в ШИЗО.
Это была разминка перед чем-то куда более тёмным, сложным и опасным.
И за каждым шагом, за каждым поворотом коридора я чувствовал взгляд Ершова.
Того самого, который ждёт момента, когда сможет меня добить. Или — проверить ещё раз.
Но я уже был готов. Я всегда готов.

«ШИЗО»

В ШИЗО время текло густым и липким, как старый мазут. Второй день я сидел в одиночке, и это был не просто ад, это были самые тяжелые испытания, которые мне приходилось испытывать, потому что я до сих пор был в наручниках. Руки за спиной давно онемели, железо впилось в кожу так глубоко, что под браслетами выступили кровавые язвы. Каждое движение отзывалось болью, будто бы по нервам кто-то долбил молотком. Но я терпел. Это был экзамен — проверка моей выносливости и характера. Ершов хотел, чтобы я застонал, начал канючить о пощаде и снятии металла. Но не на того напал. Я знал, что, если сейчас сдамся — со мной потом вообще не будут считаться.
Дверь камеры скрипнула, и конвойный гаркнул на весь коридор:
— На выход!
Дальше — привычный спектакль: «Встать. Лицом к стене. Стоять. Шагом марш». Под эти рваные команды меня довели до комнаты переговоров. Там, в тишине, уже сидел человек, который явно был здесь не ради рутинных служебных бесед.
— Снимите с него наручники, — спокойно сказал пожилой мужчина с солидной внешностью.
На вид — лет шестьдесят, темные волосы с проседью и аккуратная бородка эспаньолкой. Тонкие очки, дорогой костюм, белоснежная рубашка и запонки с камнями, которые стоили, наверное, больше месячной зарплаты половины личного состава колонии. От него пахло таким дорогим парфюмом, что на фоне запаха камеры это было почти издевкой над реальностью.
— Не положено, — бросил конвойный, даже не посмотрев на мужчину.
— Оставьте нас, — все так же ровно произнес тот и сосредоточенно уставился на охранника.
— Не положено.
— Ошибаетесь, молодой человек. Более чем положено. И если вы сейчас не оставите нас наедине, я потребую такую прокурорскую проверку, что ваш начальник будет прыгать от счастья до конца года. Я жду.
Конвойный нахмурился. Видно было, как у него внутри крутится механизм оценки риска: нарушить дисциплину или угодить под проверку, после которой летят головы. Логика победила. Он сжал губы, повернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Мужчина повернулся ко мне.
— Давайте знакомиться. Штибельтон Яков Моисеевич. «Ваш адвокат», — он машинально протянул руку, но тут же одернул: наручники напомнили о себе самым наглядным образом.
Я ухмыльнулся, и от движения металлический обруч больно впился в руки.
— С каких пор у меня появился адвокат с такой фамилией? Что-то я вас раньше не встречал, — процедил я, стараясь не поморщиться.
Штибельтон заметил мою реакцию.
— Давно вы так? В этих?
— С момента задержания. Уже двое суток как железо вросло в запястья. Зато удобно: постоянно при мне, — фыркнул я.
— Это нарушение всех норм. Как вы вообще в туалет ходите?
— Хотите наглядную демонстрацию? Хорошо, что хотя бы штаны без ремня. Иначе сейчас мне пришлось бы давать штанам последний бой.
Штибельтон покачал головой, возмущение в его глазах читалось без слов.
— Сегодня же напишу жалобу прокурору города, и поверьте, меры будут приняты.
— Яков Моисеевич, вы так и не ответили на главный вопрос: кто вас прислал?
Адвокат чуть улыбнулся.
— очень влиятельные люди. Им ваша судьба небезразлична.
— Влиятельные — это хорошо. Но имена у них есть? Или благодарить мне нужно привидения?
Он ничего не сказал. Только достал лист, быстро нацарапал пару строчек и подвинул мне. Я наклонил голову и прочитал:
«Нас слушают. Ничего лишнего не могу. Когда вас повезут в Москву — будет организован побег».
Больше там не было ни слова. Я медленно кивнул.
Штибельтон, будто ничего не происходило, открыл портфель и выложил на стол папки, документы, бумаги.
— Времени мало. Давайте займемся вашей защитой.
И я понял — игра пошла гораздо глубже, чем казалось, и у этой партии есть спонсоры, о которых лучше пока только догадываться.
Штибельтон раскрыл одну из папок, и я заметил, как он внимательно следит не только за документами, но и за моим состоянием — словно врач, который оценивает, не отъеду ли я в отключку прямо за столом.
— Я посмотрел материалы дела, — сказал он негромко, — и должен признать, что на вас повесили такой ворох, что и бегемот бы утонул. Вас пытаются сделать крайним. Причём очень быстро и максимально грязно.
— Тут и без юриста видно, — хмыкнул я. — Но если они рассчитывают сломать меня наручниками, то пускай запасаются попкорном — шоу будет долгим.
Штибельтон слегка усмехнулся, но в глазах мелькнуло беспокойство.
— Они рассчитывают не только на железо, — заметил он. — У Ершова есть приказ — сломать психологически, выключить волю, чтобы дальше вы уже подписывали всё, что нужно.
— Не думаю, что Ершов будет кому-то подчиняться. Он ведет свою игру, которая называется тотализатор. Он проводит тут подпольные бои среди заключенных и, как мне поведали, неплохо зарабатывает на этом, — отозвался я, и браслеты снова дёрнули нервы болью.
Он снял очки, некоторое время молча протирал стекла платком, потом поднял глаза:
— Вы понимаете, молодой человек, что, если бы кто-то не вмешался, вас бы просто размололи. Без шума, без лишних бумаг, без свидетелей.
— Так я отказался участвовать в его авантюре и вот итог. Сначала пресс-хата, потом ШИЗО.
Штибельтон убрал очки, снова открыл папку. Но листать продолжил так, будто прикрывался — мне стало ясно, что разговор идёт не для диктофонов и ушей за стенкой, а между строк, жестами и взглядами.
— Сейчас официально нам нужно прописать линию защиты. А неофициально… — он сделал небольшой вздох, будто собираясь с мыслями. — Неофициально надо дотянуть до этапирования. «После этого вас просто не должны довезти до Москвы в клетке?» — сказал он шепотом.
— А довезти должны куда? — усмехнулся я. — На природу? К шашлыкам?
— Если всё пройдет, как задумано, вы выйдете среди людей, которые будут играть на вашей стороне.
— А если не пройдёт?
Штибельтон посмотрел прямо в глаза:
— Тогда вы превратитесь в куклу, которой Ершов будет манипулировать и заставлять делать то, что он скажет. И никто никогда не будет вас искать.
Комната будто стала холоднее. Воздух потяжелел. В груди появился ледяной ком — не страх, а осознание масштаба игры.
— Значит, ставки такие, — проговорил я.
— Здесь именно так всё и устроено.
Штибельтон аккуратно закрыл папку, достал другую.
— Сейчас я должен по регламенту задать вам несколько вопросов. Формально они касаются вашего состояния и законности задержания. Неформально — просто тянем время. До конца разговора у нас не больше десяти минут.
— Спрашивайте, — ответил я.
Он начал:
— Применялась ли к вам сила при задержании?
— Смотря что понимать под силой. Если пинок под рёбра — то да.
— Фиксируем, — сухо сказал он, делая вид, что пишет.
— Условия содержания?
— Подойдут для пыток. Но для отдыха не рекомендую. Я сейчас в ШИЗО.
Штибельтон снова провёл ручкой по листу.
— Медицинская помощь оказывалась?
— Нет.
— Фиксируем.
Он отложил папку и заговорил тихо:
— Слушайте внимательно. В ближайшую неделю, здесь начнутся подвижки. Ершов не захочет терять лицо и попытается надавить ещё сильнее. Возможно, усилят давление через «актив» в камерах. Возможно — через провокации. Вы должны быть готовы.
— Я всегда готов, — ответил я и почувствовал, как плечи снова напряглись.
Штибельтон вздохнул — так вздыхают люди, которые уже всё решили, но не имеют права сказать.
— Я не знаю, кто именно вас вывел на карту высоких игроков. Но скажу одно: такие люди не вкладываются просто из жалости. Значит, вы кому-то нужны. И значит, шанс есть.
— Пока я жив, шансов много.
Он снова взглянул на дверь, прислушался.
— Время.
Собрал бумаги, аккуратно уложил обратно. Потом достал ещё один листок — мельком показал, и я увидел вторую короткую запись:
«Три дня. Держитесь. Потом — этап».
Я кивнул едва заметно.
Штибельтон встал, поправил костюм, снова превратился в безупречного адвоката.
— Жалоба прокурору будет подана сегодня, — уже официально произнёс он. — И ещё: ваши права нарушены. И мы этого так не оставим.
Дверь распахнулась, снова появился конвойный.
— Встать. На выход.
Я сделал шаг, металл врезался в кожу ещё глубже, но я улыбнулся — на секунду, одними глазами.
Потому что кто -то начал игру и теперь я в ней не пешка.

