М. Саидов Джайранат. перевод А. Курбановой

Среди диких скал, в заброшенном, давно забытом людьми, полуразрушенном хуторе, жили две женщины, Сакинат и её мама Салимат, охранявшие пастбища колхоза. С ранней весны до глубокой осени никто не нарушал спокойную полудикую жизнь женщин, если не считать время от времени пугающей их грозы. В погожий день ничего не беспокоила их размеренную жизнь.
Горная река, протекающая мимо хутора, как неугомонная соседка, настраивала женщин на воспоминания. В погожие дни, кувыркаясь по гладким камням, она бесконечным своим журчанием напоминала горянкам их юность. А в грозу, перекатывая большие глыбы, слизывая с берега все, что ни попадет под волну, выходя из берегов, пенясь и шипя, она напоминала им молодость, омрачённую войной. Во время грозы бревенчатый мост, переброшенный через реку, разрушался. Речка, превращавшаяся во время грозы в могучий поток, уносила бревна. На следующий день, как только погода устанавливалась, женщины восстанавливали нехитрое сооружение, соединяющее оба берега речки. К их счастью, сосновый лес был рядом, в бревнах недостатка не было.
Сакинат на рассвете любила слушать песни жаворонка. Бывало, рано утром выгонит на луг бурую корову с двухгодовалой телкой, сядет на густую траву и слушает песни птиц. Мелодия пернатых напоминала её озорную юность, её первую влюблённость и замужество и тот месяц май, когда, пряча от людей свои чувства, шептала цветам и травам: «Я счастлива».
Сакинат вновь глубоко вздохнула: «Всё омрачилось в июне 1941 года, когда Алипбека забрали на фронт. Говорят, большая любовь, как талисман, помогает солдатам выжить на войне. О, Аллах, разве меньше я любила своего ненаглядного мужа? Разве любила другая женщина на земле кого-либо больше, чем я своего милого Алипбека? Говорят, кто долго ждет, тот дожидается возвращения любимого. Разве мало десятков я ждала своего мужа? Каждый раз, как на крыше прокричит сорока, я ведь выбегала из дома и глядела на дорогу. Сколько раз на ложный крик ночной птицы или на лай собаки выходила из сакли и до первых петухов, не смыкая глаз, всматривалась на ночную темноту? Увы, не для всех сбываются предсказания сельских мудрецов и гадания пожилых бабушек. 
Хорошо, что мама была дома. Она создавала в доме уют, спускаясь в хлев, ухаживала за домашней скотиной, пока я пропадала на полевых работах или охраняла отары. Единственное, что неподвластно было ей, это пушистые шустрые котята, которые, сколько бы она ни наполняла их миску, тут же вылизывали ее. А потом тайком подбирались к горшкам с парным молоком и напивались досыта, нередко опрокидывая их и разливая молоко. Если даже мама кричала на них, ругала за разлившееся молоко, одни котята залезали ей на колени, другие – на плечи, и, кувыркаясь, играли с тоненькими косичками ее седых волос, задевая их мягкими лапками.
Долгими зимними вечерами вой бродяги-ветра напоминал мне плач женщин, провожающих своих близких на войну, и бросал меня в дрожь.
Не один десяток лет прошумели холодные ветры под моими окнами. Отшумев,  уходили они в другие края. Как ветры, уходили и мои мечты на возвращение Алипбека, хотя в такие вечера мне хотелось превратиться в ветер, облететь полземли, расспросить людей, не видели ли они моего мужа».
Сакинат нехотя поднялась и побрела домой, устав от воспоминаний.

***
В жизни человека бывает цепь отдельных событий, которые вначале кажутся малозначительными, но составляющими смысл жизни. У обеих женщин была одна единственная радость, одно святое сокровище, одна любовь и надежда – Джайранат. Одна радость, одно счастье на двух скорбящих женщин, обездоленных войной. Поэтому слишком оберегали они своё чадо от чужих завистливых глаз, от напастей мира сего. Сероглазая Джайранат, как дикий цветок, выросший среди седых скал, в окружении девственной природы, дарила им радость и утешение в жизни.
Девушка не была похожа ни на смуглолицую черноглазую высокорослую Салимат, ни на бледную кареглазую щупленькую Сакинат. Говорили, что Джайранат похожа на отца, увидеть которого ей никогда не довелось. Она была в утробе матери, когда Алипбек в первый же год войны уходил на фронт, откуда не вернулся. Хотя родной ее матерью была Сакинат, она больше привязалась к Салимат, называя её до взросления мамой. Дитя двух матерей, она росла, наслаждаясь красотой гор, многозвучием певчих птиц.
Однажды чабаны подарили ей куцего щенка. Это был детеныш старой безухой собаки. Она одряхлела и не могла ходить за отарами и поэтому чабаны оставили её на одном из стоянок. Вскоре она догнала отары. Вернулась не одна, а с детенышем, удивительно похожим на волчонка. Щенок был глуп, как и её старая безухая мать. Однако был злым, как волк. Он не прощал обиды никому: даже своей опекунше Джайранат. За малейшую обиду мертвой волчьей хваткой цеплялся он зубами за край платья, мотая головой, не отпускал его, пока не порвет. Но злился он редко, а обижался он тогда, когда ему указывали щенячье место; а ему хотелось, тявкая, гнаться за ягнятами, пугать их.
Джайранат, как живой игрушке, радовалась забавному поведению Куцего. А он очень любил теплое молоко, умудрялся вылакать его из своей тарелки и даже из миски, поставленного котятам, за что и доставалось ему метлой по мягкому месту.
Салимат редко наказывала Куцего за проступок, но щенок всё же больше всего на свете боялся ее старой метлы. Нет, он не чувствовал особой боли от удара, просто один вид метлы вызывал у него неприятные ощущения. Куцый даже несколько раз пытался утащить метлу и бросить её в речку, но зоркие глаза хозяйки вовремя замечали щенячьи проделки.
 Джайранат всегда заступалась за Куцего, подхватывая на руки. Защищала его даже от бурой коровы, которая всегда набрасывалась на него, желая забодать. Поэтому Куцый повсюду неотступно следовал за Джайранат. Падал, скулил, но лазил за ней по выступам скал, куда добиралась добрая хозяйка, удивленно смотрел на нее, когда она кормила осиротевших орлят, у которых охотники, забредшие в эти края, убили родителей.
«Я же твой друг, дай мне тоже мясо», – казалось, говорили его глаза в такие моменты. Осторожно прикасаясь мягкой лапой, он будто вопрошал: «Почему ты всё мясо отдаёшь им? Кого ты любишь, меня или их?»
За лето орлята выросли и окрепли. Покинув родное гнездо, они улетели куда-то, чтобы потом свить свои собственные гнезда. Куцый, подойдя вместе с Джайранат к гнезду, удивленно обнюхал его. Глядя на пустое гнездо, тявкнул, будто говоря: «Видишь, как они тебя бросили, я бы так никогда не поступил».
Со своих прогулок Джайранат и Куцый возвращались, когда длинные тени гор окутывали лощину, а лучи заходящего солнца ещё играли на вершинах горного хребта.   
С заходом солнца сумерки в лощине быстро сгущались, с темнотой исчезали и живые звуки природы. Относительную тишину коротких летних вечеров вечно нарушала неугомонная труженица – горная речка, серебряной тонкой нитью соединяющая горы и море. Она убаюкивала маленькую шалунью Джайранат сладким безмятежным сном. Обе женщины ночью поочередно вставали, чтобы поправить одеяло на своей любимице, если оно соскальзывало с неё. И подолгу простаивали около ее постели, любуясь нежным личиком, тихо-тихо поцеловав маленький носик, бесшумно уходили, боясь беспокоить ее сон.

