Боль и очарование параллельных миров. Эссе

         
             Модернизм и постмодернизм в литературе
               
                1.Предисловие.

 Постмодернизм для массового читателя был и остается чем-то вроде пикантного блюда африканской кухни, например, жареной саранчи, вдруг предлагаемого в заводской столовке в шестидесятые годы прошлого века. Кстати, примерно тогда, ну, чуть пораньше, постмодернизм и появился, но он до сего дня существует как бы в параллельном мире, который с нашим миром не пересекается. А пересекается он с миром писателей и так называемых профессиональных читателей, на которых он и делает ставку, о чем мы будем говорить позже.
Должна объясниться: в данной ситуации я не   проявляю никакого литературного чванства, а просто констатирую сложившееся положение. Я вовсе не хочу сказать, что тема постмодернизма существует для избранных. Нет же. Просто она при попытке ближайшего рассмотрения приводит неподготовленного читателя в некое смущение, порой  заставляет говорить и думать о том, что не принято обсуждать в хорошем обществе. Мы же с вами, наконец, решаемся поговорить об этом вслух, поскольку постмодернизм существует уже более чем полвека и находит все больше и больше сторонников.
 Само  слово «постмодернизм»  подсказывает, что каким-то образом оно связано со словом «модернизм», от которого оно и происходит, поэтому мы здесь  немного поговорим и о модернизме тоже.
               
                2. Договоримся о терминах

Начнем с терминологии и определений, взятых из Википедии, чтобы с самого начала договориться, о чем конкретно пойдет речь.
Модерни;зм (итал. Modernismo —«современное течение» от лат. modernus — «современный, недавний») — это стиль в искусстве, характеризуемый отрицанием предшественников, разрушением устоявшихся представлений, традиционных идей, форм, жанров и поиском новых способов восприятия и отражения действительности. Под модернизмом также понимают изменения в литературе, архитектуре и искусстве в конце XIX — начале XX века, направленные на разрыв с предшествующими художественными традициями, стремление к новому,  поиск и обновление художественных форм.
            Постмодернизм (фр. postmodernisme — после модернизма) — понятие, отражающее структурно сходные с модернизмом  явления в мировой общественной жизни и культуре второй половины ХХ века и начала ХХ1 века; часто интерпретируется как «то, что пришло на смену модернизму» и употребляется  для характеристики постнеклассического типа философствования, суть которого, по Ж.-Ф. Лиотару, заключается в недоверии к «большим нарративам».  Широкое употребление термина «постмодернизм» в его современном значении как раз и началось с книги Ж.-Ф. Лиотара «Состояние постмодерна».
       Постмодерн — состояние современной культуры, включающее в себя своеобразную философскую позицию, выражающую неформальную антитезу модернистскому искусству, а также массовой литературе. В конце ХХ века постмодернистская критика западного общества стала неофициальной философией,
Постмодернизм включает в себя множество художественных, культурных и философских течений. Он возник в середине XX века как скептический ответ на модернизм, подчёркивающий нестабильность смысла, отказ от универсальных истин и критику грандиозных нарративов.  В целом он предполагает скептическое отношение к устоявшимся нормам, смешение стилей и внимание к социально обусловленной природе знания и реальности.
А теперь, после того, как мы познакомились с  принятыми и признанными в современном научном и литературном обиходе определениями, можно начинать разговор по существу нашего читательского восприятия этих важных и интересных явлений. Сначала мне хотелось бы остановиться на том, что послужило их причиной. Постмодерн провозгласил смерть больших нарративов. В некотором смысле это констатация факта, а в некотором смысле - предписание. Я бы сказала, что это капитальная переоценка ценностей.
В отличие от предыдущего состояния культуры в двадцатом веке, теперь мы запрещаем себе рассуждать глобально, с претензией на истину. Мы стремимся быть интеллектуально скромными. Наши истины всегда локальны, а не глобальны, они здесь и сейчас, а не везде и всегда. Мы стали релятивистами: у каждого может быть своя истина, и в этом мы не видим даже повода  для спора.
Среди претендентов на абсолютное и, во всяком случае, обоснованное знание долгое время первое место занимала наука. Однако сегодня в эпистемологии очень  много говорится о том, что и научное знание ограниченно, что оно зависит от научной парадигмы и никакое истинное знание в принципе невозможно.
Это разъяснение я взяла с тематической  страницы  В Контакте «Русский метамодерн». Примерно так я и понимаю смысл критики больших нарративов. Почему это так важно? Да потому, что, прежде всего, писатели, начиная с классиков Древней Греции и Древнего Рима находились под давлением каких-то сверхтребований со стороны общественной морали. Существовал неписанный  стандарт – о чем и как можно писать и о чем и как нельзя. В некоторых государствах он охранялся законом, на его основании некоторые произведения просто запрещались к публикации, если они не соответствовали установленным  нарративам.