«ЦЕНА ЧУЖИХ ЖИЗНЕЙ»

В тот же день, когда по моим внутренним ощущениям уже давно должен был наступить вечер, дверь камеры скрипнула и в проёме возник конвойный. Голос у него был обычный, будничный, но прозвучал он как приговор:
— Лицом к стене.
Я послушно развернулся, уткнувшись взглядом в серую сырость бетонных блоков. Конвойный подошёл сзади и дёрнул наручники, пытаясь открыть их замок. В тот миг меня прожгла такая дикая боль, что мир начал плыть куда-то в сторону. Я качнулся, упёрся лбом в стену, сжал зубы так, что скулы свело, а из глаз сами собой брызнули слёзы — не жалости, а чистой физиологии.
Конвойный молча вытащил ключ, так же молча вышел и ушёл. А я впервые за два дня смог распрямить затёкшие руки. Запястья ныли так, будто по ним прошлись горячими клещами.
Живот сводило от голода — двое суток без кусочка хлеба, без глотка воды. Ну, по крайней мере, без воды уже нет. В ШИЗО была раковина, и я пил оттуда так жадно, будто это был лучший коньяк. Жажда больше не убьёт, а вот без еды пока можно и потерпеть.
Ночью начался очередной круг ада: самопроизвольный щелчок включающегося света и знакомая команда, раздиравшая сон:
— Встать. Убрать матрас. Защёлкнуть кровать. Приготовиться к осмотру.
И так каждый час. Конвойные менялись, голоса и лица могли быть другими, но по взглядам было видно — и им все эти издевательства поперёк горла. Но приказы есть приказы.
А под утро — уже точно утро — дверь отворилась снова. В камеру вошёл Ершов и его зам, тот самый майор, который недавно в пресс-хате размазал по стенам своих же подчинённых, словно тренировался перед выступлением. От обоих пахло свежим бритьём и резким одеколоном — запах цивилизации, который здесь казался оскорблением.
— Лицом к стене. Руки за спину, — бросил майор, ожидая, пока я подчинился.
Я поднялся с табурета и повернулся к стене. Подсознательно ждал, что сейчас на меня снова нацепят браслеты, но нет — просто демонстрация власти, чтобы не думал, что имею право сидеть, свесив ноги.
— Держа руки за спиной, медленно повернись ко мне, — продолжил майор.
Я повернулся. Он не стал тянуть. Резко занёс руку и со всей силы врезал мне в солнечное сплетение. Я видел его удар ещё на подходе — движение плеча, напряжение мышц, взгляд, полный ожидания того, как я сложусь пополам. И видел, как Ершов наблюдает за этим с большим интересом.
Времени было полно — я мог бы поставить локоть, отбить удар, даже всадить майору быстрый ответный в челюсть, а потом вернуть руку за спину, будто ничего и не было. Но рано раскрывать свои карты.
Я просто напряг пресс — и принял удар. Локально больно, но терпимо. Майор отлетел назад, будто врезался в боксерский мешок. Я даже бровью не повёл.
По его глазам было видно — он на секунду потерял дар речи. Потом взбесился, рванулся снова, намереваясь ударить уже с разбега, но Ершов тихо окликнул его, и тот сжал кулаки и отошёл вглубь камеры.
— Неплохо. «Даже удивил», — произнёс полковник. — Но у меня для тебя новости. Связался я с соседним СИЗО. Мухин и Худяков — «Муха» и «Художник» — сейчас там, и всё благодаря тебе. Их собирались отпустить — срок в сорок восемь часов вышел. Но я попросил придержать. До особого распоряжения.
Я смотрел в глаза Ершову, не моргая. С каким удовольствием сейчас размазал бы его улыбку о пол. Но он именно этого и хотел — реакции. Я не дал.
— Знаешь, что я планирую сделать? — продолжил Ершов. — По камерам слух идёт, что Мухина хотят короновать. Так вот: я могу организовать ему личный абонемент в пресс-хату. Там его опустят так, что спесь с него слетит навсегда. Но я могу и закрыть глаза. Всё зависит от тебя. Всего одно слово — и Муха с Художником уходят из моей игры. Я навсегда забуду, что они вообще существуют.
— Какое слово? — спросил я.
— Согласие на бой. До того, как тебя отправят этапом в Москву. Можешь отказаться, но тогда друг твой утром в живом виде может и не проснуться. Таких после опускания обычно находят с петлёй на шее.
— Какая же ты гнида, Ершов, — сказал я.
Он улыбнулся гаденько и произнёс:
— При других обстоятельствах ты бы у меня уже на полу валялся и кровь под себя пускал за такие слова. Но сегодня пропущу мимо ушей. Ну так что? Молчание принимается как отказ. Или я всё-таки слышу согласие?
— Да! — рявкнул я ему прямо в лицо.
— Вот и отлично. Бой — через день. А пока — переведу тебя в другую камеру и пришлю врача, пусть посмотрит твои руки. Сегодня получишь и чай, и еду. До боя тебя никто не тронет.
Он развернулся, майор синхронно последовал за ним. Дверь лязгнула, и тишина вернулась, но внутри уже шёл отсчёт — два дня до боя. Два дня, после которых кто-то отсюда точно выйдет в мешке.
Люди из нашего круга знают одно: за такие действия воры не жмут руку, а отворачиваются. То, что я сделал, по понятиям считалось подлостью — будто я лег под администрацию тюрьмы. В тюремном мире это приговор, и последствия такие, что никому не пожелаешь. Но мне деваться было некуда. Я видел, как надвигается беда, и понимал: если промолчу — могут покалечить или сломать судьбу Мухина. А я не имел права допустить этого. Вопрос поставили ребром, и выбирать, по сути, уже было нечего.
Я не стукач, не человек, который сдаёт своих ради спасения собственной шкуры. Просто я пошёл на грязный компромисс, потому что хотел сохранить жизни тех, кто меня не раз выручал. А когда выйду — братва разберётся, кто прав, кто виноват. На воле суд иной, не такой, как в тесной камере с облезлыми стенами.
Лёжа на жёстких, пропитанных чужими жизнями нарах, я долго смотрел в потолок и грыз себя изнутри. Я, то и дела терзал, пережёвывал мысли, как собака старую кость. И только потом провалился в сон — тяжёлый, вязкий, как болото.
Приснился мне Септолах. Та самая проклятая гора, куда я вышел с ножом, где столкнул Кириллыча вниз со скалы, пока кровь лилась из его ран на снег. Я тогда стоял и смотрел сверху, как он лежит на белом покрывале — чужой, неподвижный, холодный. И снег вокруг темнеет, будто впитывает всё, что он когда-то натворил.
Картинка рывком сменилась. Перед глазами возникла Катя — молоденькая медсестра, которая стала невинной жертвой рядом со мной. Её глаза, её улыбка, и то, как она исчезла из жизни, даже не успев понять, почему. Сердце скрутило так, что дыхание сбилось, словно кто-то рукой выдрал кусок из груди.
Потом — мама с папой. Наш дом в пламени пожара. Тренер Евгений Сергеевич, Матвей… Все по цепочке, как мёртвое шествие тех, кого потерял. Всех унесла моя проклятая аномалия, будто я сам их вычеркнул.
Я рыдал во сне — мужик, в камере, среди бетонных стен, а слёзы шли сами собой. Во сне вытирал лицо рукавом, но слёзы лились и лились. И тут словно кто-то ударил по голове — и передо мной снова возник Кириллыч. Губы, из которых уже не должно идти ни слова, прошептали тихое и холодное:
— Это только начало. Готовься сучонок.
Я дёрнулся, как раненый зверь, и проснулся в ледяном поту. Вскочил с нар — будто в камеру кинули гранату.
Он же мертв. Всё. Конец. Походу я схожу с ума и мне снится бред.
Вместо отдыха перед боем я грызу себя изнутри. Вот и лезут в голову мёртвые, голоса, воспоминания, лица тех, кого давно нет.
Надо бы съездить к ним, поклониться, поставить свечку… если, конечно, мне вообще когда-то выпадет шанс снова вдохнуть воздух свободы.
Ночь пролетела словно в горячем бреду — как будто мозг то проваливался в темноту, то всплывал обратно, не давая ни минуты нормального отдыха. Утром я чувствовал себя разбитым. Руки горели и чесались так, что хотелось царапать их до мяса. На запястьях кожа покрылась грубыми коростами — будто мне надели коричневые тюремные браслеты.
Кормёжка была как у баранов на откорме — щедро, жирно, не так, как вообще принято в местах лишения свободы. И всё это под звуки классики. Из коридора текла музыка Вивальди — «Времена года», и от этого происходящее выглядело совершенно сюрреалистично. Представьте: Владимирский централ, камеры, шаги надзирателей, а поверх всего — скрипки, разливающиеся по бетонным стенам. Прикольно, ничего не скажешь.
Тут всё просто: заиграла музыка — значит скоро кормёжка. Своего рода сигнал, почти как колокол для монастыря, только этот монастырь с камерами и замками.
Ночь перед боем выдалась тяжёлой. Снова полезли покойники — только не мама, не Катя и не те, что болели в душе годами. Пришли те, кто был в курсе моей тайны.
Первым во сне появился доктор Константин. Тот самый, который когда-то смотрел мне в глаза и говорил неприятные истины, от которых на зубах скрипело. За ним — старенький главный врач, который первым понял, что со мной что-то не то, и научил меня держать тяжесть в руках под контролем. Именно после них началась вся эта история с моей силой, постепенно выросшей до чудовищных цифр.
Во сне Константин говорил спокойно, как на лекции: удар профессионального боксёра, у которого правильно поставлена техника — ну максимум восемьсот килограммов, может быть чуть больше. А у меня — десятки тонн. Удар, который не прощает ошибок. Удар, который ставит точку сразу, без варианта на «ещё раунд». Кто бы ни стоял напротив — сила накачанных мышц тут не спасает.
Потом исчез Константин, и появился главный врач. Он продолжил, словно они заранее договорились: из-за моей аномалии я вижу всё в замедленном режиме — но только в состоянии возбуждения, только когда организм включается на пределе.
Потом они оба растворились, и я уже сам продолжил мысленный спор. Дескать, нет, ребята, всё далеко ушло вперёд. Теперь мой удар измеряется не десятками, а сотнями тонн, и замедление включается по одному желанию — достаточно подумать, и мир вокруг будто провисает, становясь густым и медленным.
На этом я рывком проснулся. Вдохнул холодный воздух камеры, посмотрел на стены — и услышал, как в коридоре снова заиграл Вивальди. Значит, скоро завтрак. Других сигналов тут и не нужно.
Подвал Владимирского централа встретил меня сыростью, тусклым светом и запахом старых труб. Никаких зрителей — только камеры на треногах по периметру ринга, расставленные каждые полметра. В каждой стеклянный глаз, внимательный, бесстрастный. Они вещали куда-то наружу, туда, где любители грязных боёв ставили деньги на то, как один заключённый будет избивать другого.
Ершов, довольный, стоял у края ринга, как владелец забоя. Он уже мысленно тратил куш, поставленный на своего зама — майора, который, по его словам, никогда не проигрывал и знал, как ломать людей руками, ногами и всем, что попадёт под удар.
А я был один. Ни секунданта, ни поддержки, ни крика со стороны. Только я и собственная голова — холодная и расчётливая, как в шахматной партии, где перед каждым ходом нужно думать на два вперёд.
Майор разминался уверенно, почти лениво. Сразу видно — считает, что вышел бить обычного зэка. А я смотрел на него внимательно: чуть вывернута правая нога, значит ставит акцент на правый хук. Левое плечо подано вперёд — любит резкие входы, дышит ровно, лицо спокойное и морально собран.
— Поехали, — махнул рукой Ершов, который также являлся и рефери этого боя. Я не стал включать свои читерские способности и решил проверить, смогу ли я победить без них. Специально для себя отмерил силу удара, чуть-чуть ниже среднего, как будто это мои настоящие удары.
Майор сорвался первым. Действовал резко, широко, как хищник: джеб справа, тут же боковой слева, затем попытка пробить корпус. Я видел эту схему еще до того, как кулак врезал воздух. Полшага в сторону — и короткий удар снизу в печень. Не сильно, но ощутимо. 
Майор ощутил, но не сломался — оскалился и мгновенно нырнул ближе, пытаясь забить меня локтем и коленом. Я поднял плечо, принял удар на кость — больно, но терпимо — и тут же ударил коленом в голень, проверяя устойчивость.
«Силен, — отметил я про себя. — Но перестраивается медленно, рассчитывая на массу и один нокаутирующий удар».
Он снова пошёл вперёд, нагнетая, как танк. А я отступал — не потому, что боялся, а потому что не имело смысла врубаться с ним в лоб. Он тяжелее, опытнее, значит, надо изматывать.
Ершов у камеры уже начинал злиться — ему нужен был не бой, а кровавый спектакль с мгновенным нокаутом.
— Что ты стоишь? Дожимай! — прошипел он своему заместителю.
Майор будто услышал. Вскочил, пошёл на пролом, обрушил на меня шквал ударов. Я гасил их блоками, чувствуя, как руки немеют. Но в один момент специально подставился — шагнул так, будто не успел уйти.
Майор повёлся, сделал лишний шаг вперёд, и в этот момент я врезал ему прямым в челюсть, затем справа в скулу — коротко, жёстко.
Тот попятился, глаза дрогнули.
«Живучий» — мелькнуло у меня.
Теперь партия перешла ко мне. Я работал чётко: ложный выпад корпусом, маленький шаг назад и резко коленом в живот. Майор хрипнул, воздух вылетел у него из лёгких.
Но опыт держал его на плаву. Он схватил дистанцию, сблизился и резко ударил головой. Челюсть звякнула, в глазах на секунду поплыло.
«Ну а это уже подарок…»
Пока я приходил в себя, кулак майора впился под рёбра — боль, воздух вышибло, спина разогнулась. Он рассчитывал, что я сейчас рухну.
Но я, вместо того чтобы упасть, врезал локтем в его висок. Он пошатнулся, потерял опору. Этого хватило.
Шаг в сторону и апперкот снизу, вложенный до упора — в злость, в усталость, в холодное решение. Ну не настолько сильно, как я могу, но и этого хватило.
Майор встал на колени. Уперся рукой в пол, пытался подняться.
«Если дать ему встать, то он продолжит».
Я подошёл и добил. Два коротких в челюсть, один в висок. Без пафоса. Просто точка в партии.
Майор рухнул окончательно.
Я поднял голову и увидел, как лицо Ершова вытягивается — человек только что потерял не только деньги, но и уверенность в своей непобедимой системе.
Камеры продолжали молча снимать — уже не триумф фаворита, а то, как всё пошло не по плану.
Я стоял, ловил воздух и смотрел, как кровь на полу медленно смешивается с пылью.
«Шах и мат», — подумал я и это без включения способностей и не в полную силу.
И после раздумий, позволил себе маленькую, сухую усмешку.

