Не надо вымысла. Перец Маркиш

Известность, орден Ленина, членство в Союзе писателей не спасли поэта и драматурга Переца Маркиша от казни. Он был расстрелян вместе с другими руководителями Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) в 1952 году, став жертвой послевоенных изменений советской идеологии. Созданный в годы войны по решению правительства ЕАК после ее окончания был разгромлен, а его участники обвинены в измене родине, еврейском национализме и шпионаже в пользу США.
***
Уже не в первый раз заката полосу
Провёл угасший день по тверди небосвода.
Я всё ещё в тебе блуждаю, как в лесу:
Всё перепутано. Ни выхода, ни входа.
Стук сердца твоего в груди своей несу
Прозрачным родником, журчанием бесследным.
Я всё ещё в тебе блуждаю, как в лесу.
Я все  ещё в тебе брожу, как в заповедном.
Шагаю медленней... А травы пьют росу,
А тени ворожат, чтоб мне с пути не сбиться!
Я всё ещё в тебе блуждаю, как в лесу,
Я всё ещё брожу, рискуя заблудиться.
Я, от ревнивых глаз укрыв твою красу,
Сам преградил тропу к тебе в полночном мире.
Я всё ещё в тебе блуждаю, как в лесу,
С минутой каждою мои шаги всё шире!
Окутал мрак ночной заката полосу.
Вновь звёзды и луна скитальца увенчали.
Я всё ещё в тебе блуждаю, как в лесу,
Чтоб к сердцу протоптать тропинку, как вначале.

МИХОЭЛСУ – НЕУГАСИМЫЙ СВЕТИЛЬНИК

1

Прощальный твой спектакль среди руин, зимой…

Сугробы снежные, подобные могилам.

Ни слов, ни голоса. Лишь в тишине немой

Как будто все полно твоим дыханьем стылым.

Но внятен смутный плеск твоих орлиных крыл,

Еще трепещущих на саване широком;

Их дал тебе народ, чтоб для него ты был

И утешением, и эхом, и упреком.

В дремоте львиная сияет голова.

Распахнут занавес, не меркнут люстры в зале.

Великих призраков бессмертные слова

В последнем действии еще не отзвучали.

И мы пришли тебе сказать: «Навек прости!» —

Тебе, кто столько лет, по-царски правя сценой,

С шолом-алейхемовской солью нес в пути

Стон поколения и слез алмаз бесценный.

2

Прощальный твой триумф, аншлаг прощальный твой…

Людей не сосчитать в народном океане.

С живыми заодно, у крышки гробовой,

Стоят волшебные ряды твоих созданий.

К чему тебе парик? Ты так сыграешь роль.

Не надо мантии на тризне похоронной,

Чтоб мы увидели — пред нами Лир, король,

На мудрость горькую сменявшийся короной.

Не надо вымысла… На столике твоем

Уже ненужный грим, осиротев, рыдает.

Но Гоцмах, реплику прервав, упал ничком,

Хоть звезды в небесах не падают — блуждают.

И, пробужденные зловещим воплем труб,

Вдоль складок бархатных плывут их вереницы,

Столетиям неся твой оскверненный труп,

Шурша одеждами и опустив ресницы.

3

Разбитое лицо колючий снег занес,

От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы.

Но вытекли глаза двумя ручьями слез,

В продавленной груди клокочет крик упрямый:

— О Вечность! Я на твой поруганный порог

Иду зарубленный, убитый, бездыханный.

Следы злодейства я, как мой народ, сберег,

Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны.

Сочти их до одной. Я спас от палачей

Детей и матерей ценой моих увечий.

За тех, кто избежал и газа, и печей,

Я жизнью заплатил и мукой человечьей!

Твою тропу вовек не скроют лед и снег.

Твой крик не заглушит заплечный кат наемный,

Боль твоих мудрых глаз струится из-под век.

И рвется к небесам, как скальный кряж огромный.

4

Течет людской поток — и счета нет друзьям,

Скорбящим о тебе на траурных поминах.

Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям

Шесть миллионов жертв, замученных, невинных.

Ты тоже их почтил, как жертва, пав за них

На камни минские, на минские сугробы,

Один, среди руин кварталов ледяных,

Среди студеной тьмы и дикой вьюжной злобы.

Шесть миллионов жертв… Но ты и мертвый смог

Стать искуплением их чести, их страданий.

