Чехов жив

   Этот город, грохнув Рема, Ромул строил с перепугу,
   И без малого лет сорок в нем он жил и воевал.
   А в болоте Козьем сгинул из-за рева сабинянок.
   Недовольны девки были, что их замуж не берут…

    - Стоп-стоп-стоп!!!... Ребятки! Это же первая сцена. ПЕР-ВА-Я! И по тому, что зритель увидит первым, он во многом будет судить остальное… А у нас что получается? Закадровый голос вещает одно, а на сцене происходит совсем другое. Где синхронность?...
   Высунувшийся из-за кулисы Игорек развел руками:
   - Так они же не успевают за мной!
   Слава, играющий Ромула, поправил на голове бумажный шлем и начал загибать пальцы:
   - Ага! Убить брата, положить кирпич в фундамент и потом еще сорок лет мечом махать! И все это показать за две секунды?...
   Режиссер Гена закатил глаза, глубоко вздохнул и устало промолвил:
   - А кто тебе сказал, что ты все это должен показать? Будь проще. Первые две строчки ты выходишь и в гордой позе многозначительно молчишь. Можешь мечом махнуть на слово «воевал». Ну, а «сгинул»… Ты должен понимать, что вознести тебя на небо в этом клубе проблематично. Проще утопить. Но так, как это делаешь ты…. Знаешь, так не тонут!
   - А как тонут?
   - Ну, если ты к двадцати годам еще не знаешь, как люди тонут, то…
   Режиссер обвел взглядом толпу актеров.
   - Вот ты, Боря, сможешь утонуть?
   Увалень Боря, игравший в последующих сценах сенатора, картинно запахнул простыню-тогу и расплылся в улыбке.
   - А че там тонуть!
    И так же картинно замахал руками в ужасе, заткнул уши, сник, забулькал и опустился на пол. Режиссер повеселел.
   - Вот! Смотри и учись!
   Но тут вступила сабинянка Ира.
   - Не пойдет! Из-за нашего рева зритель не услышит это бульканье. И не поймет, что он утонул, а не устало прилег. Пусть его лучше черти утащат за кулисы!
   Режиссер на секунду задумался, устремив взор в потолок.
   - Решение, конечно, интересное. Но это дополнительный персонаж, костюм, грим… Может, вы с Натахой молча плач изобразите?
   Ира гордо вскинула голову, сняла с нее венок и нахлобучила его на Генкину голову.
   - На роль без слов мы не договаривались, милый Геничка. Сам играй свою комедь! А мы покидаем этот фарс!
   И, взявшись за руки, девушки направились за кулисы. Подобные демонстрации были, увы, неотъемлемой частью творческого процесса. И Генка пошел на компромисс.
   - Хорошо-хорошо! Ревите! Только как-нибудь потише!
   Девушки переглянулись, хихикнули, и Натаха с улыбкой пробасила:
   - Интересно, Геничка! Как бы ты переживал, если бы тебя замуж не брали?
   Маленький зал сельского клуба содрогнулся от хохота труппы. Минуты две все смеялись, снимая напряжение репетиции. После чего Генка замахал руками.
   - Так, все! Посмеялись, и хватит. Решено, Ромула утащит черт… Костик!!!
   Мальчишка четырнадцати лет в костюме галла весело уставился на режиссера.
   - Костик, будешь в этой сцене чертом. Звериная шкура на тебе аккурат в тему будет. Сажей по щекам мазнешь, и весь грим. Когда Игорек станет произносить «а в болоте Козьем сгинул» выбегаешь на сцену, хватаешь Славу и тащишь его за кулисы. Понятно объяснил?
   - Ага. А рога?
   - Какие рога?
   - У чертей всегда рога на голове.
    Режиссер улыбнулся.
   - Ну, ладно. Девчонки, поможете ему с рогами?
   Девчонки снова переглянулись, прыснули.
   - Это в каком смысле?
   И снова грянул смех. Потом Ирина с серьезным лицом прижала мальчишку к груди, погладила по голове.
   - Ладно. Мы ему волосы на голове в два пучка резинкой стянем, вот вам и рога!  Согласен, Костик?
    И чмокнула в макушку. Зардевшийся Костик кивнул. Он, хоть и состоял на учете в детской комнате милиции, но таких волнительных ощущений еще не испытывал.

