Туман. книга восьмая. глава девятнадцатая,

 

                НЕ СТУЧИ В ЧУЖИЕ ВОРОТА ПЛЕТЬЮ,
                КАК БЫ В ТВОИ НЕ ПОСТУЧАЛИ ДУБИНОЙ.


                Самомнение - причина поражения.
                Сунь Цзы,
                «Трактат о военном   искусстве».

Вот как было знать-то, да и при отсутствии учителей, наставников и прочих мудреных книжек, что слова Кириллы Антоновича про надобность платы за желания, пусть и не до краёв исполненных, не станут однобокой угрозой, просочившейся из-за зеркала, а напротив, обратятся в овеществлённую опасность?

Эдакой опасностью, заимевшей вид сжатой пружины, что вытолкнула помещика из пенно-тёплой ванны, и воткнула его босыми ступнями в холодный пол. К слову, не такой холодный, как текущий по спине пот, возжелавший стать подобием Ниагарского водопада, но и едва ли приемлемым для разомлевшего в ванне тела.

Вокруг было всё таким, что позволяло применять только трагические сравнения и метафоры, включая прерывистое и скомканное дыхание, полотенце, отчего-то оказавшееся на три шага дальше, чем того хотелось, оттого оставшееся не тронутым, и запотевшее зеркало, мутным бельмом глядевшее в никуда.

Но и этого пока ещё не доставало до полной паники, приближавшейся резвым галопом. Кирилла Антонович взмахнул руками, смахивая остатки воды с лица правою рукою, а левою размазывая испарину на зеркале. Глянул в него, и тут же брезгливо отвернулся, едва рассмотрев своё отражение. Зеркало равнодушно показало нашему герою лицо, испятнанное ужасом.

Не считая за надобное одеваться, походкой приговорённого к публичной казни Кирилла Антонович вошёл в гостевую комнату нумера, и свалился в кресло. Он откинул мокрую голову на спинку, и со стоном вытянул ноги вперёд. В дверь постучали.

Конечно же, помещик отреагировал на стук, но по-своему. Он поворотил голову вправо, и поглядел на часы.

--Двенадцать минут пятого. Как быстро пролетела ночь, - только и сказал Кирилла Антонович, тщательно отвлекая себя от нежданного прозрения перенесением внимания на появившийся жар в теле, который подозрительно вызывал озноб и, вместе с тем, осушал кожу.

Стук повторился с заметным усилением слабых долей и аккомпанементом неясного бормотания, после чего дверь отворилась и в нумер, ступая на цыпочках, вошли Карл Францевич и Модест Павлович.

--О! А вы …, - начал было штаб-ротмистр, имея за цель полюбопытствовать о причинах бодрствования в такой ранний Кисловодский час. Когда же взгляд вопрошающего оценил и позу друга, и яркий, самобытный наряд херувима, смысл вопроса соскользнул маленько в бок, и прозвучал так, - вы не один?

--Это не приличный вопрос! – Тихо, но строго сказал доктор, сводя к переносице брови.

--Вот не соглашусь с вами, коллега, - быстро, пока никто не занял разговорную паузу, сказал недавний санитар, - это естественный и логичный вопрос. Разве мы с вами, да с остальным миронаселением, появились на свет благодаря самоопылению? Или же такому вот … э-э-э … времяпрепровождению? Что не приличного вы усмотрели?
Эти слова Модест Павлович щедро сдабривал жестами  - кивал головою в бок Кириллы Антоновича, и туда же скашивал широко раскрытые глаза. А ещё пытался ладошкой, а после и оттопыренным перстом указать на молчаливого амура.

--Я не думал, господа, что мне придётся это говорить, - наконец-то подал голос помещик, погружённый в себя до такой меры, что едва ли замечал шутовство штаб-ротмистра и строгость гоф-медика.

--Ничего, ничего, - снова пошёл галопом Модест Павлович, - я, знаете ли, тоже не думал, что придётся такое увидеть. Но ничего, увидел, и почти пережил! Главное ….

--Модест Павлович! – Доктор уж никак не деликатно ударил локтем этого несносного шутника.

--Я думаю, - не замечая эскапад штаб-ротмистра, снова заговорил Кирилла Антонович, - что без умысла продал вас, наши планы, цель поездки сюда, себя, разумеется, тоже … предал.