Ты всей Земле швырнул кровавый свой упрек,

Погибнув на снегу, среди промерзших зданий.

Рекой течет печаль. Она скорбит без слов.

К тебе идет народ с последним целованьем.

Шесть миллионов жертв из ям и смрадных рвов

С живыми заодно тебя почтят вставаньем.

5

Покойся мирным сном, свободный от забот, —

Ведь мысль твоя жива и власть не утеряла,

Реб Лейви-Ицхока свирель еще поет,

Еще лучится твой могучий лоб Марала!

Твоей любви снега не скажут — замолчи!

Твой гнев не заглушит пурги слепая злоба.

Как две зажженные субботние свечи.

Мерцают кисти рук и светятся из гроба.

Ты щуриться привык, обдумывая роль.

Так видел ты ясней, так собирал ты силы;

Теперь под веками ты прячешь гнев и боль,

Чтоб их не выплеснуть из стынущей могилы.

Блистают зеркала, и кажется — вот-вот

Ты вновь наложишь грим к премьере величавой,

Глазами поведешь, упрямо стиснешь рот

И в небо звездное шагнешь, как прежде, «с правой».

6

Распадом тронуты уже твои черты.

Впитай же музыку в себя, ручьи мелодий

Из «Веньямина Третьего», — недаром ты

Любил истоки их, живущие в народе!

Под этот струнный звон к созвездьям взвейся ввысь!

Пусть череп царственный убийцей продырявлен,

Пускай лицо твое разбито, — не стыдись!

Незавершен твой грим, но он в веках прославлен.

Сочащаяся кровь — вот самый верный грим.

Ты и по смерти жив, и звезды ярче блещут.

Гордясь последним выступлением твоим,

И в дымке заревой лучами рукоплещут.

Какой-нибудь из них, светящей сквозь туман,

Ты боль свою отдашь, и гнев, и человечность.

Пред ликом Вечности ни страшных этих ран.

Ни муки не стыдись… Пускай стыдится Вечность!

7

Распахнут занавес… Ты не для смертной тьмы

Сомкнул свои глаза. И дар твой благородный

С благоговением воспримем ныне мы,

Как принял ты и нес бесценный дар народный.

Тебе со сценою расстаться не дано.

Ты прорастешь в века, вспоен родимым лоном.

Исполнен зрелости, как спелое зерно

Под небом благостным, на поле пробужденном.

Мы никогда в твою не постучимся дверь,

Мы больше к твоему не соберемся дому, —

Без стука в сердце мы в твое войдем теперь,

Открытое для всех, доступное любому,

Доступное, как лес, как пена вольных вод,

Как солнце; и с тобой, с мечтой о лучшей доле,

В бескрайний небосвод, в грядущее — вперед!

Всем человечеством, как в золотой гондоле!



ОСЕНЬ

Там листья не шуршат в таинственной тревоге,
А, скрючившись, легли и дремлют на ветру,
Но вот один со сна поплелся по дороге,
Как золотая мышь — искать свою нору.
И сад не сторожат — пусть входит кто захочет,
Там вихри, холод, дождь, секущий и косой,
И — никого. Печаль одна здесь слезы точит,
Но вдруг жужжанье слух улавливает мой.
Пчела спешит пешком по рыхлому песочку,
Тяжелым обручем пчелиный сжат живот,
И так она ползет чрез пень и через кочку
И судорожно вдруг на голову встает,
И крылышки свои вдруг задирает криво,
Как зонтик сломанный, они теперь торчат,
И смерть уже слышна в жужжанье торопливом...
На осень тишина переезжает в сад.

ЗАБОТА

Лишь только луч цветка коснется, щекоча,
А ветерок, кусты взъерошив, захохочет,
Как, крылья подоткнув, кузнечик сгоряча
У наковаленки своей уже хлопочет.
Усами жесткими он грозно шевелит,
Усы в ногах снуют с зеленым нетерпеньем,
А мошкаре лесной стрекочет он, сердит:
«Мне надобно ковать! Отстаньте с вашим пеньем!»
Кузнечик прыгает — какая суета, —
От кустика к цветку легко перелетая,
Травинку хилую догонит у куста
И спросит: «Припаять? Работа не простая!»
Впивается его зовущий молот сам
Во множество забот, звенящих и летучих.
Кузнечик приумолк. И вновь к своим трудам
Вернется он, когда блеснет заря сквозь тучи.