   Теперь Генкин взор обратился на ту часть сцены, где на постаменте с надписью « HISTORIA EST MAGISTRA VITAE»  стояла девушка в короткой тунике и с флейтой. Флейта была его режиссерской находкой. Нежное ее журчание на протяжении всего действия должно было создавать дивную атмосферу давно прошедших событий. Правда, мотивы были скорее из Средневековья, но Генка был не виноват, что ноты человечество придумало несколько позднее обыгрываемых событий.  И уже тут, в клубе, у него родилась идея привнести в спектакль изюминку. Чтобы флейтистка Света не стояла за сценой, как Игорек, а на протяжении всего действия находилась где-то сверху на втором плане. На голове ее должен быть венок, а полупрозрачные ее одежды должны развеваться на ветрах столетий. Точеная фигурка Светы к этому располагала. И вентилятор для ветра тоже имелся…
   - Света, ты там не замерзла?
   Девушка улыбнулась и замотала головой.
   - Здесь даже приятно. Не так жарко.
   - А полчаса дуть в инструмент не тяжело? Может, все-таки сделаем магнитофонную запись?
   Света пожала плечами.
   - Можно и так. Но я сначала должна увидеть все действие, чтобы акценты расставить при записи.
   Вот за что Генка ценил Свету! За высокий ее профессионализм! И еще его волновало ее круглое колено, выглядывающее из-под туники…

   Еще раз прогнали этот кусочек, уже с изменениями. Шлифовку оставили на потом. И двинулись дальше.

   Демографию поправил некто Публий Попликола.
   Это он, разбив этрусков, сабинянкам их отдал.
   И от тех совокуплений получилась куча римлян
   И весь мир, включая греков, рухнул вскоре к их ногам.

   Здесь тоже обнаружились кое-какие нестыковки, но затем и репетиция, чтобы их устранять. И Геннадий в поте лица старался, спорил, уступал, настаивал…

   Третья строфа предполагала смену декораций. Пьедестал со Светой разворачивали к зрителям с уже другим изречением – « O TEMPORA, O MORES!». Хижины на холмах должны были смениться на Колизей. Но его еще не нарисовали. Перепачканный красками отрядный художник Саша виновато развел руками, но заверил, что через полчаса все будет готово. Ждать не стали.

   Рим, вначале деревянный, много раз горел, как спички,
   Не спасали даже гуси, их античный караул,
   Но затем, спустя столетья, город сплошь оделся в мрамор,
   И сегодня, слава Марсу, кое-что еще стоит…