* * *
Для Джайранат быстро уходило изумрудное горное лето. За золотой осенью незаметно наступала осень. В лощину с горных лугов на зимовку спускалось стадо колхозных бычков, а с ним и шум пастухов и собак. В вечерней тишине раздавались выстрелы, отгоняющие волков; лай овчарок, охраняющих стадо.
Куцый недолюбливал пастушьих собак, и при первом же удобном случае нападал на них. Джайранат радовалась оживлению ущелья, человеческому общению. Пожилые пастухи, греясь около костра, долгими зимними вечерами рассказывали ей были и небылицы. Порою до поздней ночи не смолкала пастушья свирель, издавая то печальные, сжимающие сердце, то веселые, радующие душу мелодии. Их песни, звучащие под мелодии свирели, оживляли окрестность. Джайранат казалось, что эти люди, сидящие в отсвете пламени костра, влюбленные в свой несложный, но тяжелый труд, похожи на сказочных мудрецов. 
* * *
После зимовья чабаны вновь уходили на дальние хутора. Жизнь в лощине вновь текла однообразно. И всё три человека, живущие безвыездно в лощине, привыкшие к своей монотонной жизни и сюрпризам суровой природы, не представляли себе иной жизни. 
Подросший Куцый, целую ночь, не смыкая глаз, обхаживал хозяйский двор, угрожающе предупреждал зверя или человека, пытавшегося нарушить сон хозяек. Этот бдительный часовой волчьей хваткой, одним прыжком выбывал с седла непрошеного гостя, если тот пытался угнать домашнюю скотину горянок. Темно-серый, с торчащими ушами, с белой полоской на груди, он с двухлетнего возраста стал полноправным хозяином хутора. И долгие годы верой и правдой служил своим хозяевам
   
* * *
Подросла и Джайранат. Молодость пришла к ней, не постучавшись, не спросив разрешения.  Восемнадцатая весна ее жизни озарилась радужными мечтами о будущем. Это случилось в один из теплых дней, когда вся семья Джайранат на берегу реки занималась стиркой паласов, когда незнакомые люди с рюкзаками за спиной сделали привал на противоположном берегу. Их появление в ущелье удивило старых женщин и обрадовало Джайранат. Девушка с любопытством засмотрелась на пришельцев. Это были, как позже выяснилось, геологи. Их было четверо. Они очистили от кустарников место на опушке соснового леса. Забив в землю колы, разбили палатку. А к вечеру на опушке леса к небу поднялся столб серого дыма. Зазвенели струны гитары. Один из геологов затянул  мелодичную песню, которую дружно, как журавли в строю, подхватили остальные.
Гитарные звуки и песни геологов разбудили тишину лощины. Пожилые горянки, глядя на Джайранат, насторожились. Им показалось, что песни геологов могут разлучить их с дочерью. Вслед за страхом женщин, прятавших от посторонних глаз своё бесценное сокровище, появление геологов в безлюдном ущелье вызвало у них и некоторую радость. Не взирая ни на что, душа человека тянется ко всему человеческому. К тому же каждая мать мечтает о счастье дочери! Особенно, если она красива, как Джайранат.
Геологи оказались людьми веселыми, общительными и работящими. Казалось, никогда они не сидели, сложа руки. Лепили причудливые фигурки из мягкого известняка или вытачивали их из высохшего пня дуба. Свои изделия они щедро дарили Джайранат. В свободное время, вечерком или рано утром, геологи помогали в хозяйстве женщинам: рубили дрова, чинили крышу, дверь, точили косы.
Один из геологов, огромного роста, с черной бородой и слегка заметной проседью своими шутками радовал простодушных женщин. А геолог моложе часто любовался Джайранат. Его маленькие черные глаза таили в себе какую-то невысказанную тайну: они ускользали от взгляда собеседника. Он часто уединялся, избегал шуток товарищей, забирался на скалы с транзисторным приемником, слушал передачи или концерт. В солнечные дни он ходил без рубашки и майки, голый по пояс, как бы демонстрируя крепкие бронзовые от загара мускулы. Очень часто его прогулки сходились на тропинках Джайранат. Каждая встреча открывала для него таинственность, недосягаемость красоты горянки. Парень то вслух выражал свое восхищение, то, молча, восторгался ее тугими, доходившими до колен косами, ее стройным станом, похожим на пшеничный колос в пору созревания. То он удивлялся белизне ее лица, которую не мог тронуть своим загаром даже жгучее горное солнце.
А однажды вечером он подошел к ней и как бы невзначай взял её за руку и нежно укрыл ее своими ладонями. Удивительная, до сих пор неиспытанная нежность стала разливаться по телу девушки. Пугливо вздрагивая, как дикая птичка, она, как заколдованная, подчинилась этому порыву, всё ещё ощущая приятную теплоту его рук. Однако, придя в себя, вырвала руку из ладоней геолога и убежала домой. Вечером она, сидя у окна, долго наблюдала за стоянкой непрошенных пришельцев. Увидев при лунном свете высокую фигуру Насруллы (так звали парня, обжёгшего ее своим огнем) невольно раскрыла ладонь. Лунный свет, проникающий через оконный прием, осветил ее. И, странное дело, ей не хотелось отрывать взгляда от геолога, чьё прикосновение всё ещё чувствовала в своей руке. Отчего-то тоскливо стало ей в маленькой полутемной комнате. До этого она никогда не думала, что живёт вдали от цивилизации. Не думала о своей судьбе, что с ней будет. До этого лета ей жилось легко на полузабытом людьми хуторе, в окружении теплоты двух близких людей. До этого лета она не представляла себе иной жизни, кроме как рядом с ними. А теперь, когда она размышляла о Насрулле, о его прикосновении, ей стало так грустно, как не бывало никогда в жизни. Стало вдруг и страшно от своей незащищенности, от непонятной перемены, происходящей в ней.

