В начале было слово. История детства

                Рудольф Сурин
                Юрий Левичев

                В начале было слово.
                История детства.

   Авторы здесь рассказывают о семье и предках Рудольфа Сурина.  Кто на себе испытал тяготы и лишения при становления Советской власти. О тех, кто принимал Сталинскую Конституцию СССР, кто был репрессирован и восстановлен в правах. Кто победил в Великой Отечественной.
   Этот рассказ не только о детстве Рудольфа Сурина. Этот рассказ о всех нас.
                *****
   Мы стоим в шеренге ветеранов перед Вечным огнём на площади Славы в Самаре. Рядом со мной полковники Вениамин Чернецов и Пётр Шайбулатов, председатели Советов ветеранов районных отделов внутренних дел из Самары. Возлагаем цветы к Вечному Огню у горельефа «Скорбящей Родины- матери».  Только в голове почему-то всплывают воспоминания и рассказы моих деда и бабки, моих родителей о том, как состоялась наша семья Суриных. Она формировалась два столетия. Видела на своём веку царское правление и революционную диктатуру. Коллективизацию и индустриализацию, репрессии и восстановление имён. Она прошла через горнило Великой Отечественной, через новые стройки разрушенного хозяйства, через первый полёт человека в космос. Через спокойное и уверенное время 70-х, демократизацию 80-х, бандитские 90-ые, и через нынешнее время. История моей семьи,- это история моей Родины. Единственной и бесконечно любимой…
   Как там в Евангилие: -  В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог…
   Так и у меня в жизни… Всё начиналось с начала. От тех, с кем я связан кровными узами. Кому бесконечно обязан всем. Плохим и хорошим. Всем! Потому что всё это и моё тоже. И я такой не один в нашей семье. И в жизни, у которой есть начало, но нету конца.
                О предках…
    Родился я 27 декабря 1936 года в городе Воронеже. В этом году была принята Конституция СССР. Сталинская Конституция, как тогда говорили о руководителе нашего государства. Появился на свет я не просто так, а с эдаким младенческим капризом, чем наверняка озаботил прежде всего мою маму. Она уже находилась в больнице под присмотром местных врачей. А тут Новый Год на подходе! Папа подошёл к главному врачу и попросил отпустить маму на праздники домой. Возражений не было… Мама оделась, но как только вышла в коридор, начались схватки. Конечно, моего появления на свет ждали в Новом, 1937 году. Но я решил иначе и
родился в декабре 1936-го. Бутуз 3 200 кг весом и ростом в 52 см. Мама Новый Год со мной провела в больнице. Ну, а отец встретил его дома.
   Мои родители Николай Николаевич Сурин, родившийся 17 февраля 1905 года, и мама Майзельштейн Зинаида Львовна, родителями которой были немецкий еврей и грузинская еврейка Розалия, очень красивая женщина.
   Дед Лев Майзельштейн был из числа немцев, которых на жительство в Россию пригласил ещё Пётр Первый. Тогда западный образ жизни становился весьма популярным на Руси. Ведь не было ни фабрик, ни заводов по производству одежды и обуви. Были частники, которые шили одежду и точали сапоги и иную обувь. Дед был немецким мастером-модельером, специалистом высочайшего класса. Он шил и мужскую и женскую обувь из натуральной кожи. Искусственных материалов для обуви тогда ещё не придумали люди. И его умение стало более чем востребовано в Воронеже.