   Голос Игорька был чуть хрипловатым, и в этом был некий шарм. А в сочетании с безупречной дикцией он мог поспорить и с голосом Копеляна. Именно этот голос в сочетании с флейтой, по мнению Генки, должен был выступить главным калибром при подаче такого довольно смелого прочтения истории Древнего Рима и его окрестностей.
   Можно было переходить ко второй сцене. Как вдруг Слава, играющий в этой сцене уже Марка Аврелия, закивал головой, указывая глазами в глубину зала. Режиссер обернулся. В последнем ряду сидел мужчина. На вид средних лет, в темном костюме, темных очках и галстуке. Присутствие на репетициях посторонних лиц не приветствуется ни в одном театре. И в самодеятельном студенческом, в том числе. Но Генка узнал его. Это был директор местной школы. И хоть они были не знакомы, но проявить хотя бы уважение следовало. Генка объявил перерыв и подошел к гостю.
   - Здравствуйте! Позвольте представиться. Кораблев Геннадий, комиссар студенческого строительного отряда «Пламя».
   Гость встал, вяло пожал протянутую руку, и Гена ощутил холод его ладони и изучающий взгляд скрытых за очками глаз.
   - Беликов. Директор школы.
   - Очень приятно.  Присаживайтесь... Если у Вас к нам дело, то я слушаю.
   Беликов сел, поправил очки.
   -  Шел мимо клуба и услышал смех. Вы что-то репетируете?
   - Да. Готовим программу к слету. Думаем обкатать ее в этом клубе в следующую субботу.
   - То есть, организовать концерт?
   - Ну, да. Представление.
   - И что вы собираетесь представить?
   - Драму из античности. А вообще в репертуаре песни, юмористические сценки из Жванецкого, Хайта… Есть и собственные вещи… Так сказать, на злобу дня. Про стройку, быт… В общем, сатирический обыгрыш жизненных ситуаций. 
    - А кто вас контролирует?
   Вопрос был неожиданный, и Генка даже смутился.
   - В каком смысле?
   - Кто проверяет ваш репертуар?
   - А-а-а, Вы про худсовет? Так мы сами… в некотором роде… сами себе худсовет.
   И Генка широко улыбнулся, словно успокаивая собеседника. 
   - Вот как? И вы считаете, что сами можете решать, что можно показывать зрителю, а что нельзя?
    Вопрос глубоко уязвлял режиссерское самолюбие. Генка все еще приветливо улыбался, но уже чувствовал какое-то внутреннее беспокойство. И это был не вынесенный из детства благоговейный ужас школьника перед директором школы. Тот страх остался далеко позади. Перешедшему на пятый курс студенту даже ректор уже был не страшен. Тут было что-то другое, пока не поддающееся разгадке… К тому же, гость покушался не только на их репертуар, он покушался на их самостоятельность. И взрослость, если хотите… И все-таки Генка еще надеялся, что это какой-то розыгрыш. И с вызовом ответил:
  - А Вы, значит, так не считаете?
   Беликов, не меняя выражение лица, ровным голосом ответил:
   - Я абсолютно уверен, что все должно контролироваться надлежащими органами. В том числе, и самодеятельность. Особенно, если ею занимается молодежь. Молодость часто бескомпромиссна в своих суждениях. Даже радикальна. И может, сама того не сознавая, увести не туда, посеять не то… Последствия могут быть непредсказуемыми… Надеюсь, Вы меня понимаете?
   Улыбка у Гены стала натянутой. Самодеятельным театром и КВН он занимается уже три года. Было великое множество постановок. Среди них и такие, где критиковались даже святая святых – преподаватели. И ничего. Тот же ректор смеялся громче всех деканов, вместе взятых. И никто никогда не пытался ограничить их студенческую самодеятельность. Да, иногда указывали, направляли, но не запрещали!...
   Глаз Беликова он не видел, потому не мог понять, шутит тот, или говорит серьезно. Поэтому спорить не стал, но таки иголки выпустил.
   - Понимаю. Вот только нет у нас в отряде такого органа. Зато есть спущенный сверху план культурно-просветительской работы с населением. А это автоматически означает, что эти самые ваши надлежащие органы нам доверяют. И до этой минуты пока никто не усомнился…
   - Молодой человек! А как тогда понимать прозвучавшее здесь слово «совокупление»?
   Теперь Генка смотрел на гостя с удивлением. Если тот продолжает шутить, то эта шутка может обернуться для него бумерангом. Генка мог за себя постоять в словесных спорах. Если же Беликов говорит серьезно, то это тот трудный случай, когда объяснить человеку что-то очень нелегко. Зрел нежелательный конфликт.Тем не менее, вопрос был задан, и на него надо отвечать.
   - Простите, а что не так с этим словом? По-моему, оно вполне заменяет выражение «половой акт». Культурно и научно. Как, впрочем, и слово «соитие». Или, по Вашему, дети получаются как-то по-другому?