               
                3. Гибель грандиозных нарративов.

А теперь можно попытаться рассмотреть социальные причины гибели этих самых нарративов. Гибель их можно рассматривать как часть объективного процесса развития общественной мысли, субъективная же сторона представляла собой бунт философов и писателей - властителей дум общества,   отказ признавать какой-либо диктат над работой человеческой мысли в процессе познания окружающего мира. Модернизм отверг диктат прошлого  с его мыслительными стандартами и менторскими замашками, которые уже давно устарели и обветшали.  Этот бунт развивался стихийно на рубеже Х1Х и ХХ веков, когда человечество в целом отказывалось от сковывающих естественное развитие общества устаревших государственно-политических и идеологических форм. Да, и здесь «виновата»  та самая французская революция 1848 года, которая первой поколебала «грандиозные нарративы», насаждавшиеся с высоких престолов как единый вековечный порядок.
Автор не собирается  здесь затевать историко-политическое исследование, а только хочет разобраться, откуда взялись эти самые модернизм и постмодернизм. Но именно  назревание глобальных перемен и вызвало новые подходы к старым мыслительным конструкциям. С потрясающей синхронностью вскоре появились ниспровергатели всех канонов, не исключая и литературных.
Ясно, как день, что на сцену истории вышли совершенно новые человеческие духовные и материальные потребности и заботы, а вместе с ними – новые формы хозяйствования и новые идеи. Могли ли в стороне остаться философия, литература и искусство? Нет, конечно, не могли. Никто не сомневается в том, что  коренной пересмотр системы ценностей в мировой политике и экономике вызвали необходимость пересмотра и  системы ценностей   мировой культуры, в первую очередь, литературы, которая всегда представляла собой выражение господствующих на данном историческом отрезке времени идей. Манифест Коммунистической партии Маркса и Энгельса впервые был опубликован 21 февраля 1848 года в Лондоне. Потребовалось около  восьмидесяти лет для того, чтобы писатели осмыслили новые исторические реалии и начали пересмотр своих подходов к творческому наследию прошлых времен.
Модернистские настроения были  ощутимы уже в конце девятнадцатого века, что  отразилось в мировой литературе. К этому времени сложились такие направления фундаментальных новых направлений в литературе, как символизм, акмеизм, футуризм и в целом – авангард.
Параллельно с этим была полностью переосмыслена реалистическая, в том числе классическая литература. Функция классической литературы как образцовой для всех времен и народов была решительно  отвергнута. На смену требованию последовательности изложения пришли новые литературные стили, например «поток сознания», что означало необходимость глубокого проникновения во внутренний мир героя. Например, последняя глава джойсовского «Улисса».
Необходимой ступенью освоения модернистской наполненности текста стала тема потерянного поколения после Первой мировой войны, которая возникла в результате столкновения человека с нечеловеческой жестокостью и восприятием смерти как обычного явления.
Я назову только некоторых писателей, причисляемых к направлению модернизма. Это Акутагава Рюноскэ, Гийом Апполинер, Андрей Белый, Джозеф Конрад, Сэмюэл Беккет, Франц Кафка, Герман Гессе, Томас Стернз Элиот, Уильям Фолкнер, Джеймс Джойс,  Эзра Паунд, Марсель Пруст, Дос Пассос. У нас в России это были, например, Анна Ахматова, Андрей Белый, Андрей Платонов и другие писатели и поэты. Это далеко не полный список, подробнее с  именами последователей модернизма можно познакомиться в Википедии. Собственно, для нас модернизм не главная тема, а только необходимый этап перехода к теме постмодернизма.
В целом наша читательская армия все еще находится  на этапе традиционной литературы. Она с пониманием читает Бальзака, Тургенева, Диккенса, а, если бес попутает и в руки попадется какой-нибудь Джойс или Кафка, современный читатель морщит нос и говорит искренне и свысока: «Не понимаю!!!...». Наверное, один Хемингуэй,  несмотря на то, что записан в модернисты, остается понятным и любимым.
А ведь были и в домодернистские времена писатели и произведения, презревшие все каноны, например опубликованный в 1759 году роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Да и «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса, появившийся на свет в 1605 году. Были и другие так называемые авангардисты. Даже у Льва Толстого в произведении «Детство. Отрочество. Юность» встречается пример запутанной рефлексии героя. Или, скажем, «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта -  чем не модернистская книга?
А теперь, наконец, мы перейдем к постмодернизму. Надеюсь,  сказанное мной о модернизме, достаточно для того, чтобы задуматься о том, на какой почве возрос постмодернизм.
 
