Пастух

      В одно лето в нашу деревню подрядился работать пастух. Звали его Ефим. Выглядел он далеко не молодым, невысокого роста, приземистый, с округлёнными чертами лица, щетинистый, с седыми волосами. Глаза его- серо-голубые, глубокие и очень добрые. Жениться- не женился, по рассказам взрослых, и детишек себе не завёл. Так же обстояло дело и с личным хозяйством, как говорится, ничего у него не было. Пришёл Ефим в наши края путём не близким, из далёких мест. Знали о нём немного, но главное вот что: когда-то его род был знатным и зажиточным, семья занималась скотоводством, заготовкой мяса и шерсти. Пострадали они во времена коллективизации. Притеснения закончились ликвидацией добротного хозяйства. Короче, остался он один-одинёшенек на белом свете. Отсюда, наверное, и те особенности, которые наблюдались за ним. Личные потрясения и последующие тяготы жизни отразилась на нём, как говорится, во всём: во внешнем облике, необычной простоте, неторопливой походке, в замедленной речи и прочих особенностях. Но внутренне в нём жила доброта, чистота и непосредственность. Об этом можно рассуждать спустя годы, анализируя прошедшее, вспоминая людей и свои ощущения, в семилетнем возрасте. А тогда, как будто, какая-то сила, как магнитом, притянула меня к Ефиму. Он стал мне дорогим человеком. С утра раннего до вечера пастух пас стада коров, телят и овец, и справлялся со своим нехитрым делом. Колхозников это устраивало. Военная пора миновала, люди обустроились, обжились. Своеобразность Ефима была в том, что он каждый раз, когда ночевал в нашем доме, приходил как человек не чужой. Тихий, скромный, не многословный. Я всегда ждал его прихода как некое явление. Он приносил мне поделки в виде подарков, а однажды вручил новую дудочку, аккуратно вырезанную из тонкого ствола клёна. Дудочка, на первый взгляд, простое устройство, но мастерил Ефимушка так искусно и умело, что мне доставляло большое удовольствие не только пытаться сыграть, извлекая разнообразные звуки, перебирая пальцами дырочки-отверстия, ну, и просто держать её в руках: свежесть дерева, неповторимость запаха клёна, аккуратные вырезы и необыкновенная гладкость по всей её длине. Но чтобы сыграть что-нибудь занятное, Ефим доставал свою старую дудку, потёртую, цвета медовых сот, пропахшую терпким табаком и устоявшимися запахами от длительного хранения и игры на ней. Мелодии, которыми он одаривал нас, были и грустные, и весёлые, он играл легко и душевно, и каждый раз по-разному. Общался наш постоялец с трудом, рассказывал мало, слова его были сложные и не всегда для меня понятные. Но меня это нисколько не отталкивало, а наоборот притягивало всей душой. Обо всём говорили его глаза, очень чистые и светлые, как небо, и влажные от яркого света или потаённой печали. Отужинав, он ложился спать на большой деревянной лавке со спинкой, стоявшей у окна, накрывался тёплым овечьим тулупом и засыпал. Иной раз я ночью вылезал из своей постели и, накрываясь своей шубейкой, теснил его на лавке. Бывало, встанет ранним утром бабушка и ищет:
-А где же внучек?
-А вона, глянь, -скажет дед, -опять к Ефиму за лавку забрался. Наверное, с ним в поле вместе пойдёт.
       Просыпался я, конечно, тогда, когда Ефима в доме не было. После всех утренних процедур и дел, которые определялись мне в обязанности как помощника, я спешил в поле. На «велике»- быстро. Что касалось пастушьих дел, то стадо паслось не очень далеко от деревни, состояло из личной скотины хозяев десяти домов. Ефим всегда передвигался пешком, лошадь ему не полагалась, да и надобности большой не было. Как любой пастух, он не плохо владел кнутом. Хлыст был длинный, метра три, с оплёткой из кожи. Расправляя хлыст и производя выброс с резкой оттяжкой, получался звонкий щелчок. Приходилось выгонять непослушных коров из кустов или отгонять от поля с клевером, растения, опасного для скотины. Я охотно ему помогал, а он был по-своему рад. Чтобы стадо не рассеялось и овцы не разбрелись, я нёсся к ним с кличем, выкрикивая как взрослый: «Куда пошли? Ишь шашки’!». Почему шашки, я тогда ещё не вникал, но окрик действовал магически и помогал делу. В полдень, в поле подтягивались хозяйки, подходили с вёдрами, чтобы подоить своих любимец-коров. Если кто-то запаздывал, бурёнкам это не нравилось, и они, в свою очередь, протяжно мычали, напоминая о себе. Процесс дойки- важный процесс, так как на глазах появлялся ценнейший и полезнейший продукт- настоящее молоко! В полевых условиях молоко приходилось пить прямо через край ведра, через марлю, оно растекалось струйками по губам, подбородку, попадая на рубаху. Здорово! Сыт на пол дня. Оставалось время для того, чтобы понаблюдать как Ефим мастерил ту или иную игрушку. Руки и пальцы у него были не совсем складные, скорее грубые, но умелое обращение ножом творило чудеса- появлялось что-то занятное и радующее глаз. К вечеру откормленная на лугах скотина, неторопливо брела по дороге к дому, в деревне у своих жилищ перенималась хозяевами. Последним шёл пастух.
        Так длилось всё лето. Сезон заканчивался, Ефим, отработав, ушёл. Напоследок я запомнил его глаза, которые говорили, что жизнь в любом её проявлении есть подарок. Куда он ушёл- неизвестно. Больше я его не встречал, а вот поделки с дудочкой сохранились на память. Я их берегу и вспоминаю далёкое детство, светлое и тёплое, как летний погожий день.

Шашки'- ну, очень нехорошие животные или некие силы, куда-то устремляющиеся, склонные запропаститься. В нашем случае- шашки рогатые.

Март 2023 г.