   - Вот именно, дети! Через неделю они наверняка станут зрителями этой вашей… драмы. Мало того, я смотрю, они даже участвуют в ней?!!
   Беликов указал пальцем на сидящего на сцене Костика.
   - Что-то я не припомню его в школе... Он ваш? Сколько же ему лет, и что он делает в вашем отряде, если детский труд у нас в стране запрещен?
  Тут Генка убедился, что это как раз тот самый трудный случай. И ему бы остановиться. Но Генку понесло.
   - Дети, рано или поздно, все равно узнают тайну продолжения жизни. И очень многое зависит от того, кто и как объяснит им это. И потом, если мы будем стесняться произносить это слово, не будет ли это означать, что мы признаем его пошлость? А ведь оно всего лишь означает соединение. А что касается мальчика, то он наш… подшефный, если хотите. Из трудновоспитуемых. Из тех, с кем не справляются школа и родители, стесняющиеся, наверное, называть некоторые вещи своими именами…
   Какое-то время они смотрели друг на друга в упор. Потом Беликов обмяк, достал платок, промокнул лоб, шею. Но очки не снял, и Генка еще подумал, что у него проблемы со зрением. Наконец, Беликов, аккуратно сложив платок и спрятав его в карман, произнес:
   - Возможно, Вы в чем-то и правы, молодой человек. Но в обществе есть некие рамки, определенные сверху. И определены они не для того, чтобы за них выходить. И не нам их расширять. И, тем более, менять. На то есть компетентные органы.
   Беликов посмотрел на свои ладони, потер их, зачем-то встряхнул.
   - Вот эта ваша … драма. Кто ее автор, и где можно ознакомиться с текстом?
   Генка понял, что генеральное сражение еще впереди. И он протянул гостю тетрадь.
   - Вот, пожалуйста. Читайте.
    Тот развернул тетрадь и удивленно воскликнул:
   - Тит Ливий?
   - По мотивам его произведений. Вольный перевод.
   - Тут не указан переводчик.
   - А это мы все! Перевод коллективный.
   - Вы… Вы знаете латынь?
     Даже черные очки не могли скрыть удивление Беликова и его наивность. Генка же просверлил собеседника хитрым взглядом и выдал:
   - Нет, конечно! Но именно потому он и вольный!
    Беликов еще несколько секунд смотрел на Генку, переваривая информацию. Потом неопределенно повел плечами, словно ежась от холода. И углубился в чтение.
 Генка, пользуясь моментом, встал и  подошел к сцене. Ребята тут же окружили и вопросительно уставились в своего режиссера. Генка начал было докладывать:
   - Это директор местной школы, фамилия Беликов.
   - Ну, и что он хочет, этот Беликов?
   Генка обвел всех огорченным взглядом.
   - Если коротко, то дело швах! Товарищ , считает, что слово «совокупление» суть пошлость и ругательство. Сейчас читает пьесу, и я уверен, что с ней он на пушечный выстрел не подпустит нас к клубу. Грудью ляжет на амбразуру. Или костьми… То ли товарищ юмор не понимает, то ли хуже…
   Славик возмущенно прошипел:
   - А что там такого крамольного? Ничего там, кроме стеба, и нет!
   Генка грустно улыбнулся.
   - Вот именно, что ничего. Ни идеи, ни сюжета, ни вдохновляющего на подвиги примера, ни руководящей роли… Так, картинки из жизни… Правда, этого он мне пока еще не сказал. Но, думаю, скажет! Поэтому, вынос пьесы в этот клуб считаю нереальным. Обкатать на зрителе можем и в городском парке на летней сцене, когда в баню поедем. Ну, или сразу на слете…
   И тут выступил Игорек. Шепотом, но возмущенно.
   - А не послать ли нам его?... Тут ночи не спишь, готовишься. Текст, костюмы, реквизит… Тоже мне, цензор нашелся!
   И оглянулся в зал. Глаза его горели, грудь тяжело вздымалась. Тут  и остальные загалдели.
   - Нормальная пьеса! Ни у кого такой на слете не будет!...
   - Считаю, что репетицию надо продолжить! В пику некоторым…
   - И правда! Кто он такой, чтобы запрещать?...
   И тут из зала донесся громкий голос, привыкший повелевать.
   - Я здесь представляю педагогический коллектив школы. Школы, которая призвана не только давать детям знания, но и прививать им вполне определенные нормы морали и нравственности. МОРАЛИ, молодые люди, и НРАВСТВЕННОСТИ!!!
    И тут Генка понял две вещи. В этом зале сельского клуба великолепная акустика. И что теперь точно им этого зала не видать, как собственных ушей. Он оглянулся. Беликов стоял в проходе, и от черной его фигуры веяло тревогой и безнадежностью. Директор поднял над головой Генкину тетрадь.
   - Я забираю этот ваш «коллективный» труд. Вам, Кораблев, советую свернуть репетицию, и завтра в 9.00 мы встречаемся у правления колхоза. До встречи!