   Отец от Бога был прекрасным музыкантом. Играл на мандолине, гитаре, балалайке. У него не было музыкального образования, но импровизационные характеристики поражали. Он всё постигал на слух. И воспроизводил блестяще всю гамму музыкальных оттенков при изложении своего видения знаменитых произведений. Мама прекрасно пела. Запомнилась песня в её исполнении из репертуара Лидии Руслановой «Очаровательные глазки, очаровали вы меня…».  И на посиделках в квартире родственников её голос поражал многих из присутствующих. Блестящее сопрано заставляло прохожих на улице останавливаться и поднимать голову в поисках той, которая напоминала им о прекрасном. О том, что все мы люди…
   Николай Николаевич Сурин, мой отец, родился в поезде в ночь с 16-го на 17-ое февраля 1905 года. Дед и отец папы Сурин Николай Александрович, был приказчиком в магазине. Бабушка, Александра Осиповна Шапошникова, была модисткой, - это швея высшей категории. Их преследовала жандармерия. Он, как молодой сподвижник революционных процессов, примкнул к пролетарским протестам того времени. Бабушка и дед поженились в конце 90-х годов позапрошлого столетия. Они были вынуждены из Бутурлиновки, там они жили, выехать в Воронеж под давлением властей. Вот в тот самый момент и родился в поезде мой отец Николай Николаевич Сурин.   Так как роды принимали в поезде, то в Воронеже его записали, как родившегося в Бутурлиновке.
   Такое было время.
                Воронежские будни.

   И вот началась воронежская жизнь семьи Суриных. Николая Александровича, моего деда, Александры Осиповны,- бабушки. И других,-   Василия Николаевича, Марии Николаевны, Алексея Николаевича и Николая Николаевича младшего. Жили по тому времени неплохо. Дети пошли в школу. Четверо детей этой семьи окончили воронежскую гимназию.
   Тогда были мужские и женские гимназии. И этому правилу не изменяли. Девочки учились в женских, мальчишки в мужских учебных заведениях.
   Старшими в семьях родственников были дядя Вася, он с рождения был глухим, тётя Маня и Алексей Николаевич. Взаимопомощь среди всех была очень важным фактором. И это мне, по рассказам родителей, всегда казалось главным. Интересный факт. Все мы были похожи на лицо. Не просто на лицо родителей, а на наш род, с которым никого не спутать. Об этом говорили и соседи, об этом молчали родственники…
   В табеле успеваемости отца были следующие предметы, заполненные калиграфическим почерком:
   -  старославянский язык;
   -  греческий язык;
   -  немецкий язык;
   -  латынь…
   У отца в табеле я видел оценки по математике, алгебры с геометрией тогда не было. И оценки эти были в основном на четыре и пять.
   Так до 1917 года, до самой революции, семья жила. Старшие работали, младшие учились. После окончания гимназии дядя Вася пошёл в реальное училище по линии бухгалтерии, дядя Лёша туда же только по линии механики. Тётя Маня была маникюршей. Впоследствии она вышла замуж за офицера, который ранее учился в духовной семинарии, а затем окончил военное училище.
   Мой же отец сумел закончить только Воронежскую гимназию. Молодая Советская власть того времени объявила борьбу с неграмотностью населения. По всей стране начали создаваться школы ликбеза, борьбы с неграмотностью. И отец пошёл в ликбез учителем.
   Семья Суриных жила в доме и занимала в нём весь второй этаж, там было четыре комнаты и терраса. Когда я родился, то в городском ЗАГСе Воронежа выписали метрику, свидетельство о рождении, где было записано, что Сурин Рудольф Николаевич появился на свет 27 декабря 1936 года в городе Воронеже, его отцом является Сурин Николай Николаевич, а матерью,- Майзельштейн Зинаида Львовна.
   Отец с мамой познакомились при весьма интересных обстоятельствах. Как-то идя из гимназии, папа услыхал чарующие звуки какого-то струнного инструмента. На пороге одного из домов он увидел известного в городе итальянца с мандолиной. Он заслушался льющейся мелодией и буквально застыл перед игравшим. Итальянец спросил: - Что, нравится музыка? Отец ответил: - Очень нравится… - Что хочешь научиться так играть? – Очень хочу! И с тех пор этот человек начал давать отцу уроки игры на струнных музыкальных инструментах, - мандолине, мандоле, гитаре… Уроки явно пошли впрок молодому человеку. И через какое-то время он без музыкального образования сумел освоить струнные инструменты, а через много лет даже дирижировал небольшим оркестром художественной самодеятельности. Такие оркестры в то время назывались «Синие блузы», видимо по униформе их участников. Эти группы играли на духовых и струнных инструментах, гармошках и баянах, были певческие и танцевальные коллективы. И их участники были одеты в синие рабочие костюмы.