* * *
Тихо, однообразно шумит речка, посылая прохладу в маленькую спальню девушки. Ей казалось, что она течет навстречу неопределенному грядущему. Днем и ночью, не останавливаясь ни на миг, несется она навстречу чему-то заветному. Бежит, будто вокруг ничего не происходит. Привычная для слуха постороннего  тишина, шепот воды в теснине ущелья сегодня раздражали Джайранат. Так никогда с нею не бывало. «Почему я чего-то тревожусь? Ничего же в моей жизни не изменилось. Ну и что, что Насрулла всё на свете знает, говорит мудрено, рассуждает не так, как люди, которых я знала до сих пор. Пусть себе рассуждает. А мне зачем это нужно? Всё! Не буду я о нём думать! Надо  заснуть, забыться, – беспокойно думала Джайранат. – Буду спать, сон снимет тоску и тяжесть с души».
Но сон не шел. Сколько ни старалась заснуть, уснуть до полуночи она так и не смогла.  Нервно откинув одеяло, девушка встала. Надела платье и вышла на веранду, стала смотреть на палатку геологов. Огонек догорающего костра, то вспыхивал, то гас. Отгоняя от палатки тишину поздней ночи, звонко, с какой-то грустью пела одинокая гитара: и там, на том берегу, кому-то тоже не спалось.   
Лунный диск медленно опускался за дальнюю гору. Озябшая, уставшая от нахлынувших мыслей и чувств, Джайранат вернулась в свою комнату и,  лёжа на топчане, закрыла глаза. Кто-то невидимый беззвучно сел рядом и стал гладить её по голове. Джайранат по рукам узнала маму. Девушка резко приподнялась, обняла маму, сидящую у изголовья, вспомнила, как она в детстве снимала боль, как она ухаживали за ней, как радовала ее.
Джайранат обрадовалась: «Сколько тепла и нежности в этой шершавой, огрубевшей от физического труда, руке! Как же мамины руки умели отводить от меня все невзгоды! Они были живыми талисманами, их теплота растапливала лед печали в моём сердце, разжигали любовь к жизни.  Мамины руки были неисчерпаемыми родниками доброты. И вот и теперь они пришли мне на помощь, чтобы согреть меня, успокоить». Девушка прижалась к груди Сакинат.
– Мама, – тихо прошептала Джайранат. – Спасибо тебе за то, что пришла. Мне сегодня так было грустно. Если я умру, то, наверное, умру от тоски.
– Глупенькая, что ты говоришь? Ты еще не успела пожить.  Опомнись, доченька. Может быть, тебе страшно в ночной темноте?
– Я не боюсь темноты. Просто сердце пугается чего-то необычного, непонятного. Оно куда-то стремится, я не знаю, куда.
– Доченька, видно, ты повзрослела. Успокойся, утром взойдет солнце, и солнечные зайчики заиграют в твоих глазах.
– Повзрослела?
– Да, доченька. Время быстро пролетело. Кажется, еще вчера тебя мы баюкали тебя в люльке, а сегодня ты – уже взрослая красавица.
– Разве я – красавица?
– Боюсь, доченька, что ты слишком красива. Природа подарила тебе все, что смогла.
– Мама, я же на тебя не похожа. А на кого я похожа?
В темноте мягкие нежные мамины руки легли на плечи дочери.
– Ты, доченька? – Сакинат обняла её и тихо вздохнула. – Ты у нас похожа на грациозного джейрана. Потому и назвали тебя – Джайранат. А если честно, ты похожа на своего отца-красавца, не вернувшегося с войны.
Обнявшись, мать и дочь еще долго беседовали. На душе Джайранат отлегло. Она понемногу стала погружаться в сладкий сон. Сакинат поправила на ней одеяло и бесшумно вышла.
***
Молодой петух еще неокрепшим прерывающимся голосом неожиданно взорвал тишину двора. В небе всё ещё холодно мерцали звезды.
Сакинат невольно задумалась: «Что же делать, если Джайранат влюбится и уйдет с геологом? Что же ждет нас, двух старух, в этом диком ущелье? Одиночество? Как оно страшно на старости лет… – горький комок подкатил к горлу горянки. Она рукавом платья вытерла слезы. –  Разве Джайранат должна оставаться старой девой и жить неразлучно с нами? Моя сероглазая кровиночка, разве она не заслужила земного счастья?» – возразила она себе и виновато улыбнулась.
«Если Джайранат влюбится, ты, Сакинат,  станешь бабушкой. Будешь нянчить внуков. Разве есть на земле радость больше, чем заботиться о внуках?!» – Сакинат спустилась во двор.
К дверям сарая подбежал Куцый, взглянул на горянку, будто вопрошая: «Что-нибудь случилось? Хозяйка, почему ты так рано поднялась?»
– Куцый, хороший мой, – женщина провела рукой по шерсти собаки, –  все в порядке. Иди, отдохни.
Как только забрезжил рассвет, Салимат подоила корову. Немного погодя, в хлев спустилась и Сакинат, чтобы отвести коров и коз на пастбище. А теленок, ягнята и гнедая кобыла – самое ленивое существо во всем дворе – ждали Джайранат. Им пришлось ждать в загоне долго, пока первые лучи солнца не коснулись вершин горного хребта.
Кобыла беспокойно махала большой головой, недовольно дергала привязь. Ей нестерпимо хотелось щипать траву с утренней росой. Когда, наконец, на крыльце появилась Джайранат, кобыла заржала и скосила глаза: «Наконец-то, поднялась наша спящая красавица. Хоть теперь полакомлюсь я на лугу».
Толстые морщинистые губы лошади подергивались. Казалось, что ей, как пожилому человеку, не понравилась беспечность молодой хозяйки. Как ей понять, что Джайранат, борясь с неожиданными чувствами, только под утро заснула безмятежным сном.
Девушка, видя беспокойство лошади, прикрикнула на неё: «Может быть, ты уже забыла, как в годы своей молодости убегала от ненавистного аркана, заставившего впоследствии работать тебя до последнего пота. Может быть, кобыла забыла и то, как привлекала к себе своей дерзостью чужих жеребцов,   как наводила ужас на соседские табуны, ураганным ветром присоединяясь к ним? Да, это было давно, когда в твоих жилах кипела молодая кровь. Теперь вместе с молодостью исчезла твоя красота. Старость притупила все твои  чувства».   
Обреченно вздохнув, кобыла опустила тяжелую голову, лениво помахивая хвостом, стала отгонять назойливых мух.
Джайранат, не спеша, села на неоседланную кобылу, погнала теленка и ягнят на поймы рек, где островками зеленела трава. Огибая заросли шиповника, Куцый побежал впереди них.