«КРАХ ИГРОКА»

Ночь после боя выдалась на удивление тихой. Я спал крепко, без снов, будто выбили остатки усталости из тела. Но стоило открыть глаза — сказка закончилась. В камеру вошёл Ершов, и по его взгляду сразу было ясно: вечерний бой — только разогрев. Эта тварь жаждала продолжения.
Он начал без прелюдий:
— Ты же понимаешь, что я не могу вот так тебя отпустить. Из-за тебя я потерял целую кучу денег.
Я только пожал плечами:
— Почему из-за меня? Вы сами поверили в своего майора, поставили на него и проиграли. Какие ко мне вопросы?
Ершов медленно прошёл по камере, глядя на меня, как торговец скотом.
— Мне нужен ещё один бой. На этот раз драться буду я сам. И бой будет мирового масштаба. После твоей встречи с майором мне позвонили ребята из Китая, из Харбина. Подтвердили: ты действительно чемпион подпольных боёв Харбина. И предложили провести ещё одну встречу. Ставки — просто сказка.
Тут мне стало неприятно даже не от предстоящего боя, а от того, как он этим наслаждался.
— Мы договорились, Ершов. Как вам вообще можно верить? Вы правила меняете по ходу пьесы, а потом обижаетесь, что вас, мусоров, все недолюбливают. Не зря у воров есть правило: не иметь с вами никакие дела.
Он моргнул, но сдержался:
— Буду считать, что не услышал. Но ты не забывай: твой кореш Мухин всё ещё сидит в СИЗО.
— Такое не забудешь, когда меня на крюк из-за него повесили и при каждом удобном случае напоминают, — ответил я.
Ершов чуть наклонился вперёд, в голосе появилась тяжёлая сталь:
— Сегодня вечером состоится бой. Два раунда — честное мясо для уважаемых гостей, которые поставили крупные суммы. А в третьем ты ляжешь. Тебе деньги ни к чему, а я получу состояние.
— А если я откажусь? Опять Мухиным шантажировать будете?
— Да. Но теперь ставки другие. Мне мало, чтобы его просто опустили. Он отправится в ШИЗО, к тем, кто уже давно на дне и ниже. И пока он там сидеть будет, слух о его «зашкваре» разойдётся по всей стране. И всё — он труп даже без ножа.
Я посмотрел ему в глаза и ухмыльнулся.
— Перед боем с вашим майором вы говорили то же самое. Что изменилось с прошлого раза?
И я видел: он блефует. Давит, потому что других рычагов нет. Но играет до упора, ставит всё на красное, надеясь, что шарик снова не сорвётся в чёрное.
 Ершов замер на секунду, будто пытался понять — я действительно не испугался или просто делаю вид. Лицо у него стало каменным, глаза сузились, как у удава, который понял, что добыча не расслабилась.
— Ладно, герой, — процедил он. — Вечером всё увидишь. И поверь, если ты вздумаешь устроить номер, я не просто достану Мухина — я сделаю из него пример, чтобы остальные поняли, что слово Ершова не пустой звук.
Он развернулся и вышел, а дверь с металлическим лязгом захлопнулась, отбивая последние звуки шагов.
Камера снова наполнилась тишиной, но теперь воздух был тяжёлым, как перед грозой. Я сел на нары, упёрся локтями в колени и начал перебрасывать мысли, как шахматные фигуры.
То, что он сейчас говорил, — почти всё на блефе. Если бы Мухин уже был под ударом, Ершов бы не ждал вечера. Он играл на нервах, рассчитывая, что я шагну в клетку с боязнью, а значит — уже проиграю. Но я не из тех, кто ложится по свистку.
Однако и рисковать императорской походкой тоже нельзя. Мухин мой брат по духу, а это значит, если грохнет его Ершов — это упадёт на мою совесть. Слишком жирное пятно, чтобы потом спать спокойно.
Я вздохнул и встал. Камеру наполнял вонючий запах тюремного кирпича, сырости и старых батарей. И мне вдруг стало смешно: смешно и горько одновременно. Как быстро мы сваливаемся в этот цирк — где ставки делаются не на боль, а на чужую жизнь.
Но бой — это бой. А я хотя бы знаю, что умею делать лучше всего: бить, пока дышу, и дышать, пока могу бить.
После ужина дверь камеры распахнулась с резким металлическим лязгом.
— Встать. Лицом к стене. Быстро.
Я поднялся, сцепил руки за спиной — жест, ставший автоматическим после множества этапов. Двое конвоиров повели меня по длинному коридору. Наши шаги эхом отдавались в бетонных стенах. В щели решётчатых окон пробивался жёсткий свет — холодный, беспощадный, будто сам небесный суд решил проверить этот рассадник гнили на прочность.
Мы свернули в помещение, которое здесь называли зал для подготовки. Ни тебе канатов, ни помоста — просто бетонный подвал, забитый тем, что должно было изображать тренировку. По углам висели мешки с песком, за которыми уже давно никто не следил. На стене — стойка с бинтами и перчатками, покрытыми такой въевшейся кровью, словно ими работали на бойне, а затем просто оставили сушиться.
— Разомнись, — коротко кинул конвойный и исчез за дверью.
Я остался один и начал разогревать тело. Потянул шею, вращая головой, разогрел плечи, растянул колени. Несколько быстрых ударов по мешку — достаточно, чтобы почувствовать прилив крови и оживление мышц.
Но мысли были не о технике, не о дыхании и не о том, как Ершов будет улыбаться, когда начнут принимать ставки.
В голове звучало только одно — наконец выйти на поединок так, чтобы больше никто не держал меня на цепи. Ни этот чинуша, ни китайские подпольщики, ни те, кто привык покупать победы как товар.
Плевать, кто там смотрит — Харбин, Москва или хоть Ватикан. Если уж я выхожу — то только чтобы рвать. Чтобы каждый, кто заплатил за мой проигрыш, начинал нервно теребить силы, понимая, что деньги они уже закопали.
К вечеру всё может измениться.
Без договоров, без продажных правил, без сценария, написанного под чужие страхи.
Только соперник и я.
Только тот, кто посмел стоять напротив, и тот, кто не собирается ложиться ради чужих ставок.
И я уже твёрдо решил — уступать не буду. Потому что видел по глазам Ершова: блеф. Он только давит, потому что больше давить нечем.
А Муха?
Муха не из тех, кто сдаётся без боя. Он либо сам за себя постоит, либо поднимет такой бунт, что всем зонам мало не покажется. Если его всерьёз начнут топить, запахнёт бунтом, а это уже то, от чего все начальники тюрем просыпаются в холодном поту.
Бунт — это ночные тревоги, ОМОН, рапорты прокурорам, потери должностей и карьеры, летящие вниз быстрее, чем свистит дубинка в коридоре.
И Ершов знает это не хуже меня.
Он играет на нервах, но ставки для него куда выше, чем кажется.
А значит — вечер обещает быть интересным.
Бой с Ершовым настал быстро, будто кто-то листнул страницу и сразу включил прожектор на ринге. Я вышел без лишних слов — просто дышал, щурясь на его самодовольную физиономию, пока майор, отошедший от вчерашнего боя, шептал ему что-то на ухо и косился на меня.
В этот раз я решил показать ему и всем остальным, что договариваться со мной можно только по-честному — и только при взаимоуважении. Поэтому в первых двух раундах я играл по своим правилам: не давал Ершову ни малейшего шанса даже прикоснуться.
Он прыгал на меня, будто раненый кабан, махал руками, пытался пробить защиту, вязал меня в клинче — но все мимо. Я уходил от каждого удара, плавно, без суеты, чувствовал его движения быстрее, чем он сам успевал их осознать.
Мое замедленное видение боя снова включилось — как будто время растягивалось только для меня. Я видел его кулаки заранее, на полшага вперёд, и понимал, что точку в этом поединке могу поставить тогда, когда мне будет удобно.
Пусть зрители смотрят.
Пусть знают: я выхожу не чтобы лечь, а чтобы драться.
И пусть наконец перестанут надеяться, что кто-то купит моё поражение.
Третий раунд стал для него заключительным аккордом. Я словно ждал этого момента, не торопясь, давая публике надышаться накалом. Ершов пошёл в атаку — прямой, размашистый, злой. Он метил мне в челюсть, будто собирался выбить не только кость, но и душу.
А я просто поднял ладонь и поймал его удар в воздухе. Всё произошло медленно, как в кино — будто кто-то взял и включил реальность на замедленный режим. В глазах Ершова мелькнуло непонимание, ужас и позднее сожаление. Я подержал его кулак секунду-другую, чтобы зрители с той стороны камер и смогли как следует прочувствовать происходящее… и влепил ответ так, что его челюсть разлетелась, как тонкое стекло под каблуком.
Он рухнул на настил без звука, кукла без нитей, без гордости, на которую сам так долго делал ставку. Медики выгрузили носилки, торопливо подхватили его тело, но он даже не пошевелился. Животное молчание в помещении стоило дороже любой ставки.
Ставки проиграны. Репутация сожжена. Деньги испарились.
И знаете — справедливо. Я ни о чем не жалею.
Пусть все видят, как я уложил самого начальника тюрьмы Владимирского централа. Может, карма когда-нибудь и улыбнётся мне в ответ.
Когда адреналин схлынул, меня подхватил конвой. Ещё минуту назад я стоял над телом победителя по жизни, а сейчас шёл по коридору, скрученный и мокрый от пота.
— Ну всё, спортсмен… — процедил один из конвоев. — Майор говорит, что сгноит тебя в ШИЗО.
Я фыркнул. Грозит? В уме ли он?
Если бы мне платили за каждую такую угрозу, у меня был бы свой банк. Ершов уже не мог говорить — челюсть у него сломана, но его приближённые решили выполнить его святое дело: обещать мне крест, землю и тюрьму под ногами. Смешно и жалко одновременно.
Мысли крутились без эмоций, сухо и ровно:
Ну давай, попробуйте. Попробуйте сгноить.
А потом будете по зонам объяснять, каким чудом начальник самой знаменитой тюрьмы в России, упал в бою, даже не успев сделать ни одного толкового удара.
Никогда не понимал: зачем люди угрожают, когда уже выбиты в нокаут? Это агония — бессильная, судорожная, дешевая.
В ШИЗО меня никто не отвёл. Завели в прежнюю камеру, щёлкнули замком и ушли. Тишина опустилась даже не как покой — скорее, как пауза перед тем, что будет дальше.
Я растянулся на нарах и впервые за долгое время ощутил странное удовольствие:
Меня никто больше не трогал.
Ни конвой, ни надзиратели с угрозами.
А Ершов… пусть лечит свою челюсть. Может, пока будет пить через трубочку, поймёт одну простую истину:
не всё покупается, и не всех можно прогнуть. Если уж лезешь в бой — будь готов держать удар. Я держу всегда. А потом — возвращаю.