               
   Когда отец пошёл преподавать в ликбез, мама тоже пришла на учёбу. В то время туда всех неграмотных записывали, где обучали читать, писать и считать, записывали в том числе и старшее поколение. У мамы очень рано умерли родители. Остались дети, -  тётя Цыля, Цыля Львовна Майзельштейн, Давид Львович, Мария Львовна, Зинаида Львовна, моя мама и Михаил Львович,1911 года рождения. В 1921 году их родители, мои бабушка с дедом, одновременно заболевают и умирают. У деда, модельщика обуви, в то время был подмастерье, Свердлов Борис Иосифович. Уже находясь на смертном ложе дед сказал ему, чтобы он после его смерти женился на его старшей дочери Цыле. Его воля была исполнена. Борис и Цыля стали мужем и женой. В 1923 году из США приехали тётка родственников семьи Майзельштейн и забрала туда с собой двоих детей из их семьи, Машу и Мишу, на постоянное жительство. С тех пор связь нашей семьи с ними была утеряна.
   Маму в то время определили в «дом призрения», так назывались приюты для детей в царское время и в первые годы после революции.
   Итак, отец преподавал в ликбезе, там же училась и моя мама. Ей было в то время чуть более одиннадцати лет. И отец почувствовал к ней влечение. Он пригласил её в самодеятельность в группу «Синие блузы». У неё оказался прекрасный голос, сопрано. И они стали выступать в концертах, отец аккомпанировал. а мама пела. Так было до 1926 года. Маме тогда было семнадцать, а отцу двадцать один год. Когда созрело обоюдное чувство, можно было бы и пожениться. Но мама была иудейской веры, и потому встал вопрос о её переходе в веру православную. Мама не сопротивлялась. Провели обряд крещения и после этого мама с папой обвенчались и стали мужем и женой. Это случилось 27 апреля 1926 года в Воронеже. Ну а 28 апреля маме исполнилось 18 лет.
   В 1929 году у папы с мамой рождается сын, которого решили назвать Борисом. Однако, он родился с врождённым пороком сердца. Через два часа после рождения мальчик умирает.
   В 1931 году у них рождается мой старший брат Николай Николаевич, а в 1936 году рождаюсь я, -  Сурин Рудольф Николаевич.
    Первая фотография с моей мамой у нас в семье появилась весной 1937 года. Мама придерживает меня за спинку, а я голенький сижу на столе. Молока у мамы было много. Потому на фото я выглядел весьма упитанным малышом. И Рудольфом назвали потому, что это имя было очень модным по тому времени. Это даже в фильме «Москва слезам не верит» было весьма ярко показано. И первые ощущения детства я ощутил и запомнил примерно в два – три года, зелёные двери и окна в больнице, моё лицо в зелёнке из-за кори, весь мир зелёный…
   Мне было около трёх лет, когда я один играл на улице в песочнице. Вдруг на кухню вбегает тётя Варя, она жила напротив и кричит маме: - Зина, Зина, Рудика цыгане украли! Проходящий мимо табор прихватил меня прямо от дома и повёз по направлению к базару. Мама бросилась вслед! Успела… Отбила меня у цыган. А ведь всё это могло закончиться весьма плачевно.
   Помню баню напротив дома, где мы жили. В народе её называли Попова баня. На нашей улице в доме из красного кирпича размещалась типография и редакция газеты с названием «Коммуна». Недалеко располагались детский садик со школой, где учился старший брат Николай. Рядом с домом был детский парк с качелями, и мы лазили туда через дырку в заборе. А совсем недалеко стояло массивное здание Банка.