--Погодите, сейчас я сниму своё красивое пальто, поухаживаю за нашим доктором … ну, сам, так сам! Мы слушаем, дорогой друг! Господи! Карл Францевич, вы можете не торчать столбом в центре ковра? Присаживайтесь, неугомонный! Так, что и кому вы … да, теперь ваша реплика, Кирилла Антонович.

Иногда случается, что помещик извлекает из самых потаённых сейфов своего внутреннего «Я» иную копию себя самого. Эта копия способна совершить удивительные поступки, не свойственные основному Кирилле Антоновичу в обыденной жизни.

Такое приключилось и в это ранее утро. Извлечённая копия, равнодушная к внешнему виду оригинала, смогла образно, но кратко и, что важнее всего, доходчиво пересказать всю подноготную обряда с зеркалами, свечами и видениями, к этому времени уже ставшую историей.

И к чести рассказчика, описание ночного обряда заняло если не впятеро, то втрое меньше времени, чем пересказ тех же событий автору. Ведь может помещик, когда захочет! Или, когда заставит ситуация.

Едва Кирилла Антонович умолк (клянусь, едва не написал: «Тут же штаб-ротмистр подхватил упавшее знамя», но Бог не сподобил!), Модест Павлович не дал тишине надежды на выживание.

--Это скверно, что обряд проводили втайне от нас! Это хорошо, что сумели из такого зазеркалья выбраться! И если я прав, то есть всё поясняющая финальная мораль. Я прав? Да, а не могли бы вы прикрыть ….

Снова последовала суматошная стрельба жестами в сторону важных, но оголённых частей мужеской сути.

--… прикрыть хотя бы этим?

С обеденного стола вспорхнула дремлющая скатерть, наспех в полёте переименованная в древнеримскую тогу.

--Мне, уж простите великодушно, но трудно удерживать внимание только на рассказе, а взгляд только на вашем лице. Доктор, теперь вы довольны? Вам, как я погляжу, всё мешает, всё вас отвлекает! Перестаньте уже прерывать Кириллу Антоновича! Дорогой друг, продолжайте!

Удивление услышанным для Карла Францевича было таким огромным, что оно в поисках пространства устремилось за горизонт, и скоро уже должно было вернуться назад, обогнув всю землю.

Конечно же, Модест Павлович оценил размер удивления, и добил гоф-медика хитрым подмигиванием и прикладыванием перста к своим губам, мол, лучше вам помолчать.

--Случилось так, что к этому выводу я пришёл не в процессе раздумий, это просто-таки обрушилось на меня цельным пониманием. Посудите сами – если у Третьякова был советник, допустивший меня к его скудным прошлым знаниям, а не к его планам, то он, советник и мог, и должен был влезть в мою память, в список дел, во всё, что здесь было, во всё, что я держу в голове! Согласитесь, господа, - при сих словах помещик, будто выходя из бессознательного состояния, поднял глаза на каждого из друзей, - что такое изымание деталей Кисловодского дела не только вероятно, но и совершенно реально! Тот, кто нам противустоит … это ситуативный смысловой оборот, Модест Павлович, будто мы противустоим им, и который сам по себе не важен при постоянстве противустоящей пары «мы и они». Так вот, наши противники знают о нас всё, от планов и до … до, если пожелаете, цвета наших подтяжек! И эти знания дал им я своим необдуманным деянием!

Это минутное оживление или, как сказал бы Карл Францевич, неполная ремиссия, была явно ситуативной, как уже сказал Кирилла Антонович. Утратив интерес ко всему, что находилось за пределами обнажённого тела, либо, сказав всё, что хотелось предоставить друзьям в виде толкования совершённого проступка, помещик опять погрузился в себя. На сей раз глубже, чем прежде.

Гоф-медик повернул голову к Модесту Павловичу, ожидая то ли подсказки, то ли очередной шутки, которая разбавит нарастающее напряжение, и натолкнулся на взгляд штаб-ротмистра, в котором угадывался тот же вопрос, только все слова, наполнявшие вопрос, были прописаны исключительно заглавными буквицами. Правда, некоторые слова никак не подлежали к использованию в приличном Кисловодском обществе.

Обмен взглядами не помог. Чувство некоего оцепенения, пусть и издалека, уже давало себя знать. До этого мгновения немногословный  гоф-медик вцепился двумя перстами себе в переносицу так, словно она имела готовое решение с казусом о мнимом предательстве, и которое только и оставалось, что выдавить.