   Вся труппа уныло смотрела в окно, как от клуба удаляется фигура директора.
   - И не жарко ему!..
   - Пришел, увидел,... обгадил…
   - Ретроград какой-то. Бедные детишки!...
   - Да и учителям, видать, несладко с таким директором…
    Тут Света неожиданно произнесла:
   - Как, говоришь, его фамилия? Беликов?... Ребята, а ведь Чехов жив!!!
    Генка недоуменно обернулся.
   - А причем здесь…
    И тут его пронзило! Вот что его подспудно беспокоило с первых минут знакомства с гостем! Он хлопнул себя по лбу.
   - Точно!!! Это же «Человек в футляре»!
   Светка улыбнулась и добавила:
   - Только в современном прочтении.
    И тут все опять загалдели.
   - И фамилия соответствует. Только без калош.
   - Тот вроде тоже учителем был.
   - Ага. Только латынь преподавал…
   - Не латынь, а древнегреческий.
   - А какая разница? Чмо – он и есть чмо!  Девиз всей жизни: «Кабы чего не вышло!»…
   - Тот был пассивный и испуганный жизнью, а из этого так и прет…  «Я забираю… встречаемся»… Одно слово – директор!
   Генка посмотрел на часы. До киносеанса оставалось полчаса.
   - Так, все. Сворачиваемся! Реквизит пока оставляем здесь. А завтра будет видно, что делать!...
   - Ага, завтра нам глаза-то откроют! В правлении наверняка собрание соберут с повесткой дня: « О недостойном поведении студентов, выразившемся в попытке подрыва морали и нравственности жителей села и их подрастающего поколения». Докладчик – директор школы Беликов-Футлярный.
    Все засмеялись. Ох, уж эта Натаха…