* * *
Цепляясь за скальные выступы и помогая друг другу, геологи с трудом поднимались на вершину ближайшей горы. Когда у подножия склона появился всадник, скалолазы переглянулись. Держась за веревку, они стали смотреть вниз. Медленно, но уверенно размеренными шагами, как по лестнице, поднималась лошадь по обрыву.
– Вот джигит! Куда он путь держит? Сорвется с кобылой в ущелье – костей не собрать.
– Лошадь, кажется, опытная. Не хуже горного тура карабкается по каменистым выступам, – прошептал Насрулла, натянув на глаза белую сатиновую шапку.
Остановив кобылу на развилке склона, всадник, помахав рукой, крикнул:
– Эй, вы, скалолазы-ы-ы! Бог в помощь!
– Это же Джайранат! – обрадовались геологи. – Ну и отчаянная девушка! 
– Что там отчаянного? Для нее это привычное дело, как нам сухари есть. Эта старая кляча не раз, наверное, взбиралась по этой тропе, – фыркнул Насрулла, заметив узкую лестницеобразную тропинку, по которой поднялась кобыла Джайранат.
– Не будем лукавить, друзья мои, никто бы из нас не осмелился на старой кляче подняться на такую высоту, – добродушно улыбнулся Али.
– Что верно, то верно, девушка действительно смела, – поддержал его Иса.
А старая опытная кобыла, балансируя, как канатоходец, карабкалась по едва заметной козлиной тропе и взбиралась все выше и выше. Шла она предельно осторожно, будто понимала, что каждый неосторожный шаг может оказаться последним. Прошло еще несколько минут, и между гребнем вершины и небом вырос силуэт всадника. Легкой птицей полетела над склонами задорная песня Джайранат.

* * *
– Песня – моя единственная радость, – сказала как-то раз Джайранат своей матери.
Сакинат испытующим взглядом посмотрела на дочь.
– Подожди, доченька, она незаметно может стать твоей повелительницей. И скучно, и тяжело было бы на свете без песни. Песня – это и крик души, и восторг сердца. Она делает человека добрым и нежным, сильным и волевым.
Действительно, доброты и нежности в песнях Джайранат было предостаточно. Песни не покидали ее ни дома, ни в дороге. Они сопровождали во всех ее занятиях. Природа щедро одарила девушку звонким голосом, завораживающим сердца слушателей своей уникальной чистотой. Пастухи часто просили ее петь. Пела она и для них, и для себя просто так от полноты души. Песни скрашивали однообразие жизни Джайранат. Они навевали на слушателей то легкую грусть, то светлую радость. На своих легких крыльях её песни уносили одиноких женщин в далекий мир их молодости. Возвращали сладостные ощущения прошедшей  юности.
Поднявшись на нетронутый луг, расположенный между скалами, девушка радовалась, что лошадь сможет наесться свежей травы. Отпустив её Джайранат, как едва научившийся летать орленок, села на выступ скалы и, свесив ноги, запела свою любимую песню.
Геологи, добравшись до привала, присели и прислушались.
– Дьявольски красиво поет девушка, – не удержался от похвалы начальник отряда.
– У Джайранат большой талант, только жаль… пропадет в безлюдном хуторе. Она рождена для большой сцены, как говорят специалисты, – глубоко вздохнув, Али посмотрел на Насруллу.
– Где ты видел сцены выше и лучше этой? – указывая рукой на вершину, на которой  сидела девушка, улыбнулся Насрулла.
– Для такого таланта слишком маловато слушателей, – вставил Иса, –  природный дар надо развивать, совершенствовать.
– Почему так говоришь? Ее слушает вся природа. Смотри, смотри, даже орел не осмеливается подняться выше нее. По-моему, он слушает ее песни, поэтому медленно парит.
– Все же талант человека понять и оценить могут только люди. Талант, не дошедший до людей, неоцененный ими, мертв.
  – Оставь чужие слова и мудреную философию, слушай лучше песню, –  прервал Насрулла товарища.
– Хватит вам препираться. Из-за ваших споров, кажется, девушка перепугалась: песня её прервалась, – с сожалением промолвил начальник отряда.
Джайранат быстро исчезла со скалы, будто ветер сдул ее оттуда. Через некоторое время Джайранат показалась внизу, в лощине. Оказалось, что она по неведомой геологам тропе обогнула склон. Сожалея о том, что недолго удалось, накормить лошадь свежей травой и, укоряя себя за стеснительность, она прикрепляла привязь кобылы к земле, где трава почти была съедена.