   Тётя Маня с дядей Лёшей жили недалеко от нашего дома и в 1932 году у них родился сын Юрий, мой двоюродный брат. С нами же на втором этаже дома жила няня. Её звали Меланья. Няньки тогда были во многих семьях, где были дети. Пришла как-то к родителям девочка 14-ти лет и просится, на работу. Я, говорит, кушать хочу, я всё могу делать, возьмите меня в няньки. Ну, так её к нам и определили. Она была неграмотная. Отец стал учить её грамоте. Выучил… Мы с братом Николаем очень привязались к этой девушке. Любили её, как свою маму. А впоследствии Меланью воронежцы избрали даже депутатом в городской Совет.
   Читали все в нашем доме. Любили книги, их брали в библиотеке. Несколько выбивался из общей кампании мой старший брат Николай. Он, как только брал книжку в руки, тут же с ней засыпал. Читала даже нянечка Меланья, когда её обучил грамоте мой отец. С тех пор и у меня осталось непреодолимое желание к чтению художественной литературы. Читаю много и по сей день…
   Как-то в один из дней к нам в квартиру пришел мой двоюродный брат Юрий. Я был достаточно увесистый малыш. Мамину грудь сосал до трёх лет. Был весь в эдаких перепонках на руках и ногах. Юра решил меня подбросить вверх, да не удержал. Я упал лицом на сухую веточку от цветка, на былку, как её называли тогда, и проткнул щёку насквозь. В больнице пришлось даже зашивать эту ранку. Лет до шестнадцати у меня на лице сохранялся шрам от этой травмы. Но потом всё рассосалось.
   Мой дядя, Давид Львович Майзельштейн был сапожником при НКВД. Он ещё мальчишкой участвовал в революционных событиях 17-года. Еврейский мальчишка тогда сам не понимал всех последствий грядущих событий. В 1937-ом в будочке сапожника висело фото отца всех времён и народов. В то время дядя уже слыл тем ещё балагуром и весельчаком. И вот как-то, точая сапоги одному из служащих, выдал фразу: - Смотри, какая жизнь интересная! Один грузин сапоги шьёт, а другой страной управляет!  Казалось, бы - ничего не значащая фраза. Но вечером того же дня «чёрный воронок» забрал с собой нашего дядю Доду. И сведений о нём мы долго не получали.
   В 1939 году к СССР по договору с Германией были присоединены территории западной Украины и западной Белоруссии. Отца призвали в Белоруссию для участия воинских частей в охране общественного порядка. Фактически там был сформирован Белорусский фронт с этой целью.
   Был и такой момент в жизни моих родителей, когда мама от папы уходила. Дело в том, что отец был болен алкоголизмом и иногда выходил из себя, третируя родных и близких. Этим же ещё страдал и мой дед, отец отца. Как-то в момент рецидива он через окно влез на второй этаж нашего дома, снял с ковра шашку, стал ею размахивать и концом задел моего старшего брата. Николая отправили в больницу и наложили швы на рану. Ну, а отца принудительно отправили в психиатрическую лечебницу или сумасшедший дом, как тогда в простонародье называли это учреждение. Но даже в состоянии алкогольного опьянения он никогда не поднимал руку на маму, никогда на ругался нецензурным словом. Позже, когда отца призвали на военную службу, мама всё-таки не выдержала и ушла из дома, забрав нас с Николаем с собой. Она какое-то время жила с дядей Борей Масловым, военным лётчиком в звании майора, очень хорошим и добрым человеком. Нам он тоже очень нравился. Высокий, статный, в красивой лётной форме и блестящих сапогах. Но потом всё же вернулась к мужу, потому что не смогла бы впоследствии объяснить детям мотивы своего разрыва с их родным отцом. Они ведь были с ним повенчаны перед Богом.
   
   Впоследствии, уже перед самой войной жена дяди Лёши, тётя Люба, влюбилась в Бориса Маслова, того самого военного лётчика. И они поженились…
   И вот как-то ночью мама нас будит с братом Николаем: - Дети, вставайте, папа вернулся! Мы открываем глаза, а перед нами отец. В серой армейской шапке и шинели и в ботинках с обмотками. Радости не было предела!