Штаб-ротмистр решил поистязать себя иным способом – он подошёл к окну, и вдавил свой лоб в стекло, создавая вокруг места приложения помутнение и мокрые разводы.
Часы в нумере пробили пять раз, а легче не становилось. И, отчего же? А оттого, господа читатели, что направление помыслов наших героев не имело общего курса, как это происходило ранее, до Кисловодска. Помещик терзался самообвинительной поркой, не дававшей никакой пользы. Карл Францевич перебирал в голове услышанное, силясь сыскать надобную петельку, потянув за которую станет возможным распустить на простенькую нить сеть, порождённую проведённым ритуалом.

А вот Модест Павлович, сам того не желая, вдруг стал думать, как настоящий присяжный поверенный, сопоставляющий полученные факты и добиваясь самой мизерной возможности поименовать приближающийся провал тактической уловкой.

Это могло тянуться сколь угодно долго, если бы срочно не припомнились усопшие древние мудрецы, заявлявшие, что всё случается тогда, и только тогда, когда для этого пришло время. И – о, чудо! В семь минут шестого оно пришло! Имеется в виду то самое время.

--Хочу предложить новый взгляд на то, чем мы озадачены – отрывая лоб от холодного стекла, сказал Модест Павлович, имея на лице гримасу в обычай предшествующую улыбке. – Для начала я попрошу нашего добрейшего, нашего любезнейшего доктора передать вам, Кирилла Антонович, пару новостей, коими он, да и я, в свою бытность служивший в санитарных войсках при Карле Первом Францевиче, обогатились за минувшую ночь.

--Да, кстати, Кирилла Антонович, мы упустили кое-что из новенького, что поможет ….

Судя по скорости превращения ранее живого помещика в страдающее изваяние, с новостями было решено повременить.

--Хотите, я дам вам нюхательной соли! Или окатить вас водою, чтобы вы ожили? – Скорее участливо, нежели сердито спросил гоф-медик, наклоняясь к помещику.

--Всё, дорогой вы наш, довольно! Если, как вы сами утверждаете, было предательство, то разве не наше тройное усилие должно исправить греховные последствия вашего обряда? Да, к слову, я бы никак не торопился считать синонимом слова «мне кажется, что я предал» и «я предал». Вам так не кажется?

Тон, на сотую часть дюйма отстоящий от гневно-прокурорского, тут же вознамерился сгладить Карл Францевич.

--А ведь Модест Павлович прав!

Доктор оглянулся на штаб-ротмистра, припомнил лестное «добрейший и любезнейший», полученное в свой адрес, и тихо добавил.

--Как всегда прав. Я предложу вам сойтись в поединке с логикой. Представьте себе, что вы глядите в сторону … э-э … горизонта, подёрнутого дымкой. Сможете ли вы с уверенностью сказать по запахам и искрам, которые приносит оттудашний ветер, что так пылает пожар? Или, может статься, что это просто топят баню для полицмейстера?

В перечисление вероятных предположений тут же включился Модест Павлович.

--Или это варят кашу для карательного отряда.

--Модест Павлович!

--Что?

--С отрядом … было лишнее!

--А с пожаром – то, что надо?

--Надо, не надо … но так, как вы – нельзя!

--Дорогой доктор, вот так нельзя!

Штаб-ротмистр по-молодецки отбросил все приличия дворянского обхождения, и указующим перстом перевёл внимание Карла Францевича с себя на помещика.

--Этот господин в скатерти не только с бессарабцами сражался, он ещё … да, где его только черти не носили! А теперь? Ему в зеркале что-то показалось! Ради Бога, доктор, начните тут водить заунывный хоровод для его успокоения, а после петушка на палочке дадим! Нет, правда, у меня руки чешутся выпороть этого шамана!

Модест Павлович не говорил, он почти зло кричал, прохаживаясь мимо кресла, в коем смирно восседал Кирилла Антонович. Но почему же его взгляд, ещё недавно утопавший в унынии, стал вдруг настороженным? Нет, не верно, не настороженным, а злобно внимательным. В обычай с таким взором готовят ответную речь в той же тональности.

Это не ускользнуло от штаб-ротмистра, который скоренько подошёл к гоф-медику, опешившему от нежданной смены шутливости на настоящий гнев, и прошептал ему на ухо.