ГЛАВА № 16 «ПОБЕГ»

Меня выводили из Владимирского централа почти без эмоций — конвой знал свою работу, я не рвался, руки в наручниках, шаг ровный. Они были уверены, что я переломан, проглочен и пережёван системой. Ершов не смог сделать своё дело, и теперь я для них — удобный, послушный фигурант, которого можно возить по инстанциям, как мешок с картошкой. Главное руками не трогать.
Вот только эти люди не понимали: такие, как я, ломаются один раз. А я всё ещё дышал — значит, война шла дальше.
Меня закрыли в специальном отсеке со скамейкой. Металл наручников, впился в запястья, но боль уже давно перестала быть новостью. В воздухе висела вязкая тишина — та самая, когда все чувствуют, что вот-вот что-то произойдёт, но не знают, с какой стороны прилетит.
Я сидел молча, смотрел в пол и слушал, как трещит мотор. Перед моим отсеком сидели два конвоира и изредка бросали на меня настороженные взгляды. Думаю, им известно, кого они перевозят в Москву и чем знаменита моя личность. Конвой едет спокойно. Никто не ждёт неприятностей. А я ждал. Я готовился к побегу, только вот в какой момент он произойдет, неизвестно. 
Дорога шла вдоль лесополосы. Тусклые фары освещали мокрый асфальт, и в небе вдруг появился тихий свист. Еле слышный, но для меня достаточно громкий — я не много слышал таких звуков, чтобы понимать, что будет дальше. Не было боевого опыта, поэтому, когда граната взорвалась, вздрогнул также, как и конвойные.
Первая дымовая граната ударилась перед кабиной, вторая — за задними колёсами. Видимость исчезла мгновенно.
— Засада! — выкрикнул конвойный, но было поздно.
С обеих сторон из леса вылетели тени — бойцы «Ковчега». Маски, оружие, броня, движения без звука. Всё чётко, профессионально и без лишних сантиментов. Пули пошли по конечностям — руки, плечи, ноги. Я сразу понял: в бой после такого никто не полезет, но и хоронить никого не придётся. Они работали по своим правилам.
Автозак резко встал. Стёкла кабины разлетелись, двери в кузове выломали ломом. Одно движение портативного резака — и цепи с моих рук упали на пол. Меня выдернули наружу, и вокруг сомкнулось кольцо вооружённых масок.
И тут сорвалась первая волна ярости. Меня повалили на землю и начали откровенно пинать. Мои руки были сзади, и я как мог, группировался.
Один из здоровенных бойцов, голос низкий и хриплый:
— Стойте пацаны. Хватит с него. Это за наших парней, что из-за него легли!
Двое подняли автоматы и демонстративно передернули затворы. Я посмотрел на них и понял: если сейчас кто-то даст слабину — расстреляют на месте. Ненависть в воздухе была густой, как гарь после очереди.
Но там, где воздух потяжелел, раздался уверенный голос:
— Отставить. Оружие вниз.
И я увидел его. Лоскут.
Вышел из темноты медленно, как человек, который уже решил всё заранее. Его бойцы в масках сдали шаг назад моментально. Тишина стала звенящей.
Я посмотрел на него холодно:
— Ну теперь понятно, кто платит за билеты в этом цирке. Штибельтон тоже твой?
Лоскут подошёл вплотную. Присел на корточки. Спокойный, уверенный, без эмоций.
— С тобой ещё не закончили.
Он кивнул бойцам:
— В машину его и на базу.
База оказалась заброшенным подмосковным складом. Пахло старым маслом, которое за годы пропитало бетон. Стены серые, пятна, в углу искорёженная мебель. На улице резал тьму прожектор — свет пробивался в помещение кусками, как лезвие.
Меня посадили на стул. И что удивило — не связали, а наоборот, расстегнули наручники. Лоскут сел напротив и долго молчал, будто собирал слова или решал, стоит ли вообще говорить? Потом начал:
— Я раскопал кое-что. Думаю, тебе будет весьма интересно.
Я хмыкнул:
— Меня сложно удивить. Под кого копал то? Под меня?
Он посмотрел так, будто проверял, понял ли я собственную наглость.
— «Кулинар» — ты наверняка слышал это прозвище. Так вот, это твой старый знакомый — Матвей Кириллыч.
Я замер. Секунда. Другая. Потом усмехнулся:
— Не сказки ли? Я его сам ножом прошил и сбросил со скалы. После такого не живут.
— Ещё как живут, — спокойно сказал Лоскут.
И начал выкладывать.
Кириллыча нашли охотники. Услышали стрельбу в Септолахе. Пошли смотреть — а там он, в снегу, кишки наружу, дыхание рваное, еле живой. Его вывезли в Москву, операциями собирали по кускам. Потом он пропал — и через какое-то время появился снова.
Но уже другим.
Пластика. Новое лицо. Сбросил почти пятьдесят килограммов. Нанял специалистов, изменил себя внешне, внутренне и финансово. Его капитал вырос в десять раз. Новые счета, новые люди, новый криминальный вес.
После продолжительной паузы, я спросил:
— Ладно. А Муха где?
Тут Лоскут даже улыбнулся:
— На свободе конечно и уже давно.
— Как давно? Когда его выпустили из СИЗО?
— Он там и не был. Оснований не было. Он и Худяков ушли пешком в тот же день, когда и были задержаны. Подключился мой Штибельтон. Всё чисто.
И тут у меня внутри что-то хрустнуло.
— Значит… Ершов держал меня на поводке пустым шантажом?
— Да, — кивнул Лоскут. — Ты был нужен ему. Поэтому и сочинял сказки. Но я слышал, что он не на того поставил. Скажу тебе честно, что я видел ваш бой и поставил на тебя. Выиграл большую сумму с шестью нолями. Не хочешь забрать половину?
Я закрыл глаза на секунду. Дышать стало тяжелее — не от злости, а от того, что пазл сложился.
— Засунь себе эту половину в одно место. И что теперь то? Долго ты меня будешь здесь держать?
Лоскут уселся напротив, как человек, пришедший сделать предложение без вариантов.
— Нет конечно. Ты абсолютно свободен, но нам нужен Кириллыч. И ты мне нужен рядом.
Я хмыкнул и встал со стула:
— Нам? С каких пор вы, мусора, мне стали своими?
Он ответил спокойно:
— Да. Ты всегда будешь по ту сторону. Но я хочу, чтобы сейчас ты шёл впереди. У тебя счётов к Кириллычу больше, чем у нас всех. Это он взял твою Карину. Это он убил её — сам. Это он разорвал Крановского в Якутии, на камеру. И Куприянова в Хабаровске. Это он заказал мне Гвоздя и Костыля. Всё, что происходит с тобой, началось с него. Я хочу, чтобы ты его убил.
Склад замолчал. Бетон словно слушал. Свет от прожектора резал воздух. И где-то внутри меня поднималось нечто новое.
Не страх. Не ярость.
Предвкушение. Старый враг вернулся. Живой. Хитрый. Опасный. И эта игра уже не про деньги. Это война. Та самая, что началась в Септолахе и не была доведена до конца.
— А что так-то? Надоел тебе твой конкурент? Или решил больше не делиться? — бросил я на прощание, уже направляясь к выходу из склада.
— И да, и нет, — спокойно ответил Лоскут. — Кириллыч стал мешать мне работать. Командиров у меня хватает, а я не люблю, когда мне указывают, что и как делать.
— И что ты умеешь? Убивать таких, как я, как Рапира и Сивый? Это же ты их завалил? — голос сам сорвался на крик.
— На них был заказ. И попались они так удачно, что фантазия не потребовалась, — ровно ответил Лоскут, будто обсуждал очередную рабочую встречу.
— Поделишься, от кого прилетел заказ? — спросил я, не особо рассчитывая услышать правду.
— Почему бы и нет, — пожал плечами Лоскут. — Тем более оба заказчика давно мертвы, и тайной это уже не считается. Это были вор «Шарик» и авторитет по прозвищу «Камень».
— Вот гнида… — прошипел я сквозь зубы.
Лоскут посмотрел внимательнее, даже с интересом:
— Надеюсь, ты сейчас про «Камня». Того самого, которого ты убил голыми руками, разворотив ему внутренности. Чем ты его приложил — кастетом?
— С чего ты решил, что это сделал я?
Он посмеялся тихо, стариковским смешком, от которого внутри становилось почему-то холоднее.
— Так что собираешься делать? — наконец спросил он.
— Уж точно не делиться с тобой своими планами, — огрызнулся я.
— Постой. У меня есть предложение, которое способно тебя заинтересовать. Я знаю, где сейчас Кириллыч. И знаю, как его достать, — сказал Лоскут, не повышая голоса.
— Послушай. Я до сих пор здесь только потому, что ты выложил мне правду насчет повара. Но никаких дел с тобой я иметь не собираюсь. Это против моих правил. Ты уничтожил слишком многих близких мне людей, и теперь ожидаешь, что я буду стоять и слушать тебя? Да на тебе написано, что ты крыса и тебе не стоит доверять. Даже сейчас ты наш разговор записываешь. — Я указал на крошечные красные точки в углах под потолком, заметные только внимательному взгляду.
Лоскут слегка смутился:
— Профессиональная привычка. Комната для допросов, камеры здесь стоят по умолчанию.
— Значит так. Если мы ещё раз столкнёмся, он будет для тебя последним, — выдохнул я и уже сделал шаг к выходу, когда вдруг по складу разнесся его голос:
— Кириллыч хочет убрать Мухина. И уже запросил у меня исполнителя под заказ.
Я застыл на месте. Новость ударила так, будто воздух вокруг стал тяжелее.
— На этом заказе ты его и возьмёшь, — продолжил Лоскут. — Это ловушка для Кириллыча.
— А твой стрелок что? Дождется, пока я закончу, а потом получит от тебя приказ убрать меня? Думаешь, я дурак? Ты строишь комбинации, словно великий стратег. Но времена меняются. И появились люди, которые мыслят куда быстрее и гораздо умнее тебя.
Лоскут резко вскинул брови:
— Ты о себе намекаешь? Ты, бандит и убийца, на котором клейма ставить негде и у которого руки по локоть в крови, говоришь мне о своем уме? Если бы ты был умнее, ты бы не допустил охоты на себя со стороны всех силовых структур. И уж точно не позволил бы умереть тем, кто был тебе дорог.
Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как поднимается всё то, что годами лежало внутри.
— Слушай меня внимательно. И запоминай, старый ты пердун. Когда меня выкрал Кириллыч и отвез в Китай, мне было шестнадцать. Я сбежал от него и пять лет жил в джунглях Малайзии, просто стараясь выжить. И даже не подозревал, что в это время он убивает моих родителей, мою девушку и всех, кто был рядом.
Под лампами, мерцающими как старые больничные светильники, воздух на складе дрожал от гулкого эха. Лоскут понял, что попал в самый нерв, и говорил уже спокойнее, с какой;то холодной злорадной ясностью:
— Ах вот оно что… Вот с чего всё началось. А я;то ломал голову — чего это он так о тебе заботится. Называет тебя нежно — мой подопечный. Он просто оставил тебя напоследок. На десерт, после того как доберётся до Мухина.
— Я с ним разберусь сам, — сказал я по слогам и шагнул к выходу.
— Ну и куда ты намылился? — не унимался старый хищник. — Не боишься снова оказаться в тюремной камере? После твоего побега из-под стражи, новости только о тебе и говорят. Твоё лицо сегодня популярнее, чем у любого артиста и певца. Уж поверь мне, я в этом разбираюсь.
Его голос разлетался под потолком, отражался от железных стен, будто говорил не он, а сам склад — старый, прожитый, натерпевшийся. Но я уже не слушал. Слишком много сказано, слишком много услышано. Просто шёл вперёд, не думая о том, что находится впереди. Иногда разум — роскошь, которую нельзя себе позволить.
Каждое слово, прозвучавшее здесь, висело в воздухе, насыщенное злостью, памятью и кровью. И теперь игра менялась. Цены перестали измеряться деньгами, властью или чьими-то криминальными раскладами. На кону стояло совсем другое — старая война, растянувшаяся на годы, о которой никто уже не вспоминал вслух.
Война, в которой давно пора было поставить последнюю, жирную точку.