***
Незаметно в ущелье появился серый туман, холодное мокрое дыхание которого охлаждало скалолазов. Туман изнутри стал распухать, раздуваемый снизу какой-то таинственной силой, он быстро разросся, наполнил собой все пространство лощины.
Раскатисто прогремел гром, взбудоражив всю окрестность. Время от времени облака стали освещаться змейками золотистого огня. Горячие лучи июльского солнца еще грели голые камни вершин. Не прошло и получаса, как грозовая туча и здесь закрыла солнце. Сплошной сеткой хлынул ливень. Со склонов потекли ручьи, в теснине ущелья заклокотала река, уносящая все на своем пути. Обрушив на землю разрушительные и в то же время созидательные потоки, гроза также неожиданно прекратилась, как появилась. Кругом прояснилась.
– Смотри-ка, как предусмотрительно быстро Джайранат успела загнать ягнят и теленка в безопасное место, – удивился Али, выходя из-под отвесной скалы.
– Погоду здешних мест она знает лучше синоптиков, – гордо улыбнулся Насрулла, словно хвалили не Джайранат, а его.
– Да, назревающую перемену погоды она почувствовала раньше нас. Эта девушка – удивительно мудрое создание. Смотрите, она уже выводит своих питомцев из пещеры, – усмехнулся начальник отряда.
После грозы геологи спустились в лощину. Под лучами заходящего солнца крупные дождевые капли на траве блестели серебряными бусинками. Лепестки цветов, побитые градом и дождем, рассыпались, словно перья петухов, общипанные при драке.
Гроза задела хозяйство геологов: подтекшая под палатку вода намочила их вещи. Спички отсырели, дрова промокли. Очаг сравнялся с землей. День быстро догорал, и мужчины энергично принялись наводить в лагере порядок. Насрулла не без удовольствия вызвался пойти на хутор за спичками.
В каменном очаге маленькой комнаты шипел огонь, стрелял искрами. Свет от недлинных языков огня не доходил до темных углов сакли. Салимат, сидя в середине комнаты, скоблила кастрюлю. Джайранат перевязывала переднюю ногу ягненка. Из сарая донёсся голос Сакинат: она кого-то ругала.
Насрулла еще долго ждал бы у открытых дверей, не решаясь беспокоить занятых хозяек, если бы Куцый, почуяв запах чужого человека, угрожающе не бросился на него.
– Эй, хозяйки, не найдутся ли у вас спички? – довольно громко спросил он, напугав женщин.
Джайранат, вздрогнув, отпустила на пол ягненка, сердито прикрикнула на Куцего, пригласила Насруллу зайти. А тот, не решаясь зайти, еще раз попросил спички.
– Заходите же, разве просят с порога? – улыбнулась девушка и быстро зажгла керосиновую лампу.
Насрулла присел на подушку, предложенную хозяйками. Его угостили кипяченым молоком и горячим чуреком. Глухая тишина в комнате угнетала гостя. Тайком, так чтобы не заметили хозяйки, он осмотрелся. Справа от очага располагалась каменная ниша, на которой стояла глиняная и жестяная посуда, поблескивающие боками горшки, кувшин с водой. Чуть выше на стене аккуратными рядами на гвоздях висели круглые медные подносы, на которых были выведены кубачинские узоры. А ещё выше висели кузнецовские фарфоровые, и китайские фаянсовые блюдца. У противоположной стены громоздился огромный деревянный сундук, украшенный вязью старинного лищинского орнамента. Над сундуком стоял шкафчик, служивший хозяйкам сейфом. Рядом с сундуком стоял самодельный стол и несколько табуреток.
Перехватив любопытный взгляд гостя, Джайранат улыбнулась.
– Это наша кухня, – тихо сказала она.
Насрулла вспомнил кухню в своей шикарной городской квартире и смутился, словно эти женщины могли прочитать его мысли. Он вспомнил о товарищах, ждущих огня, и заторопился к ним.
– Спасибо за угощение и за спички, – поблагодарил он, обращаясь к Салимат.
При свете огня в очаге Насрулла увидел лицо хозяйки и невольно подумал, какой же она была в молодости красавицей, если в пожилом возрасте так хорошо сохранилась.
Джайранат проводила удивленного гостя до бревенчатого моста.
– Когда взойдет луна, я буду ждать тебя, – пересилив смущение, сказал Насрулла, не прощаясь.
– А почему не после захода? – звонко засмеялась Джайранат, и убежала домой.
– Как только взойдет луна, слышишь, я жду тебя! – крикнул Насрулла, с мольбой глядя на удаляющуюся фигуру девушки.
 Долго еще стоял он на берегу, глядя на тропинку, по которой убежала Джайранат; смотрел на успокоившуюся после дождя речку.
К приходу Джайранат в доме уже был готов кукурузный хинкал с большим куском телятины. Девушка без аппетита поела немного и торопливо встала.
– Ты что, доченька, заболела что ли? – в один голос с беспокойством спросили обе женщины, перестав есть. Джайранат грустно улыбнулась, но ничего не ответила.
– Может, дать сметану? – приподнялась Сакинат.
– Нет, не хочется ничего.
– Подожди, сядь-ка, я сейчас дам тебе немного картошки с мясом, – засуетилась Салимат.
– Ну, что ты? Я сыта. Совсем не хочется есть. Немного пройдусь с Куцым по лугу, ладно?
– Вечером прохладно, доченька, и сыро в лощине после грозы, –  запротестовала Салимат. Но заметив глубокую грусть в печальных глазах внучки, протянула ей ворсистый шерстяной платок.
Остаток хинкала Джайранат достался собаке. Наевшись, Куцый с удовольствием облизал длинным языком губы, раскрыл большую клыкастую пасть и зевнул. Разминаясь, вытянул задние ноги, стряхнул с себя сонливость и, виляя хвостом, вопросительно уставился на молодую хозяйку.
«Я готов, пойдем, куда хочешь. Сквозь любые заросли проведу», – говорили его заискивающие глаза.
Из-за седлообразного гребня вершины вставал полудиск луны. Он бледным светом осветил окно небольшого дома, спрятавшегося у огромной скалы.
У крыльца сердце Джайранат учащенно забилось. Она быстро зашагала к речке. Правда, на свидание ее вела не столько томление, сколько любопытство, желание понять, что происходит со своей душой.  Вдруг она замедлила шаг, словно вспомнив о чем-то очень важном. Незаметно для нее самой в ее сердце закралась тревога: «Мыслимое ли дело прогуливаться вечером с малознакомым человеком далеко от дома? И это тайком от матери? Ну и что из того, что нестерпимо желание узнать, что за человек этот странный гитарист. Я что, чувствую себя взрослой, хочется ощутить вкус любви? Нет! Я не имею права по первому зову геологу идти ему на свидание».
Шуршание травы заставил девушку вздрогнуть: навстречу шагал Насрулла. С тревогой и со страхом посмотрела она на геолога. Ничего не сказав друг другу, они, сопровождаемые Куцым, побродили рядом. Насрулла как бы невзначай взял под руку Джайранат. Она не воспротивилась. Это не ускользнуло от зоркого глаза Куцего. Собака с рычанием бросилась на чужака, пытающегося разлучить его с хозяйкой. Насрулла испугался и отпустил руку девушки. Стал беспокойно отмахиваться от собаки. Джайранат стало смешно, но отвела Куцего в сторону.
– Ну и ревнивая у тебя собака, – тихо прошептал Насрулла.
– Это правда. Он не терпит соперников.
– Хорошенькую хозяйку, конечно, надо охранять.
– Не столько хозяйку, сколько друга, – зардевшись от смущения, возразила Джайранат.
Собака грациозно побежала вперед, проверяя дорогу. Куцый иногда  оборачивался назад, чтобы убедиться, не нуждается ли хозяйка в помощи. Вдруг в лунном свете мелькнули длинные уши зайца. Куцый, забыв о своих обязанностях, погнался за ним. Насрулла обрадовался исчезновению собаки, осторожно обнял Джайранат за плечи. Девушка затрепетала, как испуганная ласточка, попавшаяся в руки пацана. Она не знала, как отнестись к приятному прикосновению молодого человека, отчетливо не осознавала происходящего с ней.
Высунув длинный красный язык, громко дыша, вернулся Куцый. Геолог невольно отстранился от девушки. Но собака, будто не заметив ничего, села на задние лапы и уставилась на молодых людей, как бы спрашивая: «Почему вы здесь, далеко от дома? Что вас объединяет?»
– Ва-а  Джайранат! Где ты? – вдруг прозвучал беспокойный голос Сакинат.
В ответ Куцый три раза гавкнул, дескать, мы тут, рядом за поворотом. Вы не волнуйтесь; все в порядке.
Услышав зов матери, Джайранат задрожала, как бледный подснежник на ветру. Она хотела со всех ног броситься домой, но  Насрулла схватил ее за локоть, обнял девушку и поцеловал в губы. Она порывисто вырвалась и, ничего не сказав на прощание, не помня себя, побежала прочь. Куцый затрусил за хозяйкой. А Насрулла еще долго стоял, словно не веря, что девушка убежала. Глядел с надеждой, что она вернется.
Джайранат долго потом ощущала на губах сладкий вкус поцелуя, разливающийся по телу жар. Войдя в комнату, она подошла к зеркалу, при свете керосиновой лампы посмотрела на губы. Но на них не было ничего того, что ощущалось в теле.
В дверях боковой комнаты показалась голова Салимат.
– Внученька, когда будешь ложиться, не забудь закрыть дверь на крючок и погасить лампу. Спокойной тебе ночи!
Джайранат кивнула головой и, не раздеваясь, опустилась на постель. Все мысли ее возвращались к недавнему поцелую: «А если мама догадается? Или кто-нибудь из геологов увидел?» – Щеки ее пылали огнем.
Иной раз она слышала внутри себя другой голос: «Что им делать среди ночи за поворотом? А мама и бабушка как узнают? Ведь на губах не осталось  никаких следов».
Она еще раз внимательно посмотрела в зеркало. Нижняя губа ей показалась чуть-чуть вздутой. Девушка опять покраснела до ногтей, сердце снова учащенно забилось, глаза расширились, как у испуганной птички.
Джайранат лихорадочно стала искать вазелин. Нашла его в настенном шкафу и тонким слоем намазала припухшую губу. Сняла платье и совсем другими глазами посмотрела в зеркало на свой силуэт. Почему-то опять по телу пробежал жар. Волнуясь, не слушающимися пальцами распустила косы. Большой тяжелый сноп золотистых волос, как поток водопада, рассыпался по спине, покрыл покатые тонкие плечи, скрыл округлости ягодиц. Рассматривая себя, она постояла так, пока не стало зябко. Затем подошла к керосиновой лампе, погасила ее и мигом оказалась в мягкой постели. Сон не шел, она лежала в темноте в плену странных, непонятных чувств.
Первая ночь после первого поцелуя. Первый шаг на неизведанном пути. И это с почти незнакомым парнем. Ее и сейчас тянула к нему какая-то неведомая сила. Его близкое дыхание, несмелое прикосновение рук и пылкий поцелуй казались волшебными. Сладостная нега разливалась по всему телу.  «Почему, – думала она, – ласки, поцелуи мамы и бабушки никогда не вызывали таких странных ощущений, такого волнения, как прикосновение этого чужого человека? Почему?» 
Джайранат заснула, когда было далеко за полночь. И сон молодой восемнадцатилетней хрупкой красавицы охранял ее верный друг Куцый.