    В 9.10 утра Кораблев с Беликовым были уже в кабинете секретаря парткома колхоза Бурлакова.
   - О-о-о, вдвоем пришли. Значит, контакты налаживаете? И это правильно!
   Бурлаков приветливо улыбался, но в его глазах Генка заметил какое-то… настороженное ожидание, что ли. Он был знаком с секретарем со дня приезда отряда. И тогда, на митинге, его глаза излучали неподдельную радость и радушие. А теперь… Впрочем, это могло показаться.
    Хозяин кабинета начал с  расспросов о жизни в лагере, о питании и, разумеется, о проблемах стройки. Отряд строил новую свиноферму, и проблем там хватало. Секретарь слушал Генкины ответы и делал пометки в блокноте. При этом старательно избегал смотреть на Беликова, который все это время хранил молчание и терпеливо ждал. Его черный костюм и очки теперь были дополнены черной шляпой, лежащей на столе, такого цвета портфелем, стоявшем под столом, и опять же черным зонтиком, аккуратно повешенном на спинке стула. С него стекали на пол капли зарядившего с ночи дождя. Генка незаметно посмотрел под стол, на ноги Беликова. Калош не было…
   Наконец, Бурлаков таки удосужился спросить причину визита. Беликов, привстав, протянул ему Генкину тетрадь.
  - Ознакомьтесь, Иван Артемович. Вот эту, с позволения сказать, драму они собираются поставить в колхозном клубе уже в ближайшую субботу.
  Секретарь взял тетрадь, заглянул в настольный календарь, потом зачем-то посмотрел на Генку. Вздохнул и стал перелистывать страницы, внимательно их просматривая. Генка почувствовал себя первокурсником, у которого профессор проверяет конспект. Где, кроме записей лекций,  еще куча комментариев и рисунков, скажем так, для личного пользования. Он опустил голову, ожидая вердикт суда. Беликов, напротив, картинно откинулся на спинку стула, нервно постукивая пальцами по столу. Наконец, Бурлаков открыл нужную страницу.
   - Ага, вот… «Сцены из античной жизни»?
   Генка кивнул.
   - Это пока рабочее название.
   - Ишь, ты!...Рабочее…
   Бурлаков улыбнулся и углубился в чтение. По мере того, как он читал, его улыбка становилась шире. Он покачивал головой, удивленно хмыкая, и снова читал. И снова улыбался. А потом и вовсе засмеялся. Генка сидел сразу за Беликовым, потому мог одновременно наблюдать реакцию обоих. Беликов, такой уверенный и вальяжный в начале, вдруг беспокойно заерзал на стуле, волнительно задышал. Определенно был недоволен реакцией секретаря. И рвался в бой. Но пока молчал. Сам же Генка особых иллюзий не строил. Перед этим он полночи не спал, размышлял. Его ошибкой было то, что пьесу эту, задуманную для узкого студенческого круга, он анонсировал показать для всех. И это даже в некотором смысле хорошо, что он нарвался на этого Беликова!  Сейчас ему укажут на недопустимость подобного изложения событий, пошлость и что-нибудь еще недостойное. Пожурят и отпустят продолжать строить коммунизм. Оставалось сохранить лицо и добиться капитуляции на почетных условиях…
   Секретарь, наконец, оторвался от чтения и поднял на Генку веселые глаза.
   - Сами сочинили?
    Генка кивнул. Секретарь налил из графина воды, выпил, потом откинулся на спинку кресла, мечтательно глядя в потолок.
   - Мы, помнится, тоже пьесы ставили. В старой школе еще. Ее первой после войны отстроили. А клуб уже потом, в пятидесятых. В той школе всего два класса было, да еще учительская. Она же библиотека. И народу на спектакли наши набивалось, как селедки в той бочке!... Да-а, театр – дело нужное. Только я никак не пойму, как вы это ставить собираетесь?
   И Генка вяло начал рассказывать про пока еще осваиваемый ими жанр пластической драматургии. Про закадровый голос и флейту. Про стробоскоп, в красном вспыхивающем свете которого он хотел бы показать накал сражений. Про ребят-актеров, готовых репетировать даже по ночам…
   Беликов с лицом человека, съевшего лимон, смотрел в окно. Реакция Бурлакова была иной. Он с интересом слушал, переспрашивал, кивал головой, улыбался. И Генка, воодушевляясь, постепенно вошел в раж. Описывая сцену убийства Цезаря, даже выскочил из-за стола, чтобы показать свое решение. Пару раз Беликов пытался что-то сказать, но секретарь каждый раз поднимал руку, останавливая его. Наконец, Генка иссяк, вытер ладонью мокрый пот со лба и замолчал. Иван Артемович повернулся к Беликову.
   - Значит, Вы, Евгений Степанович, утверждаете, что нельзя у нас это показывать?
  Беликов встрепенулся, угодливо закивал. И принялся разбирать, что называется, по косточкам искомое произведение. Начал, как и предполагал Генка, с отсутствия идеи, и закончил дурным его влиянием на подрастающее поколение. Говорил быстро, но чувствовалось, что готовился. Словно к уроку. Забота о морали и нравственности из него лились бурным потоком. Особо подчеркнул развевающиеся полупрозрачные одежды на флейтистке.  При этом он заискивающе и вопрошающе заглядывал в глаза секретаря. Впрочем, это Генке могло и показаться. Черные очки Беликова надежно скрывали его потуги в этом направлении. Бурлаков все это время смотрел в окно, и лицо его ничего не выражало, кроме скуки. Хотя и это могло Генке только показаться. Наконец, иссяк и Беликов. Бурлаков вздохнул и придвинул к себе тетрадь.
   - Да-да… Все так, конечно, но… Вот ты говоришь, что нету тут идеи. Я не особо силен в литературе, но мне кажется, что она есть… В речи Цицерона… Вот, послушай:

     Ваш в грехе погрязший город весь коррупцией пропитан,
     Вертикали власти нету, воровство кругом, разврат…
     Так, глядишь, и без вандалов, гуннов, бельгов, саксов, галлов,
     Ну, и этих, как их… бриттов, все успеют растащить.

     Чтобы это не случилось, двинуть надобно реформы,
     А для этого вначале надо партию слепить.
     Всех вступивших озаботить членским взносом в пять талантов.
     Тех, которые не смогут, до плебеев опустить…

   Бурлаков оторвался от текста.
  - Цицерон этот настоящий патриот своей страны! Хочет, чтобы в ней не было пороков, которые могут ее погубить. И подход у него правильный. Партийный!..
   Тут он перевел строгий взгляд на Генку.
   - Только партию, Геннадий, не лепят! Ее организуют, строят…Тут бы надо, конечно, подкорректировать текст…
   Но Беликов продолжал напирать:
   - А слово «опустить»? Да от него уголовщиной несет за версту в самом грязном смысле! И это будут слушать дети?
   Под пылающим и негодующим взором директора школы Бурлаков смутился.
   - Оно, конечно… За неуплату взносов выговор полагается, вплоть до исключения… И если в этом смысле, то… А так, да, согласен. Править надо текст…
   И снова взгляд на Генку. Теперь уже веселый.
   - А вот про Клеопатру это у тебя озорно получилось.

     Диссидентку Клеопатру выдать замуж за Помпея,
     И отправить эту пару с глаз подальше, можно в Крым,
     Пусть узнают, что напрасно называют Север крайним,
     Пусть увидят – он бескрайний, и его я им дарю!..