      Однажды мы с Колькой пролезли через щель в заборе в детский парк по соседству. В это время там показывали представление для детей по какой-то сказке. Все смеются вокруг! Но тут начали бить розгами дядьку-хулигана, которого посадили в мешок. Хохот стоит у сцены. И только я один плачу. Мне жаль этого непутёвого героя сказки.
   Мама в то время работала в «Росконде», была такая сеть кондитерских магазинов. Что для мальчишки важнее всего? Съесть вкусную и сладкую конфету. С мамой такое получалось. И когда меня взрослые спрашивали, кем бы я хотел стать,- я важно отвечал, что буду кондитером. Все соглашались: -  Рудик будет работать на конфетной фабрике…
   Иногда с братом ходили в кинотеатр «Спартак», что был недалеко от дома. Особенно запомнился почему-то один фильм из дневного сеанса. Назывался он «Антоша Рыбкин», детей было много в кино. Это было основным развлечением детворы. И после сеансов все обсуждали героев фильмов.
   Вот примерно в то время тёте Цыле и нам пришло письмо из Свердловской области. Дядя Дода писал, что он там в колонии… И, если будет возможность, просил прислать немного лука и чеснока. Помню мамину фразу из письма: -У меня началась цинга…
   Больше мы от моего дяди ничего не получали. Их дети жили какое-то время в Новосибирске. Но потом наши связи стали слабее.
   Мы знаем только, что Лев Майзельштейн, сын дяди Доды, участвовал в Великой Отечественной. У него десятки наград, - орденов и медалей. И это память.   Большая память на века…
   Перед самой войной в 1941 году нас, ребятишек, вывезли на дачу от детского садика. Это было очень распространено в то время, оздоравливать ребятню в летнее время на дачах, расположенных в живописных местах с протекающей мимо речкой и лесным массивом. И вот 22-го июня 1941 года нас будят воспитатели и говорят: - Дети вставайте, началась война! Дачу быстро эвакуировали, детей отправили к родителям. С этого времени у детворы военного времени начался новый отсчёт в жизни. Мы стали быстро взрослеть…

                От войны и до Победы.
   Пожалуй, самым сильным для меня впечатлением в первые дни войны в Воронеже был громкий вой сирены на улице. Этот пронзительный вой заставлял выбегать из дома, вжимать голову в плечи и вглядываться в небо. Практически ежедневно мы видели там немецкие самолёты с крестами. Они бомбили город или же пролетали дальше кудо-то. Мама кричала: Рудик, иди домой! Сейчас бомбы будут падать… Но мне интересно, как это случится. Домой загоняли с ремнём в руках. Из окон продолжал смотреть в небо. Видел как-то там парашютистов. Но ведь мальчишке всё интересно! – Ура, на парашютах летят!
   И вот как-то недалеко от дома взрыв и огромный пожар. – Я тебе сказала, не выходи на улицу,- кричала мама, - Бомбы падают! И с этих пор бомбёжки стали почти ежедневным явлением в жизни Воронежа. Более того однажды в наше окно на кухню влетела зажигательная бомба. Мама сунула мне в руки ведёрко с совком: - Беги в песочницу, быстро принеси песок! Чем мог и как мог помог маме, и она при мне сумела потушить эту немецкую зажигалку.
   Папа работал на воронежском авиационном заводе № 18 имени Ворошилова в это время. Он был там электриком одно время, а потом стал производственным мастером в клёпочном цехе. Этот завод выпускал военные самолёты. В какой-то из дней пришёл домой и говорит: - Дорогие мои, завод будут скоро эвакуировать в другой город. Сказали, чтобы мы были готовы к отъезду. Из вещей взять только самое необходимое. Куда нас отправят, неизвестно.