«ЦЕНА ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ»

О том, что Лоскут выполнит просьбу Кириллыча, сомнений у него не возникало ни на секунду. Но в голосе Лоскута прозвучало что-то липкое, колкое — надменность, вперемешку с раздражением. Кириллыч это услышал сразу. Таким тоном разговаривают люди, которые вот-вот решат, что пора резать своего покровителя. Стоит лишь опоздать на шаг — и Лоскут отдаст команду убрать его. Этого допустить было нельзя.
Телефон пискнул, и на экране всплыла ссылка на закрытый бой. Кириллыч перешёл — и едва не выронил устройство. Новый формат подпольных битв: организатор анонимен, участвует сам, делает ставки, как простой игрок. Всё почти легально, почти красиво. Но на превью…
Он увидел Школьника. Своего подопечного. Против какого-то мужика в форме, с погонами майора. Бой засекречен настолько, что ссылка прилетела только потому, что система до сих пор помнила его старый VIP-статус, когда он был тем самым поваром из Хабаровска.
— Ну что же, если деньги сами бегут в руки — грех жаловаться, — буркнул Кириллыч, и, не раздумывая, зарядил ставку на Школьника. Уверенность была железной, настолько, что он даже не стал смотреть трансляцию. Просто переслал ссылку Лоскуту: «Ставь на моего. Не прогадаешь».
На следующий день телефон завибрировал снова. Имя отправителя — Ершов. Кириллыч хмыкнул: ну надо же, кто-то решил подписать себе приговор, выйдя против Школьника в открытую. Он тут же набрал Лоскута.
— Леонид Максимович, поднажмите с вызволением моего подопечного. Его, я смотрю, используют как бесплатный аттракцион. И что за цирк с этим Ершовым? Он что, сам полез драться?
— Вы разве не знаете полковника Ершова? — голос Лоскута был спокойный, почти ленивый. — Это гроза и витрина ФСИН. Олимпийский чемпион по боксу, позже — по рукопашке. Он живёт такими забавами. Уверен, что это он подсуетился, чтобы Школьника не в СИЗО, а сразу в тюрьму отправили. Вот только не понимаю, зачем Фёдору в это лезть. Умный же парень.
— Значит, нашёл на него рычаг, — процедил Кириллыч. — А Мухин где?
— В тот же день вышел и укатил в Москву, — ответил Лоскут.
— Стоп. Только не говорите, что вы его опять упустили.
— И да, и нет, Матвей Кириллыч. Мои довели его до кладбища, к могилам Гвоздя и Рапиры… и там он пропал. Уже второй раз. Такое чувство, что на кладбище портал стоит, проглатывает людей.
— Мне это всё меньше нравится, Леонид Максимович. Или Муха у вас как тень, или ваши ребята устают раньше времени. По Мухину — жду инфу до утра. Не будет — сделаю выводы.
Лоскут что-то ответил, но Кириллыч уже отключился.
Он снова открыл ссылку на подпольный бой и зарядил ставку, равную бюджету маленькой африканской страны. И снова не прогадал. На этот раз он смотрел всё лично. И, наблюдая, как Ершов поначалу ломится вперёд уверенностью олимпийца, а потом превращается в отбивающееся мясо, Кириллыч даже ощутил неприятное сочувствие. Полковник понятия не имел, в кого упёрся.
Пополнив счёт, Кириллыч налил себе виски. И пока янтарная жидкость стекала по стенкам бокала, мысли стали обретать форму. Лоскут выходит из-под контроля. И это опасно. За ним — сотни бойцов, краповые береты, натасканные рвать людей без предупредительного сигнала. Пора вмешиваться.
Надо увидеть освобождение Школьника собственными глазами. Пусть издалека. Если Лоскут играет в свою игру — и Кириллыч всё сильнее в этом убеждался — то первым делом он попытается…
Телефон вздрогнул.
Неизвестный номер.
— Слушаю, — сказал Кириллыч.
— Матвей Кириллыч, это доктор Синявский, клиника пластической хирургии. Начались те самые подвижки, о которых вы предупреждали. Под вас копают.
— Откуда прилетело?
— Главк. Запрос о предоставлении данных. Я могу потянуть время, но… сами понимаете.
— Я не пойму, — голос Кириллыча стал ледяным. — Вы гарантировали полную анонимность. А теперь на меня приходит запрос? Где ваша этика?
— Произошла утечка. По договорённости — предупреждаю. Так что делать с запросом? Отправлять или придержать?
— Поздно. Если уже заинтересовались — прячься, не прячься… — буркнул Кириллыч. — Отправляй.
— Но я могу… отсрочить, — доктор кашлянул, словно намекая.
— Когда закончу с делами, доберусь и до тебя, — сказал Кириллыч и сбросил звонок.
Теперь всё выстраивалось в цепочку. Лоскут сделал ход. Рассчитал. Значит, после освобождения Школьника он обязательно поделится с ним информацией о моем чудесном «воскрешении». А заодно расскажет, кто заказал Карину, Крана, Башку, Гвоздя, Костыля. Ему и объяснять ничего не надо — Фёдор сам начнёт охоту. Лоскут хитёр. Он наверняка упомянет и то, что следующий в списке — Мухин.
Решено. Нужна страховка.
Кириллыч отправит своих людей — тех, кому доверяет до конца. Пусть ведут Школьника после побега. И если всё совпадёт с его раскладом — значит, предательство очевидно. Если же Лоскут позвонит, спросит, что делать дальше — значит, ещё не перешёл черту.
Но всё пошло по первому сценарию.
Люди доложили: в Подмосковье Школьник вышел сам, поймал попутку и поехал в Москву. Вели его две группы — Лоскутовы и Кириллыча. Но от самого Лоскута… тишина.
Он не позвонил. Не спросил. Не уточнил.
И это означало одно: всё, что Кириллыч раскладывал в голове по полочкам, оказалось чистой, холодной правдой. Опасаться Лоскута в лоб — рано. Тот не станет воевать открыто, не его стиль. Но вот Школьник… от него теперь можно ждать чего угодно. Парень разогрет, злой, с раной внутри — самое удобное оружие для чужих игр.
Кириллыч тихо вздохнул, будто отпуская последнюю иллюзию.
— Эх… рановато ты меня решил списать, Лоскут. Чуть-чуть бы подождал — и всё, что ты сейчас нашептал Школьнику, не стоило бы и ломаного гроша.