* * *
Занялась заря и плавно зажгла новый летний день. Проснулась Джайранат, успокоившаяся, освободившаяся от тревожных мыслей. Легкая, как бабочка. Надела лучшее синее платье, на голову накинула большой цветастый платок, вывела пасти ягнят, теленка и старую кобылу. Прошла мимо палатки геологов. Чуть-чуть задержавшись, смущенно поздоровались с мужчинами. Увидев Насруллу, обливающегося до пояса водой, у Джайранат, как молот, застучало сердце. Вмиг вернулись к ней вчерашние странные мысли. Она поспешила уйти подальше от этого таинственно притягательного места, чтобы остаться со своими чувствами наедине с природой, посидеть на траве, пошептаться с божьей коровкой, с травами, как это делала в детстве.
Остановившись у подножия склона, там, где река огибала подковообразный клеверный луг, Джайранат присела на отвалившийся от скалы камень. Место ей показалось неудобное. Она поднялась на выступ скалы, откуда обозревалось все вокруг. Мимо пролетала круглая, как капля дождя, божья коровка. Джайранат ладонью задержала ее, посадила на кончик среднего пальца и стала ритмично приговаривать:
Откуда мне жених, с какой стороны, подскажи-ка, волшебник, и полети.
Божья коровка неуклюже пошевельнулась, перебралась на указательный палец и полетела в сторону селения Катанух. Джайранат улыбнулась, вспомнила прошлую зиму и Османа – стеснительного парня, сына пастуха. Как быстро подружилась она с ним. Как весело было им играть вместе. Когда он уехал в село, несколько дней она не знала, чем заняться, все чего-то не хватало. Осман обещал и следующую зиму во время каникул приехать.
Вспомнив вчерашний поцелуй, Джайранат покраснела, будто их увидел Осман. Но тут же образ робкого паренька бесследно исчез, она снова ощутила прикосновение упругих мужских губ, незнакомый привкус чужой крови. Девушка невольно провела пальцами по губам, почувствовала странное волнение во всем теле. Мысли скользили, она ни на чем не могла сосредоточиться. Стыдясь своей вчерашней прогулки, она раздраженно встала, побрела домой. Хотелось идти к Насрулле, говорить с ним, спорить и даже поругаться в отместку. Но день тянулся бесконечно долго. Временами она умоляла солнце, чтобы оно скорее закатилось за горизонт.
В сумерки она, то выходила во двор, то запиралась в комнате, смотрела через окно, не всходит ли луна.
Едва отведав вкус пельменей, она с тарелкой поспешила к Куцему, своей порцией накормила собаку. Крадучись, словно прося облаков не отходить далеко, всходила луна. Казалось, что она стыдится собственного озарения, смущается, чувствуя вокруг себя слабое мерцание множества завистливых и осуждающих ее звезд.
Когда полудиск луны все же выглянул из-за облаков, Джайранат поспешила на то место за поворотом, где ее ждал Насрулла. Сегодня ей казалось, что ее точкой опоры на земном шаре была эта ромашковая лощина. Где он ждал ее. И в последующие дни все дороги молодых людей вечерами пересекались на этой точке.
Салимат и Сакинат сразу заметили перемену, происходящую в Джайранат, но, боясь огорчить ее, делали вид, что ничего не понимают. Даже Куцый, протестовавший против всякого прикосновения чужого человека к своей хозяйке, считая это недозволенным никому, теперь, видя вечером  взволнованное лицо хозяйки, готов был сопровождать ее повсюду, куда бы она его не повела. Ему было приятно, что Джайранат самые лакомые яства отдает ему, что и этот странный человек приносит ему кусочки мяса, колбасы и даже и рыбы. «Может быть, он не злой человек, если хозяйка почти бежит к нему».