--По-моему сработало! Давайте, сыпьте новостями!

Прошептал, т подбодрил доктора похлопыванием по плечу.

--Да … собственно … новость. То есть пара новостей.

Карл Францевич не спеша приходил в себя, и с каждым новым словом его голос приобретал обстоятельность, а интонация – весомость.

--В Хлудовской лечебнице … я опущу несуразицу, вроде: «А угадайте, кого я встретил?». Я встретил своего старинного знакомого, теперь уж профессора Оболонского Николая Николаевича. Он в Кисловодске занимается открытием новых нарзанных источников. К чему я о нём? Николай Николаевич нынче первым паровозным отправлением в … ну, вот, уже отбыл. Нам с Модестом Павловичем было предложено поселиться в его доме, находящемся не далеко отсюда.

--Теперь – моя любимая часть, новость следующего содержания! Доктор, не подведите!

--Без малого в два часа ночи в лечебницу доставили некоего господина с открытой раной височной кости. Я, то есть мы с известным вам санитаром, присутствовали в приёмном покое во время первичного осмотра.

--Прошу вас, Карл Францевич, короче! Скажите, что поступивший уже не жилец.

--Да, ему не дотянуть до восхода солнца. А теперь – детали. Он доставлен прямо из «Ретвизана».

При этой новости ответная гневная речь помещика была удалена из реестра надобных вещей.

--Вы говорите в два часа?

--Да, Кирилла Антонович, именно это время указывали стрелки часов. Теперь – внимание! Слушать меня во всех подразделениях! Ваш оппонент Третьяков, он чем-то там подпитывается во сне? Получается, что часов до восьми утра он ничего предпринимать не станет. Это первое. Почти покойник из «Ретвизана» также отвлечёт на себя время, и не наше. Теперь говорю громко и буквоотдельно – если вы предали нас неумышленно нашему врагу, то им, в «Ретвизане», надобно собрать какой-никакой отряд из тех военных, что прибыли в Кисловодск. Это займёт время. Надо поставить им задачу? Им надо составить самый простенький планчик операции супротив нас? Надо, а это займёт время. Они, возможно знают, что нас трое, но знают ли они нас в лицо? Уверен, что нет! Если мы сейчас и без помпезности перемещаемся в дом профессора, то снова выигрываем время, а врагу усложняем диспозицию. Что скажете?

--А чем его … этого, который не жилец? И, кто его?

--Рана ему нанесена тяжёлым и тупым человеком. Кирилла Антонович, я вас про другое спрашивал!

--Да, согласен! Переезжаем немедленно!

--Одеваться будем? Или, по привычке, купидоном?

В дверь нумера постучали.

               
                5 часов 22 минуты.


Доводилось ли кому из господ читателей видеть уличную сцену, когда к стайке мирно пасущихся птиц подбирается кошка? И видеть то, что было далее – та же кошка набрасывается на пернатую группу? Видели? Так вот, поведение четвероногого животного опустите, оставив в памяти только пернатых. Случилось? Эта самая сцена произошла и в нумере Кириллы Антоновича.

Для описания этой сцена автор руководствовался исключительно догадкой о том, что стенания помещика о неумышленном предательстве, так рьяно критикуемом сотоварищами по Кисловодскому делу, и о страшных в своём драматизме последствиях, могущих обрушится мгновенно на наших героев с неотвратимостью ежеутреннего восхода небесного светила, лишили Карла Францевича и штаб-ротмистра былой уверенности в логически выверенной правоте противупоставляемых доводов, и с поспешностью, измеряемой длинной паузы между первым и последующим ударом в дверь.

Словно невидимым взрывом невидимого снаряда недавнего санитара и его наставника-доктора разбросало по нумеру, да не кое-как, а прямёхонько на пол позади дивана (туда угодил Модест Павлович), и за платяной шкаф (туда втиснулся гоф-медик).

Когда дверь с мелодическим крещендо иерихонской трубы отозвалась последним, пятым ударом, штаб-ротмистр взвёл курок своего револьвера, а доктор изловчился, не глядя, достать из своего врачебного саквояжа скальпель. Его настоящее оружие покоилось в кармане пальто, а пальто покоилось в шкафу, а шкаф … Бог с ним, шкафом!