ТВОЯ СЛЕЗА
Э. Л.

Твой взор меня смиряет и гнетет
И голову мою к земле склоняет,
Когда тоскою искривлен твой рот
И дрожь слезы в твоих глазах мерцает.
Слеза набухнув, блещет, и она
Вот-вот прольется через край, крупнея,
Но там не я — вина отражена,
Молчит слеза, таить печаль умея.
Она не падает с твоих ресниц,
Но остается между век дрожащей.
В ней мир выходит из своих границ,
А в глубине растет зрачок блестящий.

***
Давиду Бергельсону

Приходит час ночной ко мне,
Всех тише и грустней,
Побыть со мной наедине...
Вот окна всё синей, синей,
Уходят стены. Вкруг меня
Один простор ночной.
И обувь сбрасываю я,
Чтоб шаг не слышать свой.
Я на глаза свои кладу
Вечерний синий свет
И всё шепчу в ночном чаду:
— Тоска, меня здесь нет!
И в угол прячусь я пустой,
И руки прячу я,
От скуки медленно за мной
Ползет тоска моя.
И пальцами она слегка
Моих коснулась скул,
И вот уж призрак твой, тоска,
К моей груди прильнул.
Чтобы мою отведать кровь,
Она колдует вновь и вновь.
Но прижимаю к косяку
Незримый силуэт
И всё шепчу, кляня тоску:
— Тоска, меня здесь нет!


ВЕСНА (одно из стихотворений цикла)

Я сердце свое наколол на крючок.
О дальних, о зрелых ночей холодок!
Чтоб птицы ко мне прилетали смелей,
Я крошки рассыпал у самых дверей.
Клюйте себе на здоровье, друзья!
На пользу послужит вам пища моя.
Чтоб птицы слетались на мой водопой,
Я ставлю им полные блюдца с росой.
Чтоб ты повернула к порогу лицо,
Я сердце к тебе выношу на крыльцо.
Ты переступишь порог мой, смеясь,
Сквозь белые зубы ты бросишь приказ:
- Что ж, заверни, отнеси мне домой! -
Я заверну и пойду за тобой.
Я понесу и найду твою дверь:
- Вот оно, сердце. Что делать теперь?


КАВКАЗ (фрагменты)
Туманам спутанным грозят
Вершин гранитные оскалы, -
Откинув головы назад,
Ждут зова дремлющие скалы.
Над ними молния-змея,
Они к громам полночным глухи,
На их вершинах, знаю я,
Пасутся дьяволы и духи.
..........................................
Здесь рёбра каменной гряды,
Там камень вьется турьим рогом,
А там - журчание воды,
Ручьи шныряют по отрогам.
Здесь мир, объятый синевой,
Каменья корчатся в лазури;
Кавказ, порог приветен твой
И для затишья, и для бури!
..........................................
И трижды праздник в сердце гор,
В ущельях, в облаках лебяжьих,
За тем, что смолк с недавних пор
Зловещий топот полчищ вражьих.
Я сердцем благодарен всем
Друзьям в сраженье и в работе
За то, что этот вражий шлем
Ржавеет в отдаленном гроте.
..........................................
Здесь, у подножья снежных гор,
Я, скорбный, плечи не расправлю:
Надену траурный убор
И по ушедшим тризну справлю.
Сквозь тысячу кровавых лет
Пройду - сквозь тьму местечек стертых,
Пока не одарит рассвет
Меня, восставшего из мертвых.
Но и тогда, в заветный час,
Твои гремящие каскады,
Твои снега, седой Кавказ,
Мне в сердце не прольют отрады!

ПТИЧИЙ ЩЕБЕТ

Листьев нет еще покуда,
Ветви голые черны,
Но уже случилось чудо
Птичьих щебетов весны!
Лес угрюмый и лохматый
Зябнет — стаяли снега.
В мокрой пуще бородатой
Вьется птичья мелюзга.
Птица вьется в синей глуби,
Вся одета синевой:
С веточкой, с былинкой в клюве,
С прошлогоднею травой!
Только ласточке не сладко:
Весть летит во все концы,
Что в ее лепную хатку
Вторглись новые жильцы.
(из поэмы «Шалость»)