***
Неспешно уходило лето. С альпийских склонов подули холодные ветры. Геологи, оставив топографические карты, отметив на них точки минеральных вод, небольших месторождений металлов, завершили экспедицию. Пришла пора разобрать палатку, укладывать вещи и покинуть лощину.
Насрулла с утра крутился вокруг дома Джайранат, но войти так и не осмеливался. А Джайранат незаметно от матери уложила свой чемодан и готова была уйти с Насруллой хоть на край света. Однако ее терзали и пугали сомнения и разлука с матерью и бабушкой. А подойти к ним, объяснить свое желание уйти она не могла. Взвешивая в уме все возможные возражения, Джайранат тянула время.
Взрослые, молча и скорбно, отводили глаза, чтобы не видеть свою печаль в её глазах, не расстраивать ее укором.  Они, познавшие горькую участь одиноких женщин, в душе желали ей счастья. Всем сердцем молились Аллаху, чтобы Джайранат не была лишена радости общения с людьми. И все тревожились, инстинктивно предчувствуя что-то неотвратимое.
Постучав в дверь, в комнату неловко ввалился старший из геологов. Поздоровался с женщинами за руку, протягивая смуглую теплую ладонь. Карими глазами, излучающими какую-то притягательную радость, посмотрел на смущенных, растерянных женщин. От его внимательного взгляда не ускользнула печаль и страх на их лицах.
Усаживаясь на низенькую табуретку, он отдышался
– Вы, дорогие женщины, наверное, догадались: мы уезжаем до следующего лета. Один наш товарищ…кх, кх, один наш товарищ впрочем, вы его неплохо знаете, просит руки вашей прекрасной дочери. Он с утра вертится около вашего дома, а войти и сказать вам об этом не решается.
– Спасибо на добром слове, дорогой гость. А разве мы знаем его хорошо? – обречено проговорила Салимат.
– А что скажет Джайранат. Мы-то, может быть, согласимся, но ведь ей же с ним жить и ей решать, – по щекам Сакинат покатились крупные слезы.
– Мама! Не надо плакать…– Джайранат растерянно обняла и поцеловала обеих поседевших женщин. Успокаивая их, она сама тайком утирала слезы.
– Ну, я пойду, – геологу неуместным показалось свое присутствие. – До свидания, добрые хозяйки. Джайранат, мы ждем тебя у ворот, – скороговоркой проговорил он и вышел.
– Боюсь, доченька, я за тебя, ой, боюсь! Ты хрупка, как горный цветок, беззащитна, как джейран, доверчива, как ягненок, – Сакинат вытерла ладонями слезы.
– В добрый путь, родная! В добрый путь! Мы приедем к тебе на следующей неделе. В поселке есть наши родственники. Попросим их, чтобы помогли тебе, берегли тебя. Как бы там ни было, все же лучше, когда рядом свой человек… – засуетилась Салимат, собирая вещи на первых порах необходимые для Джайранат.

* * *
Мать Насруллы встретила Джайранат неприветливо:
– Кого же ты взял себе в жены? Доярку? Без образования, без специальности. Что же она будет делать в поселке: у нас же нет скотных дворов. Эх, непутевый!
– На что тебе ее специальность, образование?
– Как это «На что мне ее образование?»
– Ты же не домработницу привел, а жену. У интеллигентного человека и жена должна быть интеллигентной. Иначе как они могут друг друга понять?
– Хватит, мама! Ты со своей «теорией» однажды выгнала отца, чтобы не стирать его «грязные» спецовки. Кричала, что он – непутевый шофер. Не тебе же в жены привел ее, а себе! – Насрулла нервно бросил полотенце на стол.
– Не горячись, сынок, я же хочу, чтобы тебе лучше было.
– Мне с ней неплохо живется. Не вмешивайся в наши отношения. Разве ты в школе своих учеников так учишь жить?
– Кто у себя дома по школьной программе живет? Эх, неразумный…
Джайранат из соседней комнаты слышала семейные ссоры. Горькие слезы выступили у нее на глазах. Она опять прислушалась.
– Разве она виновата, что не смогла получить образование? Мне и в голову не приходило, что для любви это может быть преградой. Ты же не знаешь, мама, какое у нее нежное сердце, какая красивая душа.
 