Однако у судьбы, вовсю потешавшейся этим утром над нашими героями, ещё оставалось малость краски, и она широкими мазками вписала в картину событий в нумере особую деталь, бывшую сперва просто фоном, а после занявшую центральную часть полотна. Сия деталь именовалась: «Те же, и Кирилла Антонович».

Однако, не соизмерив громадьё картины с количеством краски судьба, решив, что и так сойдёт, изобразила помещика в дверном проёме спальной комнаты полностью экипированным для выхода на улицу, но без обуви в той степени, коя именуется в просторечии «босяком».

--Куда вы …, - зашипел из-за шкафа Карл Францевич, хирургическим инструментом указывая на босые ноги друга.

--Кирилла Антонович, не становитесь между мной и целью! – Тем же шёпотом потребовал штаб-ротмистр из-под дивана.

--Будет то, что будет, и от этого нельзя спрятаться, - обычной для себя мудростью ответствовал помещик, мерно шагая к двери.

--Доктор! – Вдруг крикнул Модест Павлович, уже перелезающий через диван, и хватающий в охапку друга, не дошедшего до двери каких-то пару шагов.

--Доктор, спрячьте его, и глядите в оба! – Это была полная фраза, проговорённая в момент передачи помещика из рук в руки.

Далее случилось не страшно, но быстро. Как только платяной шкаф прикрыл собою гражданскую часть малочисленного экспедиционного корпуса наших героев, другая, армейская часть, рывком отворила дверь и, ухватив за одежду первого, кто попал под руку, втащила в нумер, и приставила дуло револьвера к темечку.

--Мать чесная! – Тихо простонал коридорный, и мягким кулём расположился на полу.

--Ты … какого лешего в такую рань?! – Прорычал Модест Павлович, и с молодцеватой прытью, коя стала даваться с трудом, выскочил в коридор.

--А ты … вы чего это тут?

--Так … уговор же … утром придти! Мы и пришли! И … опусти пистолю, господин хороший, я всё по уговору, а ежели чего, то я ….

--Входи! – Строго приказал штаб-ротмистр вору, и громко хлопнул дверью. – Выходите!

--Куда? – Ошалело спросил Холера, не понимая, что ему делать под дулом револьвера – оставаться, или уходить. На всякий случай он стал поднимать с пола коридорного Фролку.

--Это … да, вижу! – Сказал выбирающийся из-за шкафа Кирилла Антонович, по-прежнему одетый, и по-прежнему босой. – Благодарю, Карл Францевич, за заботу, но это, право, было лишним! Господин Холера, а что вы в такую рань нагрянули?

--Вы по очереди будете спрашивать? У нас же уговор … а вы, как погляжу, тоже не в исподнем, да в такую рань! Что-то вы тута все всё позабывали!

--Я всё помню!

--Оно и видно! – Проворчал Холера-Кушнир, не переставая коситься на ствол револьвера в руке штаб-ротмистра.

--Что такого тебе видно? – Поинтересовалось оружие голосом Модеста Павловича.

--Видно, что обувка-то …, - намекнул домушник, ответствую на последний заданный вопрос, и красноречиво указал на босые ноги помещика своим омерзительно волосатым перстом.

--Мой наряд вас не касается! С чем пожаловали?

--Нет-нет-нет, сперва деньгу в банк, а раздача опосля! Сперва бумаги, в которых я прописан, кладите на стол, а после я засвечу добычу.

Время, для находящихся в нешуточном напряжении наших героев, было и дороже, и до некоторой степени спасительнее, посему оспаривать правила сделки никто не стал.
Кирилла Антонович прошлёпал в спальную комнату, и почти сразу вышел, держа в руке доносы на Кушнир Самуила Аронова, в миру Холеру.

Оказавшись за спиною вора, Модест Павлович, поднятою вверх рукою привлёк к себе внимание помещика, а после, тоже перстом, перевёл взгляд друга вниз, на обнажённые пальцы ног.

-- И действительно, выгляжу из рук вон …, - пробурчал нечто подобное себе под нос Кирилла Антонович, и снова удалился в отельную опочивальню.

Наконец помещик уселся в кресло, предназначавшееся для крылатых и раздетых помощников Создателя. Ноги его, конечно не Создателя, были исправно обуты, а глаза, снова-таки не Всевышнего, были уже внимательны.

--Итак, с чем пожаловали?

--Вот с этим, - с неподдельной гордостью произнёс Холера, и из заплечного мешка извлёк девять шариков синего цвета, диаметром не более дюйма.