             4. Окончательная гибель грандиозных нарративов.

 Утверждение постмодернизма как нового направления в философии, культуре и искусстве сопровождалось весьма  драматической борьбой нового направления с существующим, давно и надежно утвердившимся реализмом. Это была самая настоящая революция со словесными бескомпромиссными битвами на страницах журналов и книг. Сторонники реализма не жалели слов и черной краски для того, чтобы не допустить самозванцев на роли властителей дум, которые пожинали лавры заслуженного величия  во второй половине двадцатого века.
В чем заключалась новизна? В 1979 году во Франции вышла из печати книга Жана-Франсуа Лиотара «Состояние постмодерна». В ней довольно напористо, если не сказать агрессивно,  автор излагал суть этих новых веяний в культуре и, в частности, в литературе. В России она была переведена и  вышла в перестроечное время – в 1998 году.
Хотя атака книги была заострена против «капиталистической культуры», выяснилось  то, что она направлена и против объявленного священным в Советском Союзе  социалистического реализма, то есть, против любого махрового реализма, кем бы он ни насаждался.
Есть также другая работа Лиотара – «Постмодерн в изложении для детей» - письма автора 1982 – 1985 годов разным деятелям современной ему культуры с критикой противников теории постмодерна. Название произведения – это не что иное, как эпатаж. 
Цитировать Лиотара  в такой работе, как мое эссе, вряд ли возможно, так как этот автор применяет в больших количествах специальную терминологию из области философии, семиотики и других наук.  Но две цитаты из писем я все же приведу. 
 «По Канту, возвышенное чувство, которое есть также и чувство возвышенного,  является  мощной и двусмысленной эмоцией: оно содержит в себе разом удовольствие и боль. Точнее, удовольствие здесь идет от боли».   
«Постмодерном оказывается то, что внутри модерна подает намек на непредставимое в самом представлении; что отказывается от утешения хороших форм, от консенсуса вкуса, который позволил бы сообща испытать ностальгию по невозможному; что находится в непрестанном поиске новых представлений - не для того чтобы насладиться ими, но для того, чтобы дать лучше почувствовать, что имеется и нечто непредставимое».
То есть, идет речь о необходимости решительного  отказа от утешения хороших форм, от консенсуса вкуса – этих обязательных для реализма чувств и оценок. И само главное – отказ от консенсуса вкуса, что всегда было опорой «больших нарративов» любого реализма.

                5. На какой почве возрос постмодернизм.