   Мы с мамой стали собираться…
   С этих пор мы, мальчишки, к войне стали относиться не как к какой-то игре или забаве. Мы увидели кровь и разрушения, отчаяние и страх людей за свою жизнь, за жизнь родных и близких. Война подошла к нам вплотную и стала реальностью.
   Буквально за сутки до отправления мы узнали, что завод эвакуируют в город Куйбышев на Волгу. Заведующая магазином, где работала мама, попросила, чтобы мы забрали с собой её дочку Лиду, ей было в то время около шестнадцати лет. Заведующая была замужем за военным лётчиком. И должна была уезжать с ним. Опасность, что фронт приближался к Воронежу, в августе 1941-го была весьма реальной.
   Те из наших родственников, кто на заводе не работал, решили остаться в Воронеже с моей бабушкой. Так сложились обстоятельства…
   И вот настал день отъезда. Отец приехал за нами домой на грузовой машине. Мы погрузили в кузов нехитрый скарб и продукты и выехали всей семьёй на заводскую площадку. Мне, пацану, запомнилась длинная платформа, которой, как мне казалось не было конца. И по обе стороны от неё стояли вагоны-телятники и подъезжающие люди, которые выгружают свои вещи. Около нас стояли узелки с одеждой, оцинкованные круглые бочата с конфетами «Киевская помадка» и огромная плетёная корзина с сухой воблой. Всё это мы загрузили в вагон, внутри которого были встроены нары в три яруса. Долго ждали отправления и наконец-то двинулись в путь. Ехали медленно по ночам, днём всё больше стояли на станциях и переездах. Беспрепятственно по железной дороге пропускали только литерные поезда и воинские эшелоны. Мы же всей семьёй, папа, мама, я, Николай и Лида как могли разместились в одном из закутков нашего вагона. Там и ели, там и спали, там и справляли естественные надобности.
   Подъехали к станции со звучным названием Грязи. Это был крупный  транспортный узел Юго-Западной железной дороги. Там скопилось много поездов. И целые толпы народа ходили вдоль них.  И это было очень необычно. Долго стояли… В пути не было возможности помыться, а тут узнали, что при станции имеется помывочная и баня. Отец подошёл к начальнику поезда с просьбой помыть там детей. Тот разрешил, но отца попросил остаться в эшелоне. Мы, - мама, Лида и я с Николаем помчались в баню. Тёплая вода! Восторгу не было предела. Все намылись всласть!
   Когда вернулись на платформу, нашего поезда не было. Как не кричали, проку нет… На других путях увидели ещё один состав с пассажирскими вагонами. Оказалось, что он также следует в Куйбышев с инженерно-техническими работниками и руководством нашего завода.  Слава богу, что отец сумел предупредить их о том, чтобы они нас с собой прихватили. В противном случае маме с детьми пришлось бы очень туго. А так мы на ближайшей станции снова пересели в наш вагон-телятник. Папа нас встретил, а нам пацанам, это всё казалось настоящим приключением.
   Ехали ещё несколько суток. И вот ночью сквозь сон слышу голоса: - Малая Безымянка, Куйбышев. Приехали… Стали выгружаться из вагона. Грязища по колено. Мы к такому непривычные были. В Воронеже почвы песчаные, такой грязи там отродясь не бывало. А тут натуральное болото. Кое-как погрузились. Поехали… Привезли к какому-то бараку. Как мы позже узнали, в этих бараках содержались заключённые, здесь была колония, а теперь эти помещения использовали под временное жильё для рабочих и их семей. Они были разгорожены белыми простынями на отсеки. В каждом таком закутке размещалась одна семья. В проходе между отсеками стояли пивные бачки с водой и на каждом была металлическая поллитровая кружка. И рядом с ними ведро для помоев. Здесь мы провели два дня и две ночи.