«ТЕНИ ПОДЗЕМКИ»

Я ехал в машине, устроившись на заднем сиденье, и попросил случайного бомбилу довезти меня до ближайшего метро. Когда пришло время расплачиваться, я полез по карманам и вдруг понял простую, как удар кувалдой, вещь: у меня нет ни копейки. Только что из-под стражи, какие уж там деньги. Я скривил физиономию, выдав из себя смесь растерянности и извинения, и сказал водителю, что освободился буквально час назад и платить мне нечем. Я рассчитывал на элементарное человеческое понимание, но бомбила, будто сорвался с цепи. Глаза у него сузились, голос стал хриплым и злым, и он, наклонившись ко мне, потребовал деньги, угрожая физической расправой. Потом рывком открыл бардачок, достал нож и выставил его напоказ, словно собирался устраивать импровизированный урок анатомии.
Я удивленно откинулся на спинку сиденья, будто передо мной плохой актёр, переигрывающий на школьном спектакле. Ждал, что он продолжит шоу, но, когда тот заявил, что отвезёт меня в ближайшее отделение милиции — уже было не смешно. Ручка двери оказалась заблокирована, и я вполне вежливо попросил его открыть. Он, не моргнув, отказал и тронул машину с места, как будто тянул меня на прицепе к своей праведной ярости. Я повторил просьбу — спокойнее, чётче, даже предложил оставить номер телефона, чтобы позже рассчитаться. Но он будто превратился в заведённую механическую игрушку: одно и то же, одно и то же, бесконечная нота морали и угроз.
Мне ничего не оставалось, как коротко и аккуратно ткнуть ему кулаком в затылок. Не из злости — по необходимости. Он дёрнулся, отключился моментально и обмяк на руле, прижавшись грудью к клаксону. Гудок разорвал улицу, а машина замерла. Я быстро пошарил в его карманах, нащупал кошелёк и вынул пару тысячных купюр — хватит, чтобы добраться куда надо, и ещё останется на сдачу удаче. Потом разблокировал дверцы и, не обращая внимания на сигналы машин, перебежал через дорогу и нырнул в глухой шум Московского метрополитена.
Я даже не сомневался — за мной следили. Лоскут точно накинул на меня хвост, и его надо было сбросить. Я прыгнул в первый попавшийся вагон, который оказался набит под завязку. Люди стояли вплотную, лица почти касались друг друга — идеальная давка для того, чтобы раствориться. Меня в такой толпе заметить было бы чудом. На следующей станции я выскочил вместе с потоком, пригнув голову, — и вовремя услышал объявление: «Осторожно, двери закрываются». Вновь впрыгнул в вагон в последний момент. Я проделал этот манёвр несколько раз на разных станциях, пока не убедился окончательно: хвоста рядом нет. Или его и не было, а я гоню себя сам — но лучше перебдеть.
Доехав до нужной станции, я не стал торопиться с выходом. Смотрел на людей, выискивал глазами тех, кто может оказаться преследователем. Пару подозрительных лиц отметил сразу — парень и девушка, стоявших в одном вагоне со мной. Я вышел на следующей остановке и решил пройтись пешком, чтобы проверить, кто за кем идёт.
Район я знал отлично. Между дворами исчезнуть для меня было проще простого. Я нырнул в ближайший магазин — стеклянные витрины давали отличный обзор улицы. И тут они появились — та самая пара: девушка и парень из вагона. Шли под руку, будто возвращались домой. Играли свою роль без запинки.
Они быстро прошли мимо, и я, выдержав паузу, собирался уже убираться подальше, но краем глаза заметил, как в магазин вошёл мужик, стоявший в другом углу вагона. Он буквально нос к носу столкнулся со мной — и секунду просто не верил, что я стою прямо перед ним. Этой секунды хватило, чтобы я в полсилы вогнал кулак ему в солнечное сплетение. Мужик согнулся, теряя сознание, и я аккуратно усадил его на ступеньку.
Обыскал. Угадал. Гарнитура, скрытая связь, техника, которую я раньше даже не видел. Не просто хвост. Хорошо подготовленный.
Не дожидаясь, пока «влюблённая парочка» поймёт, что потеряла меня, я сорвался с места и уже бежал знакомыми тропами к квартире Сивого. В голове стучала одна мысль, как сломанная пластинка:
«Лишь бы Мухин ещё был там. Лишь бы был».
Я добежал до квартиры на автомате, будто меня ветер тащил, и сразу получил по нервам — пусто. Тишина, как в морге, и никакого движения. Ни Художника, ни Мухи. Даже воздух на лестничной площадке стоял мёртвый.
Я метнулся вниз, сунул руку в почтовый ящик — пусто. Ни ключа, ни записки, ни даже счетов за коммуналку и рекламы.
— Проклятье… — выдохнул я, больше себе, чем подъезду.
Что теперь? Куда метнуться? В голове шумело, как в старой трансформаторной.
Я поднялся обратно и плюхнулся на подоконник лестничной клетки, растянув ноги, будто только что пробежал марафон. Оттуда Москва выглядела такой ленивой и спокойной, что я даже разозлился.
Раз ключа нет — это значит только одно: его взял Муха. А Муха где? На самолёте уже летит в сторону Хабаровска? Или просто носится по Москве в поисках ответов?
Я уставился в окно и мысленно дал себе по лбу.
— Побег…
Как будто слово само всплыло в голове.
Лоскут ведь сказал: о моём побеге трещит вся страна. Значит, где бы Муха ни был — он это услышал. Узнал. Скривился. Понял, что я не из тех, кто тихо сидит и ждёт суда.
И что он сделает?
Правильно — пойдёт туда, где я обязательно появлюсь. Сюда.
Мне в Москве, конечно, было куда бросить кости — свои норы, укрытия, точки, где я мог переждать любой кипиш. Но ни одна из них не могла сравниться с квартирой Сивого. Там была наша точка сборки, наш убежище номер один.
Хотя… В одной норе придётся всё-таки побывать. Там лежала такая увесистая пачка долларов, что сейчас она могла бы стать моим личным фондом спасения. Только туда идти надо будет аккуратно — мало ли кто уже топчется вокруг.
Я сидел на подоконнике, чувствуя, как сушит горло. Хотелось пить, есть и спать одновременно, как после трёх суток на забое. Глаза слипались сами собой, голова клевала.
И тут лифт остановился на моем этаже, щёлкнули двери — гулко, как выстрел.
Сначала появился Художник. Кривой полуулыбкой, будто увидел меня не живым, а в галлюцинации. А следом из кабины вышел Муха. Усталый, но живой.
Я вскочил, будто меня током ударили. Мы встретились взглядами, и напряжение, которое я таскал в себе всё утро, рухнуло, как выстрелянная пружина.
Мы обнялись по очереди — крепко, по-мужски, без сантиментов, но с той силой, которая говорит больше любых слов.
— Ну ты и псих, Федя, — сказал Муха, тряхнув меня за плечо. — На кой чёрт ты на рывок пошёл? Пятёрку сам себе заработал, дурень.
Он подталкивал меня к двери квартиры, будто боялся, что я снова куда-нибудь сорвусь.
— Сейчас расскажу… — сказал я, чувствуя, как голос становится тише. — Новости у меня такие, что бомба по сравнению с ними — хлопушка для детского утренника.
И мы вошли внутрь.
Впереди было объяснение — и новая война.