В какое историческое время выдвинуты эти лозунги? После  Второй мировой войны. Вот здесь я перейду на родную российскую почву и расскажу о писателе, который одним из первых осознал необходимость отказа от «утешения хороших форм» и написал повесть «Каратели».  Это Алесь Адамович.
«Каратели» — кровавая хроника уничтожения батальоном гитлеровского карателя Дирлевангера семи мирных деревень. Главы носят соответ¬ствующие названия: «Поселок первый», «Поселок второй», «Между третьим и четвертым поселком» и т. д. В каждой главе помещены выдержки из документов о деятельности карательных отрядов и их участников. Каратели-полицаи готовятся к уничтожению первого поселка на пути к основной цели — большой и многолюдной деревне Борки. Точно указаны дата, время, место события, фамилии. Во главе «особой команды» — «штурмбригады» — немец Оскар Дирлевангер, который объединил уголовников, предателей, дезертиров разных национальностей и вероисповеданий.
Эту повесть невозможно читать без содрогания. Здесь автор обошелся без всяких ухищрений реализма – так называемых больших нарративов, которые существовали как раз для того, чтобы смягчить ужас повествования, дать читателю понять, что добро все равно победит зло и тому подобные транквилизаторы.  Кстати, в этой повести впервые в советской литературе применяется «поток сознания». Не могу сказать точно, кто сказал это первым - это висело в послевоенном воздухе,-  что война показала бессилие принципов  гуманизма, которые окончательно рухнули, и после Освенцима не может быть поэзии…
Люди – поразительные существа – у них довольно быстро заживают не только  телесные, но и душевные раны. Они постоянно все забывают, они как бы хоронят все страшное и нечеловеческое, как вода хоронит на дне все упавшее в нее – камни, трупы, орудия убийства  и…не будем продолжать. Вот так и человеческое сознание. Да, это можно понять  -  без этого выживание невозможно. Однако писатели – это совесть человечества,  они больше не могли продолжать «молчание ягнят» и почувствовали настоятельную потребность вслух говорить о том нечеловеческом, что свойственно человеку и человеческому роду вообще и что коренным образом противоречит лозунгу о том, что человек человеку друг, товарищ и брат.
Не только русские и советские люди, но и другие народы Европы и мира хлебнули горя полной мерой во время  Первой и  Второй мировых войн. Когда они окончились, еще долго в мире не затихало ее эхо. Но, в конце концов, оно затихло, боль притупилась. И писатели не могли смириться с этим. Они хотели понять мировое зло и взялись за отражение как всего возвышенного, так и всего низменного в человеке. Оксюморон становится основным принципом постмодернистской литературы.
Это стало открытием века – то, что главным становится не понимание мира, а принятие его таким, каков он есть, что, кстати, является одним из основных принципов буддизма. Отсюда -  отказ от сложившейся успокоительной  мифологии и создание новой мифологии. Постмодернисты ведут диалог с хаосом как реальной моделью жизни и считают, что гармония в жизни общества – это всегда утопия.  Крах идеалов, стремление уйти от идеи кажущегося упорядоченности мира – это их тема. На вооружение они берут иронию и черный юмор.
И, может быть, самое страшное, что осознали мыслящие люди планеты – это полное бессилие и, скажем, полная бесполезность культуры и искусства в борьбе с планетарным злом. Если раньше была какая-то надежда на то, что просвещение, культура и искусство могли, хотя бы со временем, пусть через века исторического прогресса неизбежно и бесповоротно  стать преградой мировому злу, то после  Второй мировой эти последние надежды рассыпались в прах. Было жутко от мысли, что среди офицеров вермахта было очень даже немало высокообразованных людей, искренних ценителей искусства – музыки, живописи, литературы, театра, что не помешало им наполнять и обслуживать лагеря смерти и крематории.  Сам Гитлер в молодости был художником, не важно – одаренным или бездарным.
 А также оказалось, что бесполезны все гуманистические построения философии. Сколько светочей мысли, образцов прекрасного дала миру Германия! Гегель, Кант, Гете, Гейне, Бах…И один  только Бог, если он есть, знает, каково было рядовому немцу разгребать завалы разбомбленного в прах буквально, после краха нацизма, Дрездена? И каково было оставаться немцем в послевоенные годы? После Освенцима, Дахау, Равенсбрюка… Какая к черту после этого литература, философия, искусство!
…Постмодернизм – явление интернациональное. Он привлек в свои ряды многих   писателей мира. В США - это Курт Воннегут, в Германии – Гюнтер Грасс, Патрик Зюскинд, во Франции –  МишельУэльбек, в Аргентине –Хорхе Луис  Борхес, в Японии – Харуки Мураками, в России – Венедикт Ерофеев, Алексей Иванов, Павел Санаев, Виктор Пелевин, Андрей Битов, Владимир Сорокин, Василий Аксенов, Сергей Довлатов... И это только верхушка айсберга, спискам имен и конца не видно.

                6. Инструментарий постмодернизма.