   Как-то утром с завода на машине к нам приехал отец с дядей Лёшей. Он с семьёй тоже приехал в Куйбышев из Воронежа. И работал механиком на производстве. Мы вместе загрузились в машину и поехали к нашему дому, куда распределили приезжих. Адрес был таков: город Куйбышев, станция Безымянка, четвёртый район, третий квартал, дом №23, кв.3. С одной стороны улицы стояли кирпичные двухэтажные дома, с другой строились срубовые тоже из двух этажей. У одного из них мы остановились, этот дом как раз сдавался как готовый для проживания. Я хорошо помню, что около него ещё работали люди в полосатых халатах. Их привезли сюда из республик Средней Азии на обязательные работы. Они паклевали щели между брёвнами. Это было место, где сегодня в Самаре на проспекте Кирова находится клуб «Победа». Только на противоположной стороне. Мы оказались первыми поселенцами в этом доме. К вечеру заселилась ещё одна семья. Стали обустраиваться. Нужен был инструмент. А его с собой не привезли. Мама выменивала на воблу у кого молоток, у кого топор, у кого пилу… Так понемногу обжились и привели в порядок новое жильё, комнату 14 кв.метров на пятерых. В квартире была ещё одна комната для других жильцов и кухня с плитой на дровах. А в проходе между комнатами стояла кирпичная дровяная печь для обогрева всей нашей квартиры. Воды в доме не было. Около дома стояла колонка, от неё домой в вёдрах таскали воду.
   В нашу квартиру въехал и дядя Лёша со своим семейством. Для меня главным было то, что его сын Юрка теперь будет рядом со мной. Значит нам будет интереснее проводить время. Николай учился в школе, а мы, пацаны, всё больше играли во дворе.
   Лиду, дочку заведующей магазином из Воронежа, что жила с нами в комнате, папа устроил работать на завод. Ей уже исполнилось шестнадцать. Так что дни мы коротали с мамой в основном, да с Николаем, когда он был не в школе. Как только смеркалось, в доме зажигали свечи, электричества не было. Да и керосиновые лампы появились не скоро. В ночь, когда отец не ночевал на заводе, мы пытались сделать хоть какое-то обустройство в комнате. Топчан, табуретки, ещё что-то по-мелочи. Мы с Николаем спали на полу. Отец с матерью на кровати, Лида на топчане, что соорудили сами. Обзавелись столом и шкафом. Теперь вещи не были свалены в кучу, а убраны с глаз долой.
   Наступили холода. Снега было очень много. В Воронеже снега практически не было, да и морозов сильных там не бывало. В Куйбышеве наш дом приходилось освобождать от заносов каждый день. Бывало, что пришедшим с ночной смены рабочим становилось проблематично зайти в подъезд всё было завалено сугробами. Для нас, детворы, снег казался забавой. Играя во дворе, забирались на козырёк подъезда и прыгали в сугроб. Те, кто постарше залазили на самую крышу, и прыгали со смехом оттуда. Были на улице до тех пор, пока взрослые не отругают и не загонят в тепло.
   На завод рабочие ходили пешком. Это несколько километров по бездорожью. Трамвай в то время ходил только из центра города до кольца у Клинической больницы. На Безымянку было добраться очень сложно. Через много лет трамвай №3 пустили в этот район. А так все передвижения были в основном пешком и на попутном транспорте. Было много заключённых на стройках производственных корпусов и жилых домов. Были и расконвоированные, и те, кого охраняли с оружием в руках. В то время практически вся Безымянка была в зонах, где жили и работали заключённые.
   Строили не только дома, но и школы. Одна такая на нынешней улице Краснодонской была под № 83/84,- мужская и женская. Одно крыло для мальчиков, другое для девочек. Строили общежития для рабочих, а позже клубы и поликлиники.
   Продукты и промышленные товары получали в магазине ОРСа. Карточки были четырёх видов: - для ИТР, для рабочих, детские и иждивенческие. Различались они по размеру отпускаемого товара и по номенклатуре. Были трагедии у людей, когда кто-то терял эти самые необходимые для жизни бумажки. Это значит целый месяц ты не сможешь ничего купить из продуктов. А как жить? Процветало наглое воровство. Карточки крали из карманов и сумок, на улице и в помещениях. И бороться с этими нелюдями было очень и очень сложно. Да и противостоять им по существу было некому.