«РЕКОГНОСЦИРОВКА»

Мы сидели в комнате, где воздух стоял густой, как после драки, и каждое слово звенело, будто били по металлу. Муха в который раз заставлял меня повторять рассказ Лоскута — без сокращений, без попытки приукрасить или сгладить углы. Ему нужны были точные формулировки: что Кириллыч жив, что именно он уложил наших ребят одного за другим, не оставив никому шанса. И главное — что сам Муха теперь у него в списке, на отметке с пометкой «ликвидировать».
Муха ходил по комнате, как зверь, загнанный в угол. На его лице метались тени — смесь злости, страха и той холодной решимости, что бывает у людей, которым уже нечего терять. Его мысли не давали покоя ни ему, ни мне. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как в его голове щёлкают замки, складывается схема, выстраиваются линии атаки.
Мы просидели так почти всю ночь, перебирая каждую деталь, каждый обрывок разговора, словно опытные игроки анализируют только что сыгранную партию. Мы выстраивали ловушки, продумывали ходы, отвергали слабые варианты. Иногда разговор переходил на повышенный тон, иногда затихал до шёпота. Но никто из нас не собирался отступать. Мы оба понимали: игра началась, и ставка в ней — наши жизни.
Мы с Мухой сидели над картой восточных регионов, будто над телом врага, которое ещё не лежит, но уже обречено. Только Кириллыч был не из тех, кого можно положить на стол в МОРГЕ одним движением. У него не осталось бизнеса — всё сгорело в прошлых разборках. Родственников тоже не было: он пережёг мосты, выжег тех, кто тормозил его путь. Деньги? Его миллиарды лежали где-то за границей, в офшорных счетах, куда не доберёшься даже с ломом, даже если знать, куда бить. Он стал фантомом. Тенью. Нечем придавить, некуда ударить, не за что зацепить.
Но в каждом привидении есть слабое место. У Кириллыча — тоже.
— Он пойдёт на тебя, — сказал я Мухе. — Это единственное, что его держит в этом мире. И единственное, что делает его уязвимым.
Муха кивнул. В его глазах мелькнула ледяная решимость. Он понимал: ему нужно ехать в Хабаровск. Не скрытно, не ночной дорогой, не под чужим именем. Наоборот — громко, открыто, с шумом и скрипом тормозов. Чтобы каждый полицейский, каждый бандит, каждый рыбак с Амура знал: Мухин прибыл. Кто-то может подумать, что это глупость. Но в нашем случае — это приманка. Наживка на крючке.
План был таким: Муха выходит в свет, а я держу связь с Лоскутом. Хотел я того или нет, но Лоскут в этой партии был ключевой фигурой — он знал Кириллыча слишком хорошо, почти как родного. И если кто и мог предугадать ходы этого зверя, так это он. Мы разработали стратегию по секторам: предполагаемые точки наблюдения, возможные маршруты отхода, места, где Кириллыч мог бы разместить стрелков, и даже варианты, как он устроит отвлекающий хаос.
Мы знали, что Кириллыч не будет действовать мелко. Он пойдёт на широкую ногу: мощная группа, слаженная атака, не оставляющая шансов. А это в свою очередь означало, что мы сможем поймать его на попытке совершить идеальный удар.
Лоскут должен был отслеживать движения его людей, а также своей киллерши. Я — координировать группы прикрытия. Муха — быть на виду, как подарок, завернутый в красную бумагу. Всё выглядело гладко. Продумано. Жёстко, но осуществимо.
Мы даже расписали момент возможного провала и пути отступления. Всё сводилось к тому, что ликвидация готовилась для Кириллыча, а не для Мухина. На бумаге это было похоже на победу. На шахматную комбинацию, где король противника загнан в угол и дёргается, ожидая неизбежного мата.
Но именно здесь мы промахнулись.
Мы пока не знали, что Кириллыч уже собрал свои пазлы. Что он давно понял, кто с кем связан. Что он вычислил Лоскута с его попыткой играть в двойные игры. И что он — самое страшное — сидел где-то в темноте и улыбался, потому что видел наши ходы ещё до того, как мы их сделали.
Он знал всё.
И когда мы думали, что ведём охоту, охотник на самом деле сидел на вышке и наблюдал, как мы сами загоняем себя в ловушку, шаг за шагом.
На следующий день мы подъезжали к складу под Москвой, я ещё не понимал, что нас уже продали. Я чувствовал: воздух тяжёлый, как перед грозой. Только эта гроза была не небесная — человеческая, грязная, с бритыми затылками и чужими приказами.
Всё началось, как только мы вошли внутрь. Тишина там стояла такая, что можно было услышать собственные шаги. И вдруг — едва уловимый, почти ласковый щелчок затвора. Один. Второй. Десятки.
— Назад! — рявкнул я, но было поздно.
Свет ударил в глаза. Со всех сторон из-за стеллажей вышли вооружённые головорезы Лоскута — без суеты, уверенно, будто репетировали. Они окружили нас плотным кольцом, захлопнув ловушку, в которую мы шагнули сами, как идиоты.
— Лицом к полу! — прогремел чей-то голос.
Муха только выдохнул:
— Чёрт. Он нас сдал…
Да. Лоскут выбрал сторону. Не ту. Он видел, что ставки растут, что Кириллыч вырвался из тени и идёт за своими врагами. Лоскут же испугался, что мы втянем его под раздачу. Он решил убрать «лишних» — нас — пока всё не накрылось колоколом. Решил поставить на более сильного игрока… но не понял, что Кириллыч и союзы – это не про него. Предавший однажды, предаст еще раз. Но эта мысль была ему ещё неизвестна.
А нам — больно очевидна.
— Живыми брать! — повторил голосовой приказ.
Я усмехнулся. Они даже не стреляют. Думают, скрутят нас, а потом сдадут тому, кто предложит больше. Они фанаты бухгалтерских игр. А мы — люди, которые умеют выживать в мясорубке в четыре руки.
Первый, кто подошёл ко мне, попытался заломить руку. Я резко сместил центр тяжести, схватил его за предплечье и сломал локоть об край стеллажа. Он закричал, выпуская автомат, и я тут же подхватил его — резким движением, будто это был мой нож, а не его оружие.
Тишина взорвалась.
Я дал очередь по ногам ближайшим двоим — их скрутило внизу, будто ими переехал поезд. Муха прыгнул в сторону, врезав прикладом в лицо ближайшему бойцу. Череп хрустнул. Кровь брызнула на бетон полосой.
— Назад! Назад! — кричали люди Лоскута. Паника. Вот она, их слабость: они привыкли к приказам, а не к бою.
Я перекатился под грузовую тележку. Пули забили вокруг, высекли искры. Оттуда я выскочил, подсечкой уронил очередного громилу и ударил его автоматом в основание черепа. Он затих сразу — как выключенный свет.
Но людей было слишком много. И они всё поджимали. Они шли, как стая псов, которым сказали: «тащите живыми».
Я слышал, как Муха захрипел — его прижали к колонне. Я рванулся к нему, но перекрыло трое. Один выбросил руку вперёд, пытаясь схватить меня за горло. Я отбил удар, врезал коленом по паху, затем локтем по челюсти. Его голова ушла набок, а я, не дожидаясь второго подхода, поднял его автомат и дал короткую очередь по второму и третьему. Мясо рвалось под пулями так, будто у них изнутри вырывался красный дым.
Теперь вся команда Лоскута поняла: взять живыми — фантазия. Я резал их ряды, как ножом по мокрому картону. В глубине склада раздался чей-то незнакомый голос: — «Валим их пацаны».
Но вот и все. Раз взять живьем не удается, то Лоскут перешёл черту.
Он отдал приказ убить нас.
Он стал новым врагом. Не менее опасным, чем Кириллыч. Тот был зверем. Этот — крыса, умеющая резать ножом в спину и улыбаться при этом.
И в темноте склада, среди поломанных тел и запаха крови, я сказал тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все, кто мог:
— Всё. Теперь каждый сам за себя.
Я сорвался к Мухину почти бегом и коротко бросил ему, чтобы он немедленно уходил к машине и вместе с Художником отходил на безопасное расстояние.
— Я никуда не поеду, ты что, с ума сошёл? — взвился Муха.
— Па-вел Иг-нать-е-вич, — я проговорил его имя и отчество по слогам, так жёстко, что воздух будто стал плотнее. — Я прошу тебя уйти с Художником на безопасную дистанцию и ждать меня там.
— Но…
— Никаких «но». Быстрее. Я прикрою до выхода.
Муха пригнулся и рванул к двери, на ходу вслепую отстреливаясь в сторону, где могли скрываться противники. Пули его ствола прыгали по стенам и железу, как испуганные искры. Я же поднялся в полный рост, словно меня бронёй накрыло, и пристально всмотрелся в темноту перед собой. Моё «читерское» зрение выхватило крошечную вспышку — предательский отблеск от ствола.
Я чуть наклонился и выстрелил туда же. Увидел попадание сразу: короткий фонтан крови вырвался наружу с силой, будто кто-то сорвал крышку с перегретого котла. Тело противника рухнуло, будто его выключили из сети. Сколько их оставалось, я не знал, но главное — по Мухе больше никто не стрелял.
Он успел, тихо скрипнула дверь, и Муха выскользнул из гаража, оставив дверной проём открытым для меня — широкий, как выход из капкана.
Когда он исчез с линии огня, лишних глаз больше не было, я наконец мог работать. Вышел на открытую площадку и замер на секунду, вслушиваясь. Воздух был звенящим, будто натянутым, в нём жило напряжение — пружина, готовая сорваться.
И вот — едва заметное движение вдали между складами, как шевеление зверя в высокой траве. Потом — тонкий нарастающий огонёк внутри ствола автомата. Я успел сместиться буквально на полшага, и длинная очередь прошила бетон за моей спиной, оставив россыпь искр от металлического покрытия, будто кто-то чертил огненную дугу по ночи.
Ещё не хватало получить рикошетом — это было бы чересчур глупо. Действовать нужно было быстрее, не дав врагу ни секунды.
Я рванул вперёд. Не по классике, не так, как ждали от меня.
И именно поэтому — они не успели снять меня при движении. Я пошёл в атаку.
Теперь уже по своим правилам.
Я мчался вперёд, чувствуя, как бетон под ногами отдаёт лёгкой вибрацией от свежих очередей — противник нервничал, поливал воздух наугад, надеясь зацепить меня хоть краем удачи. Когда кровь в висках начинает шуметь так, будто в голове мотор, я становлюсь почти машиной — только расчёт, только движение.
Передо мной вырастала тень от грузового контейнера. Я нырнул за него, скользя по бетону, и услышал, как в бок контейнера ударили пули — с глухим металлическим стоном, как будто кто-то бил по огромному барабану. Противник вел огонь плотный, уверенный — значит, где-то рядом был человек, который не боялся. Это было даже интересно.
Я выглянул на мгновение. Двое. Один крупнее, старается обойти слева. Второй — пониже, но держится грамотно, работает короткими очередями, экономит боезапас. Такие не бегут и не суетятся — и именно такие чаще всего доставляют хлопоты.
Я глубоко вдохнул, поймал момент, выскочил из-за контейнера и дал серию из трёх выстрелов. Крупный противник дёрнулся и рухнул, как будто ему подрезали ноги. Второй перекатился за бетонную балку — быстро, чисто, в движении не потерял даже секунды. Хорош. Я сместился, чтобы он не мог поймать меня на повторе. Чувствовал, как мышцы греются, как в груди рождается тяжёлая решимость — сейчас я его достану. Не потому, что надо, а потому что здесь, на этой площадке, мы меряемся не словом, а скоростью и сталью.
Слева донёсся хруст — лёгкий, почти невесомый. Он решил сменить позицию, тихо, надеясь меня перехитрить. Хороший манёвр, но поздно. Я уже слышал его дыхание, уже видел, как он движется, будто скользит вдоль стены.
Я вышел ему навстречу — резко, как будто вынырнул из воздуха. Он удивиться даже не успел. Я выстрелил первым. Пуля пробила ему плечо, разворачивая корпус боком, а вторая легла выше — достаточно, чтобы погасить его взгляд. Он медленно опустился на колено, словно пытаясь дотянуться до холодного бетона, но силы уже уходили.
Я не стал приближаться. Пусть останется там, где упал. Мне было важно другое — проверить сектор. Я снова вслушался. Пусто. Только ветер подвывает между снаружи. Их больше нет, но это ещё ничего не значит. Такие операции редко проводятся силами пары человек.
Я поднял ствол, двигаясь к дальнему углу склада. И тут, прямо из глубины склада, будто из чёрного колодца, вынырнула новая тень. И эта тень была вооружена куда серьёзнее остальных. Я понял это по вспышке. И по тому, как воздух передо мной начал резать очередью.
Очередь прошила воздух так близко, что я почувствовал, как по щеке прошёлся горячий поток — будто кто-то провёл раскалённым ножом, не касаясь кожи. Я рванул в сторону, скользя по бетону, и услышал, как за спиной вспарывает металлический лист стены — длинно, яростно, с визгом.
Карповый берет вышел на сцену. Судя по тому, как он вел огонь, это был их «профессионал», не держащий автомат как дубину, а работающий им, как инструментом. Каждая очередь — прицельно, с удержанием. Он не стрелял ради страха. Он стрелял, чтобы меня погасить.
Я оттолкнулся локтями, перекатился к бетонному блоку и услышал его шаги — уверенные, тяжёлые. Он шёл ко мне, будто был полностью уверен, что я всё ещё лежу. Ошибка номер один.
Я прижался к полу и медленно подполз к краю блока. Слышал его дыхание — ровное, холодное, как у человека, который давно перестал волноваться на работе. Тогда я поднял руку, выставил ствол и… выждал. Пока он сам приблизится. Пока окажется на расстоянии, где уже нечего рассчитывать на удачу. И он сделал этот шаг.
Я вынырнул из-за блока и дал короткую, хлёсткую очередь. Он успел развернуться, но одна пуля вошла ему в бедро, разрывая ткань насквозь, и он рухнул на одно колено с глухим ударом, будто бетон под ним прогнулся. Он не завопил, не выдохнул резко — просто продолжал стрелять, удерживая автомат одной рукой и пытаясь сместиться назад.
Там, где обычный человек уже бы лежал, прижимая рану, этот пытался меня достать, даже потеряв равновесие. С уважением — но уважение меня не спасёт.
Он дал новую очередь, и бетон рядом со мной начал крошиться, как сахарный кусочек. Я поднялся, сделал два быстрых шага вперёд и ударил ногой по корпусу его автомата. Ствол ушёл в сторону, и он попытался перехватить меня рукой, но я врезал ему затворной рамой в висок. Хруст был короткий, будто ломали сухую ветку.
Он не упал. Эти твари не падают сразу. Он попытался дотянуться до ножа на поясе, пальцы уже коснулись рукояти, но я перехватил его руку и развернул, будто выкручивал железную деталь. Он попытался ударить в корпус, но я шагнул ближе, вдавил ему локоть обратно в сустав — и в этот момент он всё-таки потерял стойку и рухнул спиной на бетон.
Я выстрелил ему в голову. Один раз. Спокойно. Чётко. Тело дёрнулось и обмякло.
Я стоял над ним, вслушиваясь в густую тишину склада — не дышит ли кто-то ещё, не затаился ли кто-то в тени, не топчется ли сапогами за углом. Но похоже, этот был последним: воздух не дрожал ни от шага, ни от вздоха. Тишина легла тяжёлой простынёй, и я, сделав короткий вдох, рванул к выходу.
На улице меня встретил холод и наш автомобиль, затаившийся у стены, будто сторожевой зверь. Я прыгнул внутрь, закрыл дверцу и бросил Художнику:
— Жми. Быстро.
Повторять не пришлось. Колёса взвились снегом и грязью, и машина, сорвавшись с места, рванула к Федеральной трассе, будто пытаясь вырваться из пасти склада, где ещё витал запах недавней драки.
— Павел Игнатьевич, перед Нижним Новгородом нам надо сменить машину, — сказал я, следя в зеркало за тем, как тень склада исчезает за поворотом.
— Верно мыслишь Федя. Я это уже продумал и кое-какие шаги предпринял, — отозвался Муха. — В Нижнем нас встретит сам «Кипиш», вор в законе. Не смог пройти мимо наших приключений и решил присоединиться к нашему турне: «От Москвы — до самых до окраин». Под эту тему уже подписались многие серьёзные люди. В крупных городах нас будут встречать и часть пути сопровождать.
— Забавно, — пробормотал Художник, не отрываясь от дороги. — Если не ошибаюсь, нам рулить все пять дней? И за это время мы должны проехать чуть ли не всю страну и как-то умудриться не закончить путешествие в придорожной канаве.
— Типун тебе на язык, — возмутился Мухин. — Рули, не рассусоливай. Дорога длинная, и нам бы по ней пройти живыми.
Он сказал это и посмотрел вперёд — туда, где трасса уходила в темноту, как в пасть зверя, который только и ждёт, кого бы проглотить следующим.