А теперь посмотрим, какими  особенностями отличается постмодернизм от остальной литературы, которая, между прочим, продолжает здравствовать и процветать, несмотря ни на что и после утверждения постмодернизма. Во второй половине двадцатого века люди, воспитанные на реализме, особенно на соцреализме, конечно, пережили шок от новейшей литературы. Они еще толком не пришли в себя после попыток прочитать Джойса, Пруста и Беккета, а на их головы валятся уже новые и новые имена написавших что-то вообще неудобочитаемое. И все пишут с каким-то вывертом и с прибабахом.
Для постмодернизма характерно нарочито пренебрежительное отношение  к нормативному языку и речевому этикету – без всякого стеснения употребляется нецензурная лексика. Господство маргиналов в числе персонажей, а то и основных героев. Сочетание патетики и глумления, возвышенного и низменного, упоительные исследования противоречивости человеческой природы. Мешает разобраться в том, о чем идет речь, и фрагментарность изложения – не поймешь, что было в прошлом героя,  что в будущем и что и где сегодня. Никакой разумной последовательности: вот и думай, читатель, и докапывайся до всего сам.
 Основополагающая идея постмодернизма  -  это смерть автора и рождение читателя. Нет, конечно, это не буквально, это концептуально. В том смысле, что автор больше не отвечает за трудности читателя и не ведет его за руку через все перипетии повествования, по ходу разъясняя ему все недоумения. Однако и  читатель к концу двадцатого века пошел непростой. Дело писателя построить текст так, чтобы читатель уловил его тонкие намеки и к концу романа все, наконец, понял и обрадовался своей догадливости.  Иногда же  писатель и читатель вообще идут порознь, и каждый остается при своем. Причем, писатель не имеет никаких преимуществ перед читателем.  Дело читателя – испытывать удовольствие от текста, о чем написал отличное эссе Ролан Барт. Да, вот за это писатель отвечает головой – за настроение читателя, за все намеки и подтексты и тому подобные штуки. Надо, чтобы изделие было высшего класса.
Главное, писатель больше не бог – ни для читателя, ни для своих героев, и пишет он, как дышит, не стараясь никому угодить.  Об этом поет в своей песне Булат Окуджава: «Так природа захотела, почему – не наше дело, для чего – не нам судить». Вот так и рождается читатель, если писатель  умыл руки и умер. Сейчас из этого основного закона постмодернизма сделана такая интересная штука – интерактивность разных идиотских и пошлых телешоу и компьютерных сайтов. Это уже издержки нового изобретения: мысль была богатая, а из нее сделают яркую упаковку для чипсов.
 В отношении постмодернизма говорится о нелинейном повествовании – в отличие  от линейного, принятого в реализме. Частично я уже касалась этого вопроса, когда говорила  о том, что у постмодернистов часто не поймешь, где сегодня, а где вчера и завтра. Да, новая литература отказывается от постепенности и линейности повествования. Нередко писатель применяет так называемую клубневую структуру текста. Например, все повествование связывает один центральный персонаж или одна идея, от которых, как отростки от клубня, отходят различные линии повествования, порой никак не связанные одна с другой. Это принцип ризомы , что по латыни -  клубень, корневище.   Понятие взято Жилем Делезом и Феликсом Гваттари из ботаники – оно  отвергает все виды иерархии, логических систем и структур. В ризоме нет ни начала, ни конца, ни центра. Для читателя это еще тот подарок – попробуй во всем этом разобраться.
         
                7. Как это выглядит на самом деле.