--Что это?

--То, что заказывали, что-то такое, что для того из Ретвизана важно. Это было под замком, да ещё с ловушкой, схожей с мышеловкой. Владейте, оне, почитай, будут, эдак, пуда … с пол.

--Не говорите ерунды!

--А вы не на слух, вы на руку попытайте!

Кирилла Антонович пальчиком потрогал ближний к себе шар, который после прикосновения, а позже и толчка сохранил монументальное спокойствие в физическом смысле.

--Погодите ….

--Не, годить времени нету. Глядите тута сами – эти шарики ничем не увязаны друг с дружкой, а … вот, господин, дайте-ка ваш ножик!

Это адресовалось гоф-медику, всё ещё державшему в руке скальпель в боевом положении.

--Как хотите! Тогда сами воткните ножик меж шарами! Ну, видали? Не связаны, а скользят один подле другого, как намаслянные! Видите? Теперя на вес пробуйте! Не, не пальчиком, не управитесь, тута всей лапой надо! Не получается? А теперь нате вам фокус, да похлеще ярмарочного!

С усилием, сопровождавшимся кряхтением, Холера столкнул шарики со стола и ловко подхватил их двумя пальцами.

--Ежели бы не наш уговор, я бы запродал бы в Пятигорске эти шары за такие деньжищи, что вам и … но договор дороже.

Дальше посыпалось что-то такое же самозабвенно-рекламное, однако его уже никто не слушал, наверное, и не слышал. Все неотрывно глядели на шарики, лёгкими бабочками порхающие вокруг пальцев Химеры, толстых и волосатых пальцев, истерзанных воровским делом.

--Как вы так смогли?

--Не знаю, всё по случаю. Там … одним словом, кому-то не спалось, когда мы с ним встретились на лестнице. Он бросился на меня, когда я … я и подумал, что тресну его этими шарами, он опешит, а я … а оно совсем не то, что надо! Я замахнулся этими в полпуда шарами со всей ду … силы, а они враз стали, как пух! Верите? Нет? Испытайте сами! А размах-то сильный, а в них тяжёлости … она вся пропала!

Домушник говорил поспешно и сбивчиво, не забывая пропускать важные смысловые детали, делая упор на физической стороне дела.

--Я думаю, что кирдык мне не шутейный, раз я драконю того громилу пёрышкам по башке, а оно – нет! То пёрышко такую затрещину влепило, что хруст пошёл до первого этажа! А громила улёгся на ковёр, у него из виска, значит, кровища! Я и понял, что у шаров тяжёлость-то пропадает, когда оне двигаются, а коли останавливаются, то вмиг стают в полпуда! Это перо, упёршись в его кость, стало кувалдой! Но, видит Бог, я не со зла!

Не переставая говорить о недавнем приключении, Холера не забывал шнырять зенками от одного постояльца на другого, а с третьего на входную дверь. Этого вороватого плута стало настораживать, что постояльцы только молчат, да глядят на шары. Даже самый дерзкий из этой подозрительной троицы спрятал револьвер.

--Надо уходить, - подумал временный властелин шаров, и тут же выпустил шарики из руки, которые не упали, а просто рухнули на пол с грохотом, созданным упавшим обломком скалы на небольшой городок.

В слух же домушник добавил.

--Ежели договор у нас по уму сошёлся, дайте мне бумаги, и я готов распрощаться.
Кирилла Антонович, вышедший из второго за утро ступора, набрал воздуха в грудь, и сказал.

--Многим поживились?

--Что это за вопрос? – Ощетинился вор. – Хотите барыш поиметь?

--Это простой вопрос, а ответ на него либо «да», либо «нет».

--Покамест будет либо «да», а что?

--Тогда вы сможете отбыть из Кисловодска, скажем, на неделю, другую? Скажем, подальше?

--Либо «да».

--По рукам! Вот бумаги, и пока всё не успокоится, появляться тут вам резона нет. И мы с вами не знакомы. Вас никто не знает!

--Соглашаюсь! Более мне не о чем говорить с незнакомцами! Бывайте!

Модесту Павловичу даже почудилось, что входная дверь в нумер сама, и к тому же с заметной торопливостью закрылась. Нет, даже захлопнулась, ограждая своим деревянным телом неприятного Холеру от части Вселенной, принадлежавшей только нашим героям.