   Отец день и ночь был на заводе. Весь дом оставался на попечении мамы. Она была и маникюршей, и переплётчицей, и уборщицей в магазине, и домохозяйкой.
   Но денег и карточек на всех не хватало. Как-то мама говорит, что пришло время обменивать наши вещи на продукты питания. Мы с ней собрались и на поезде поехали в Кротовку. Там был большой сельских рынок, или, базар как его называли в то время. Взяли с собой отрез материи, ещё что-то и ночным поездом поехали за Кинель в Кротовку. На базаре торговали в основном крестьяне. Продавали сливочное масло, яйца, картошку, лук, капусту, другие невиданные для нас изыски. Помню мама мне в вещмешок насыпала чуть ли не целое ведро лука. И сама набрала продуктов в обе руки. С ними мы вернулись на свою Безымянку. Были и другие поездки. Даже как-то брата Николая взяли с собой. Мама в Кротовке познакомилась с заведующей столовой, и та накормила нас молочным супом. Ничего не ел вкуснее, так мне тогда казалось.
   Хлеба не хватало. С мамой, за её работу маникюршей, расплачивались пряниками. Мы же с Николаем бегали потом на Безымянский рынок, что был при станции, и обменивали их на обычный хлеб для нас, для мамы и папы с Лидой. Бывало, что удавалось купить и жмых из сои. А он был сладкий. Вот тогда радости не было предела. Ну а по карточкам получали хлеб и другие товары в магазине, что стоял на проспекте Кирова. Один подъезд, где отпускали продукты, выходил на улицу, а промтовары отпускались из другого подъезда, находящегося в торце дома.
Карточки были изготовлены из красной теснённой бумаги, защищённой от подделок.
   В соседнем доме у Филатовых в квартире жила чёрная собачка Жучка. Не знаю почему, но она не давала мне проходу, когда я был на улице. Пристаёт, лает, цепляется! Откуда бы я не шёл, обязательно облает. И всё пытается цапнуть. Уж не знаю, чем я ей не угодил. Но со временем отстала, и мне стало спокойнее, хотя я ещё довольно долго боялся собак.
   Учиться меня приняли только в 1944 году. Вместе с другими пацанами-одногодками мы поступили в школу № 84. Это была мужская школа. Так как она была переполнена, то нас через месяц перевили в школу №70 народного комиссариата путей сообщения. Это на нынешней улице Калинина. Там наша учительница выдала нам сухой паёк и по чайной ложке желтого неочищенного сахара. Учился я неплохо. До школы уже довольно бегло читал без помощи старших. С письмом и арифметикой было чуть сложнее. Но я быстро наверстал упущенное и был одним из самых прилежных учеников в классе. На праздники, особенно в день 7-го ноября и на Новый Год, нас водили в клуб НКПС на концерты для детей, было очень интересно и весело.
   В 1945 году в районе были построены клубы «Победа», «Родина» и «Волга», несколько новых школ, больниц и дошкольных заведений. Жить становилось легче и интереснее.
   9 мая мама только что вернулась из роддома. У меня в апреле родился братик Борис. У мамы же обострилась грудница. Поднялась очень высокая температура. И вдруг с работы возвращается отец: - Зина, дети! Победа, война закончилась! Из всех динамиков на улице, из которых мы раньше слушали сводки Совинформбюро, несётся музыка. Люди на улице ликуют, обнимаются, смеются и плачут. Через час или два по улице прошёл духовой оркестр. Столпотворение! Эйфория и восторг. Общенародный праздник! С вечера и до самого утра в клубах и скверах играли оркестры. Люди пели, танцевали и наконец поверили, что мы победили фашизм.
   Таким было моё детство. И то время до сих пор остаётся в моём сердце.