«ШАХ. МАТ ЕЩЕ РАНО СТАВИТЬ»

Лоскут возник у Кириллыча в Хабаровске тихо, будто поднялся с пола, и надеялся раствориться в тени, прежде чем его заметят. Но Кириллыч видел всё заранее. Он сидел в глубине кабинета, где полумрак держался плотным слоем, и смотрел на гостя так, словно уже знал не только его слова — знал финал этой сцены.
Лоскут переминался с ноги на ногу, не понимая, куда деть свои руки.
— Я… ошибся, — выдохнул он. — Нервы, спешка… Хотел сыграть свою партию, сам. Погорячился. Простите. Больше не повториться.
Кириллыч поднял взгляд медленно, почти лениво. В глазах его не было ни злобы, ни вспышки ярости — только спокойная, неприятная ясность человека, который давно расставил всё по местам.
— Ошибся, — повторил он, словно разминая слово, — с кем не бывает.
Лоскут осторожно кивнул, будто это было разрешение жить ещё сутки. Он сделал робкий шаг ближе, пытаясь продолжить:
— Я понял, что был не прав. Я с Вами Матвей Кириллыч. Полностью. Если надо — всё исправлю. Только скажите и прикажите.
Кириллыч чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к самому Лоскуту.
— Скажите Леонид Максимович, — сказал Кириллыч. — А если я прикажу, Вы снова сделаете все по-своему?
Лоскут вздрогнул.
— Нет. Больше — нет. Я осознал свою ошибку.
Кириллыч смотрел на него спокойно, без эмоций.
— Забавно, как быстро люди осознают, когда чувствуют, что настала пора платить, — произнёс он тихо.
Лоскут хотел что-то ответить, но Кириллыч поднял ладонь, предлагая ему умолкнуть.
— Вы пришли попросить прощения, и я Вас… услышал. — Он сделал паузу. — Но знаете, что самое неприятное?
Лоскут сглотнул.
— Что?
— Я не люблю вторую серию одного и того же фильма.
Он сказал это так буднично, будто говорил о бытовой скуке. А затем рука его скользнула в ящик стола — без резких движений, без лишней суеты. Всё выглядело так спокойно, что Лоскут даже не понял, что происходит.
Щёлкнул металл — коротко, сухо. Глушитель блеснул в полумраке.
— Подождите… — начал Лоскут.
Но Кириллыч не любил долгих разговоров.
Один тихий хлопок — будто кто-то ладонями ударил по подушке. Лоскут рухнул на пол, обмякнув, как перерезанная нитка. Кровь не брызнула — просто медленно потекла, растекаясь лужей, которая сразу стала темнее комнаты.
Кириллыч встал, обошёл тело, даже не глядя на него. Словно перед ним лежал не человек, а лишняя деталь, которую надо было убрать из механизма.
Он присел на край стола, положив пистолет рядом, и тихо сказал — самому себе:
— Предательство — это не действие. Это диагноз. И если человек однажды его получил, лечение бессмысленно. Ты не понял простого: я не держу на коротком поводке тех, кому доверяю. Я держу на нём тех, кто уже мёртв, но просто ещё ходит.
Он посмотрел на безжизненное тело и добавил:
— Вторая попытка всегда хуже первой.
Он поднял пистолет, поставил его на предохранитель и спрятал оружие в ящик так же спокойно, как достал. Потом подошёл к окну. Там за стеклом лежала страна — города, трассы, их маршруты, их пути. Где-то там, тысячами километров дальше, пробивалась к Хабаровску машина с его подопечным.
И он задумчиво сказал в пустоту кабинета:
— Ладно, Федя… теперь ты знаешь, что я жив. Посмотрим, кто первый сорвётся.
Но была одна проблема, которую он пока не знал. Весь блатной мир поднялся стеной за путешественников. Все воры в законе, в каждом крупном городе, уже заняли сторону Мухи и Школьника. И теперь эта волна шла на него. Волна тихая, но мощная, как весенний ледоход.
Игра менялась. Становилась иной — открытой, жёсткой, без масок.
Карты открыты и уже на столе. Фигуры расставлены. Никто больше не прячется.
Оставалось только ждать. Кто первым оступится.
И эта ошибка будет стоить — жизни, власти и всего, что человек считает своим до последнего вздоха.

Конец второй книги.

Продолжение следует.