--Наверное, навеяло, - подумал штаб-ротмистр, и провёл ладошками по лицу, словно совершая утреннее омовение.

                6 часов 8 минут.


Нумер, равно, как и его постояльцы, притих. И только гость, именуемый то пронырой, то прохвостом, а то и коридорным Фролкой изображал суетливое нетерпение. Изображал молча.

--Имеешь что-то сказать? – С хорошо читаемым раздражением в верхнем регистре диапазона проговариваемых слов зазвучал помещик, использовавший тишину для переиначивания собственного отношения к откровенной панике, порождённой союзом ритуала и оценкой последствий оного.

--Там …, - коридорный никак не мог избавиться от жестов, кои были во многом красноречивее и понятнее слов, но только для Фролки.

--Будь здесь граммофон, я бы поставил бы какой-нибудь вальс. Прекрати эти дикарские пляски, и воспользуйся ртом!

Это Карл Францевич, не раздражённый, а утомлённый пустым времяпрепровождением и суетливостью гостей с самой середины ночи, вмешался в этот винегрет событий.

--Там Трофим, малец с Курсовой, который … ну … с нами … в «Ретвизан» …. Так он не возвернулся.

--Давай покончим с этим, и займёмся … тем, что важно!

Модест Павлович схватил в охапку право вести разговор, что, в конце концов, должно было привести наших героев к разумному разрешению быстро изменяющихся событий начинающегося дня.

--Почему он не вернулся? А где ты был?

--Я … на пригляде, чтоб, значит, предупреждение дать, ну … если там ….

--Это понятно! Дальше!

--Трошка … Трофим, значит, должен был влезть на другой этаж с обратной стороны.

--И как?

--Так, ежели Холера попал внутрь, стало быть, Трошка ему отворил окно. А по иначе никак!

--Понятно. И?

--Он не возвернулся.

--Что предлагаешь делать нам? Брать штурмом «Ретвизан»?

--Ну … он же и для вас … тоже ….

--Постой! Это, милый мой, будешь в булочной торговку жалобить! Я тебя спрашиваю – что нам делать?

--Вызволять, пока не поздно.

--Модест Павлович, пока от Фролки пользы мало, тем более, что с его слов он в самой даче не был. Этого Трофима, тут он прав, - Кирилла Антонович указал перстом на коридорного, - стоит вытащить, и надобно вытащить.

--Когда, чёрт меня раздери, я буду понимаем с первого залпа? Это он был на той даче, - теперь перст штаб-ротмистра указал на Фролку, - это он может знать, как подобраться, как вытащить юнца и когда лучше это сделать! А вы меня только колете своими «Он же для нас!». Эти … доморощенные Робин Гуды могут затаиться там же, могут самостоятельно выбраться, а могут и вляпаться в … плохое! Скажу ещё раз, и в последний раз – меня во всём этом интересуют только подробности, чтобы определить, как поступать. И, да, не тратьте время на извинения, я всё понимаю.

--Тогда решение таково, - пропуская извинения перед закипающим другом, сказал помещик, - ты, Фролка, знаешь, где сыскать Холеру. Не тряси головою, ты знаешь. Распроси его о Трофиме. Не было ли меж ними уговора, что после того, как отвориться окно, мальчик должен уйти, и никого не дожидаться. Покрутись у дачи, наведайся к нему домой. Если что узнаешь – мигом к нам! У нас для тебя есть ещё одно дело.

--Я всё понял! Бегу!

--Вызволять воришку нам совершенно не ко времени, совершенно!  -  Уже успокоившись, проговорил Модест Павлович.

--Ага, он – воришка, зато никого не убивает! – В сердцах выпалил коридорный, с откровенным намёком поднося палец правицы к правой же ноздре.

--Какой смышленый мальчик! – Сказал штаб-ротмистр, и указал на дверь. – Выметайся, у тебя не так много времени!

Наши герои снова стали троицей. Не в святом разумении сего словца, а в смысле без постороннего чьего-то присутствия.

--Итак, господа, - подал голос, воспитанно молчавший всю перепалку гоф-медик, - о вызволении забываем до возвращения смышленого мальчика. Наши собственные дела важности не меньшей, чем дела в «Ретвизане».

--Странно, но по тону нашего дорогого доктора мне кажется, что нам следует заказать кофе. И не убеждайте меня в том, что такое начало дня только мне одному по душе.