Вот это, собственно и все, что, я  хотела сказать о постмодернизме. Полагаю, для первого знакомства с темой этого достаточно. Единственное, что не помешает, - это несколько иллюстраций ко всему сказанному. Привести примеры – вполне правомерное требование. Я не буду говорить здесь о слишком известных примерах – о них много написано в Интернете. Это, например, «Шум и ярость» Фолкнера, это Генри Миллер с его «Тропиками…», Мишель Уэльбек или Натали Саррот.
 Я просто приведу в пример писателя, которого я сейчас читаю. Это Милорад  Павич из Сербии. У меня есть две его книжки: «Хазарский словарь» и «Вывернутая перчатка».  Первая из них – эта притча во языцех у любителей постмодернизма. По форме – это настоящий, если можно так выразиться, словарь. В нем в алфавитном порядке собраны персоны и понятия, связанные с историей хазарского народа, который  существовал на территории между двумя морями – Каспийским и Черным в восьмом и девятом веках  нашей эры. Издание предваряется вводными статьями «История создания Хазарского словаря», «Состав словаря», «Как пользоваться словарем» и т.д.
То есть произведение художественной литературы построено строго по принципу научного издания. Но когда прочитываешь «словарь» весь, естественно, видишь, что это не наука, а чистейшая литература, хотя и изготовлена в непривычном формате.  Вдумчивого читателя не обманешь, и он узнает много нового о природе человека и человеческого общества, причем, это все обращено не только к разуму, но и к сердцу читателя.
Вторая книга этого же автора – «Вывернутая перчатка». Аннотация сразу обещает читателю «отсвет трансцендентного», «соединение юмора и магии этих фантастических притч». Это как бы сборник рассказов, один из которых дал название всей книге. И другие заголовки рассказов сразу дают читателю понять, что с этой книгой не соскучишься: «Души купаются в последний раз», «В трех сорочьих перелетах отсюда», «Ярмарка гусей»…Сразу ясно, что ты утонешь в этой книге с головой, причем, непонятно, что важнее в восприятии этих текстов – голова, сердце или то и другое сразу. Пересказывать рассказы из этой книги невозможно, можно только переживать эти рассказы.
 Единственное, о чем я упомяну, -это то, что в рассказе «Вывернутая перчатка»  сама перчатка появляется в рассказе вскользь только два раза: в начале – когда Доситей искал ее для того, чтобы постричься, так как голой рукой никогда не дотрагивался до волос. Перчатка была белой на зеленой шелковой подкладке, он так ее и не нашел.
Второй раз она появляется в конце рассказа. Доситей ее нашел на зеленом покрывале – вывернутую, зеленым подкладом наружу, потому она и затерялась – зеленая на зеленом. Кстати, тоже интересный намек, хотя и не имеющий прямого отношения к делу. Ведь герой рассказа искал ее в начале и нашел в конце, и понятно, почему не нашел сразу.
Вот один из отзывов  под ником Лилит с сайта LiveLib о книге «Вывернутая перчатка» из Интернета:
«Рассуждая о Павиче, можно говорить только об ощущениях, которые вызывают его рассказы. Либо чувствуешь его мысль, либо нет. Все зависит от тебя и твоего состояния в данный момент. Но когда он внезапно попадает по клавишам, ты испытываешь столько счастья, как будто тебе поведали тайны мироздания. Павич пишет на грани яви и сна. Да и нет, наверно, никакой грани. Все и сразу существует везде и сейчас. И быть может, мы только снимся кому-то или живем в чьем-то рассказе. Например, в рассказе Милорада Павича». В общем, этот отзыв вполне соответствует концепции Ролана Барта об удовольствии от текста, подписываюсь под каждым его словом.
Но где-то поблизости нашелся и противоположный отзыв под ником infekcia2008: «Достоинств не нашла. Жуткая мешанина, похожая на бред сумасшедшего». Притом что читательница говорит, что любит другие произведения Милорада Павича – те, где романтика и т.д.
… И еще одна книга этого писателя, которую я взяла в библиотеке, - «Бумажный театр». Она представляет собой якобы антологию мирового рассказа, выдуманную  Милорадом Павичем  от начала и до конца. Этих тридцати восьми авторов, включенных в «антологию», никогда не существовало, как и их  рассказов, впрочем, с единственным исключением: есть в ней такой сербский писатель Милорад Павич и его рассказ. Что тут можно сказать?
Есть такие писатели, талант которых зашкаливает от огромных запасов фантазии и воображения, и с какой стати им прикидываться реалистами? Собственно, читая эту «антологию», погружаешься в какие-то параллельные миры, где перемешаны правда и выдумка, боль и счастье, находки и утраты – все сразу, и невольно теряешься от обилия и разнообразия человеческих чувств, которые существуют  как бы в нашем мире и в параллельных мирах одновременно.
Или, например, есть такой писатель Умберто Эко. Сразу скажут: «Имя розы». Да. «Имя розы» можно прочитать, как обычный роман. А «Остров накануне»? Вот в этом романе нас и подстерегает клубок недоумений, домыслов и предположений.
Размышлять, или точнее, переживать литературу подобного рода можно бесконечно. Пересказывать, цитировать, анализировать ее не имеет смысла - рационализации она не поддается. Можно только возвращаться к ней снова и снова, потому что «человек, пусть он хоть сотню раз держал в руках какой-либо предмет или вещество, всегда с каждым новым рассмотрением может найти в нем нечто новое, доселе не замеченное…» Так сказал герой рассказа «Вывернутая перчатка» Доситей своему ученику Алексе. И это универсальная истина. Хотя мы только что узнали, что согласно критериям постмодернизма универсальных истин вообще не существует.
9 декабря 2025 года.