Азбука жизни Глава 7, 402-А. Тишина после шума

Глава 7.402-А. Тишина после шума

Диана ушла спать, унося в подушку горький осадок чужих слов, прозвучавших с экрана. Надежда с Тиночкой, перешептавшись, растворились в коридорах виллы, уводя с собой тепло недавнего чая и женской солидарности. Мужчины ещё стояли у широких окон, их силуэты были тёмными и твёрдыми на фоне мерцающей огнями лиссабонской ночи. Голоса их звучали приглушённо, обрывисто — как будто они не спорили, а разбирали заевший механизм.

Я осталась одна посреди огромной гостиной, где ещё висел в воздухе дымок отчаяния и злости.

Тишина после шума — особенная. Она не пустая. Она густая, как смола, в которой застыли все невысказанные слова. Те самые, что я не позволила себе произнести, чтобы не обжечь Диану, не вогнать ещё глубже ту стальную занозу, что сидит в сердце у каждого из нас, кто смотрит на происходящее с родиной из-за границы.

«Мерзавцы и ждуны». Как точно, как по-русски ёмко. И как беспомощно.

Я подошла к роялю, но не села. Просто положила ладонь на прохладный, отполированный лак. Здесь, под этой крышкой, живёт порядок. Каждая клавиша знает своё место. Каждая нота подчиняется гармонии. Нажать одну — и она не закричит, не полезет в драку, не станет лицемерно улыбаться. Она просто прозвучит — чисто, ясно, честно.

Почему мир людей не устроен так же?

Я закрыла глаза и увидела не лица с экрана, а другое. Увидела ту самую женщину из Мариуполя, которая в интервью, с высохшим от горя лицом, говорила о погибших сыне и зяте, пытавшихся спасти кошек. Её глаза не ненавидели. Они просто… констатировали. Констатировали факт существования того невыразимого зла, перед которым слова «русофобия» или «экономика» кажутся детским лепетом.

Вот она, та самая Россия, которую они так яростно «ненавидят» в своих студиях. Не державная, не имперская, а просто — человеческая. Та, что спасает кошек. Та, что молча смотрит на пепелище, не находя слов. Та, чьё благородство они принимают за слабость, а сдержанность — за страх.

Во мне не было злости. Была усталость. Такая же густая, как эта ночная тишина. Усталость от необходимости всё время объяснять, растолковывать, переводить с языка подлинных чувств на язык политических клише.

За моей спиной смолкли мужские голоса. Послышались шаги. Я не обернулась. Я знала, что это Николай. Он подошёл и просто положил руку мне на плечо. Молча. Его ладонь была тяжёлой и тёплой — настоящей, живой крепостью в этом мире виртуальной грязи.

— Всё? — тихо спросил он.
—Всё, — так же тихо ответила я, всё ещё глядя в чёрное зеркало окна, где отражались мы оба и рояль.

«Каково!» — прозвучал в памяти вопрос Дианы.

Каково. Словно тебе на грудь положили камень, а ты должен не просто выдержать его тяжесть, но и умудриться под этим камнем продолжать дышать, петь, любить. И ещё — объяснять тем, кто снаружи, что этот камень не убивает, а закаляет.

Я оторвала ладонь от рояля, оставив на лаке лёгкий, туманный отпечаток.
—Завтра, — сказала я уже твёрже.
—Что завтра? — спросил Николай.
—Завтра будет музыка. А сегодня…

Я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. В его взгляде не было вопроса. Там было понимание. Полное и безоговорочное.

— …сегодня нужно просто выстоять эту тишину. Чтобы завтра музыка прозвучала не в ответ на их ненависть, а просто потому, что она — есть. Потому что мы — есть. И это — единственный и самый главный ответ, который у нас есть.

Он кивнул. Этого было достаточно.

Мы выключили свет и вышли из гостиной. Тишина осталась там — не побеждённая, не рассеянная, а принятая. Как принимают тяжёлую, но необходимую правду.