--А мне абсолютно понятно, что спать сегодня нам не грозит. Заказывайте полноценный завтрак!

А о чём думал Кирилла Антонович, ставший невольным разрушителем спокойствия надвигающегося дня, ставший возмутителем сонно-умиротворённого Кисловодска и, вдобавок к перечисленным регалиям, не самый удачливый шаман из числа наших героев? Ночные страхи, порождённые зеркалами и свечами, как и полагается всем кошмарам, ближе к воссиянию Ярилы-солнца на небосклон стали приобретать вид объяснимо-непанических видений, с каждой отсчитанной минутою теряющих наполнявший их страх и неудержимое желание куда-то убежать и спрятаться от того, что не точно, а лишь вероятно опасно в ощутимой степени.

Попытка стать сторонним наблюдателем собственных мыслей оказалась неубедительной из-за метаний того самого наблюдателя, бросавшегося из позиции хладнокровного рецензента в стан безусловных адептов панических дум.

Таковая попытка оказалась ещё и бесполезной, поскольку нежданно, как прыщ на носу, породила невесть откуда пришедшее убеждение, что его друзья сейчас, буквально вот-вот, буквально через миг предложат достойный выход, к которому тут же примкнёт и сам помещик в обнимку со своим неуравновешенным наблюдателем.

Для иллюстрации сих раздумий приведу как пример одну мысль Кириллы Антоновича, кою он не позабыл, и кою пересказал автору, позволяя себе иронию над собою же.

--Может, не знаю … я погорячился? И попусту волновал друзей? Если всё, что окружает меня суть подсказка, то я, надев верхнее платье, совершенно не обулся! А может ли это значить, что мой рассудок знал, что творит, и не позволил панике завершить одевание полностью? Мол, для чего тебе обувь, если уходить ещё не время? Ведь я прав? Ведь я могу быть правым?

А для полноты откровенностей стоит сказать, что помещик действительно ничего не смог предложить друзьям в качестве какого-либо плана. Он просто находился в редком для себя состоянии – я не знаю, что делать, пусть решение примут иные.

И в дополнение ко всем предыдущим откровениям следует сказать, что Кирилла Антонович в самом деле стыдился своего безвольного состояния, а своими предложениями, звучащими невпопад, пытался отвлечь внимание друзей от навалившейся на него пассивности.

Тут же отыскались добрые создания из числа ангелов-хранителей, кои прочитав взъерошенные мыли помещика, решились на оказание помощи подопечному философствующему созданию, выпуская на сцену в главной роли монологоговорителя доктора Рюгерта.

--Я бы хотел вернуться к самому началу, так сказать ab ovo, - приступил к монологу Карл Францевич, время от времени поворачивая голову в бок штаб-ротмистра, беседующего через телефонный аппарат.

Почти воинственный настрой Модеста Павловича, позволивший ему обойтись без сопутствующих правил приличия, в смысле извинений за столь раннее телефонирование, а, напротив, у находящихся на другом конце телефонного провода вызвать чувство вины за вынужденное бдение в эту Кисловодскую ночь славных сынов отечества, борющихся со злом в виде «чёрти чего», заставил весь персонал отеля, уже не спящий и только что проснувшийся, отнестись к заказу господ проживающих, как к вердикту, спущенному из царских канцелярий исключительно в «Гранд-отель». Особенно хороша была заключительная фраза.

--Я считаю вполне разумным предоставить вам пять минут на доставку нам заказа, три из которых я проговорил с вами. Через две минуты я расстроюсь!

И повесил слуховую трубку.

--Что происходит, и чем мы занимаемся? У нас похищают расстроенного Модеста Павловича, мы организуем кражу в даче. По текущим делам это, видимо, правильно. Ещё, видимо, это хорошо. Но, как выразился поэт Саша Чёрный: «Мы пьём отраву тусклых мелочей». Мы боремся с мелочами, но не боремся с теми, от кого они к нам приходят. Давайте ещё раз поглядим на то, что привело нас в Кисловодск.

Гоф-медик замолчал, поскольку в поле его зрения появился Модест Павлович, показывающий жестами и суровой мимикой, что он не станет перебивать главного героя с его монологом, и что он извиняется за опоздание, и что он сейчас тихонечко займёт своё кресло в партере, и что он станет наслаждаться игрою главного героя в этом акте.