   - Никогда вот не задумывался, что для них он Севером был. Представляю, как ссыльные грелись на пляже в каком-нибудь Гурзуфе. Курорт, а не ссылка!...
   Генка внутренне улыбнулся его наивной простоте. Беликов же растерянно смотрел на Бурлакова, не понимая, видимо, его позиции. Наступила тишина, и слышно было, как капли дождя стучат в оконное стекло. Бурлаков закурил, встал, приоткрыл форточку. В кабинет с табачным дымом и свежестью ворвался шум работающего трактора. Приоткрылась входная дверь, и сквозняк зашелестел страницами Генкиной тетради. Улетела на пол какая-то бумага. Беликов кинулся ее поднимать. Генка прикрыл дверь. Бурлаков прижал ладонью тетрадь, глянул на часы и озабоченно вздохнул.
   - Вопросов, конечно, много. Про текст я уже говорил. Не мешало бы еще как-то увязать те события с сегодняшним днем. Чтобы актуальность была. И вообще… А так, конечно, почему бы и не поставить эту драму в нашем клубе? Должно быть красочно и познавательно! Я уже и забыл, когда последний раз… Да-да-да, вспомнил. Лет пять назад к нам этот… как его… приезжал. Очень даже хороший артист. И выступил хорошо. Потом, помнится, посидели тоже… хорошо…
   Тут и Беликов заговорил. Нет, он категорически не против спектакля.  Но пьеса должна быть переработана. И в плане устранения не совсем литературных слов и выражений. И в плане достоверности излагаемых событий и их хронологической последовательности. А то ведь у школьников могут сложиться ложные представления о Древнем Риме, идущие вразрез с точкой зрения Министерства образования. Он для этого и учебник истории Древнего мира прихватил с собой. В помощь авторам…
   С этими словами директор торжественно извлек из портфеля и потряс над головой потрепанным фолиантом со знакомой обложкой. Кораблев молча слушал и чему-то улыбался, глядя в стол. А когда Беликов закончил свою речь, встал, дотянулся до своей тетради, свернул ее трубочкой. Затем вышел из-за стола, пододвинул стул на место и обратился к Бурлакову.
   - Спасибо за поддержку, Иван Артемович! И за критику, прозвучавшую здесь. Правда, идея произведения – это не совсем то, о чем Вы сказали… Ну, да это уже не важно. Я решил отказаться от этой затеи. Как говорится, не по Сеньке шапка…
   Секретарь тоже встал, устало улыбнулся.
   - Вот и хорошо, что критику признал. И если ко мне вопросов больше нет, то…
    Беликов победно посмотрел на Генку, собрал свои пожитки и, кивнув секретарю, выскользнул за дверь. Бурлаков придержал за локоть Генку.
   - Погоди.
   И, глядя в глаза.
   - Ты это… ты театр не бросай! Есть в тебе задатки. И огонь есть! А Беликов этот…
    Тут Бурлаков взглянул в окно на теряющуюся в пелене дождя фигуру директора школы.
   - Он, признаться, и мне уже поперек горла правильностью своей.  Все у него, понимаешь, должно быть в строгом соответствии…
   Иван Артемович затушил папиросу, еще раз глянул в окно.
   - Тут у нас километрах в десяти возвышенность есть. Высокая такая гора, покрытая лесом. Легендарная гора, еще с незапамятных времен известная. За ней озеро. И виды с той горы замечательные. И много лет школьники наши  в походы туда ходили. С ночевкой. А теперь не ходят… Запретил. Прикрылся техникой безопасности, гигиеной и какими-то циркулярами из районо. Как это в палатках на сырой земле? А если заболеют? Или съедят чего? Или утонут?... И если бы только этот поход? В школе на переменах учителей надзорными выставляет, чтобы детишки не бегали. По его разумению, они должны прогуливаться по коридору. Это детишки-то?...
  Бурлаков грустно усмехнулся.
   - Мы пацанами, помнится, такие кучи-малы устраивали… И ничего, выжили ведь!... А теперь и школы ему уже мало. Везде нос свой совать начал. Чуть что, бежит ко мне. И ведь не докажешь ему. Он и в район может настрочить. А там своя бюрократия…. Женился бы хоть, что ли?... А с другой стороны, бабу жалко. Это ж какое терпение надо бы иметь, чтобы с таким жить…
   Тут Иван Артемович неожиданно улыбнулся, подмигнул и перешел на шепот.
   - Я тебе по секрету скажу. Мы тут кое с кем за коньячком эту тему уже обсудили. Жду вот, что переведут его. Пусть и на повышение, только с глаз подальше. Только ты это… молчок про это!  Это я тебе потому, что ты… В общем, верю я тебе, парень! А пьесу эту ты все-таки переделай. Чтобы литературней как-то было. Хорошо? А мы потом с удовольствием всем селом посмотрим.
   Генка благодарно улыбнулся. Уж чего-чего, а такого финала, да еще с такими откровениями он не ожидал! Прощаясь, пожал крепкую руку Бурлакова и  сказал:
   - Еще раз спасибо Вам, Иван Артемович! От всего отряда спасибо! А концерт мы вам покажем. Вот только слет отработаем, и покажем…

   Через две недели на зональном слете студенческих строительных отрядов агитбригадой отряда «Пламя» был показан десятиминутный моноспектакль. Единственным актером в нем был  Боря. По той единственной причине, что в райцентре, в салоне для новобрачных, черный костюм на прокат предложили только большого размера. Проблем с черными очками, портфелем, зонтом, шляпой  и калошами не возникло. И Боря справился! Спектакль прошел «на ура!». На следующий день его показали в колхозном клубе. В череде других номеров в полуторачасовом концерте. Хлопали оглушительно. Особенно детишки…
     Спектакль назывался «Чехов жив!»
   
                Июль 2025 года