***
Вечером Насрулла подошёл к отцу, жившему на другом конце посёлка.
– Жена, посмотри, кого привел мой сын! – радостно встретил Муса в  коридоре молодоженов.
Вышла женщина в клеенчатом фартуке, улыбнувшись, протянула руку с набухшими от стирки венами.
– Ты посмотри, какая красивая! Это мой сын нашел ее! – не унимался Муса.
– Что же ты держишь их в коридоре? Зови скорее в комнату, я сейчас сниму фартук, – жена Мусы побежала в кухню.
На торжество собрали соседей.
– Это, товарищи, маленькая репетиция. Свадьбу сына сыграем в базарный день, послезавтра! – объявил сияющий Муса.
Свекор не сводил с невестки очарованных глаз, радовался выбору сына.
Через некоторое время захмелевший Насрулла попросил Джайранат спеть. Смущенная девушка, не привыкшая к большой аудитории, стала отнекиваться, прятаться за спины соседей. Но Насрулла был неуловим. И вскоре переливающийся звонкий голос альпийской певуньи очаровал слушателей.
–  На завод к нам! У нас красивый Дворец культуры! – закричал кто-то из сидящих зрителей.
– Нет лучше к нам на фабрику! У нас не хуже вашего организована художественная самодеятельность. Да и на работу можно устроиться, – перебили его девушки с фабрики.
– Подождите, друзья, эта же находка поселка. Так? Мы как раз собираемся организовать ансамбль «Джигит». Джайранат должна стать солистом, – доказывал балагур баянист.
 – Это, товарищи, находка моего сына. Пускай она поет для него и занимается домашними делами, – не то всерьез, не то в шутку высказал свое замечание Муса и по-хозяйски крикнул в сторону кухни:
– Давай, жена, чаю!
Джайранат в веселой компании этих людей стало так легко, словно давно знакома была с ними. Тяжесть и горечь, вызванные словами свекрови, незаметно исчезли. Растерянность уступила место уверенности. Девушка засияла.
Через неделю родственница уговорила Джайранат поступить в швейную фабрику ученицей. Ее сразу же пригласили участвовать в художественной самодеятельности Дворца культуры.

* * *
Как-то раз шел смотр местных певцов и танцоров. Выступали знакомые всем исполнители песен и танцев.
– Наш следующий номер… песня «Край родной». Выступает Джайранат Касумова! – объявил конферансье.
Зал недовольно зашумел, некоторые из зрителей встали, собираясь уйти.
– Не тяни время! Давай песни Солтанат! – недовольно крикнул из зала бородатый мужчина.
На сцену робким шагом вышла стройная девушка. Ее большие голубоватые глаза со страхом обвели зал, битком набитый людьми. «Я ведь не привыкла выступать перед такой большой и требовательной публикой, –  пронеслось у нее в голове, – не уступить ли, действительно, место Солтанат?» Она на мгновение замерла, собираясь с духом, и… запела. По залу соловьиной трелью, созвучным журчанию ручья, разлился свежий голос певицы. Зал притих, зачарованно вслушиваясь в голос новой исполнительницы. Те, которые собирались уходить, вернулись и тихо сели на задние ряды.
Плавно снижаясь на мягкий низкий тембр, песня затихла. Зал взорвался аплодисментами, небывалый шум оваций слился с топом сотен ног. Раздались крики.
– Бис! Бис!
 Джайранат попросили вернуться на сцену. Она широко улыбнулась. Задумчиво запела. Глядя в какую-то невидимую точку, она, казалось, перенеслась в горы, в оставленную лощину, к матери. И теперь между припевами, казалось, прислушивается, не повторит ли эхо, как бывало, ее голос. Взлетающие брови невольно выдавали ее удивление от того, что не было слышно переливающегося на многие оттенки эха, что несколько сотен  внимательных глаз оценивают ее исполнение, ее манеру держаться на сцене. Но улыбчивые и приветливые лица успокаивали и вдохновляли Джайранат.
Меломаны долго не отпускали Джайранат, просили еще спеть.
– Ну, родная, спой еще раз, – уговаривали ее пожилые с первых рядов. Джайранат пела.
Гости из Министерства культуры, заслушавшиеся ее, предложили молодой певице должность солистки филармонии. Но Джайранат не пожелала расстаться с фабрикой, с новыми товарищами.
– Вот так-то. Находка нашего поселка должна остаться у нас, просиял осчастливленный ее решением баянист.

* * *
– У вас беременность, – сообщили Джайранат в женской консультации через полгода замужества.
– У меня будет ребенок! – как на крыльях прилетела она домой и сообщила Насрулле.
– Нет, не у тебя, а у нас будет ребенок, певица Джайранат, – улыбнулся муж. С этого дня Насрулла стал относиться к ней еще нежнее и ласковей:
– Я – сам. Тебе нельзя поднимать тяжести. Тебе нельзя много двигаться, – каждый день говорил он ей и старался делать большую часть домашней  работы.
Но состояние Джайранат с каждым днем ухудшалось. Она плохо спала, без аппетита ела. Заметно осунулась, на матово-розовом лице появилась морщины и пятна. Губы посинели и под глазами потемнело. Гинекологи направили ее на консультацию к терапевту.
– Скажите, пожалуйста, вы переносили стрессы?
Джайранат удивил этот неожиданный вопрос и не могла ответить на него, уверенная в том, что нельзя выносить сор из избы. Но доктор упорно ждал ответа, и она, чувствуя жгучую боль от упрёков свекрови, не смогла сказать неправду:
– Да. И не раз.
– А инфекцию переносили?
– Да, работая на заводе, до декретного отпуска переболела гриппом.
– У вас легочное сердце. Необходимо прервать беременность, – как ей показалось, безразлично сказали врачи.
– Как же это так? Почему нельзя рожать? Прервать беременность? Никогда не соглашусь! – выскочила она из поликлиники.
«Не может этого быть! Нет, нет! Чтобы врачи ни говорили, я должна родить ребенка», – думала Джайранат по дороге домой.
Несколько дней она ходила мрачнее тучи, не решалась сообщить Насрулле о заключении врачей. В уединении нежно гладила округлившийся живот и мучительно думала, как ей быть. Чувствуя под рукой толчки плода, она терзалась от мысли, что с ним, с ее неродившимся ребенком придется расстаться.
Насрулла не находил себе покоя, видя, как скорбит жена, но понять действительную причину ее грусти не мог. Все прояснилось, когда его вызвали в поликлинику и поведали о болезни жены.
– Для спасения жизни жены, беременность нужно прервать, – констатировал участковый врач. – Она роды не выдержит. Могут погибнуть и мать, и ребенок.
Насрулла несколько дней уговаривал Джайранат послушаться врачей, наконец, переубедив ее, повел в женскую консультацию и стал ждать на улице.

* * *
Джайранат сразу же отправили в стационар. Сделали какие-то болючие уколы, повели в операционную. Лекарства вызвали у нее приподнятое настроение, затуманили сознание. В голове вертелись сумбурные непонятные мысли. Она даже задремала на гинекологическом кресле. Ее разбудил резкий звук металлических предметов. Беременная молодая женщина открыла глаза: сквозь туманную пленку увидела в руке врача блестящий инструмент. Вдруг она услышала звуки, похожие на шаги  убегающего человека: «Топ-топ, топ-топ», – не сразу она поняла, что это учащенно забилось ее сердце.
Джайранат почувствовала, как в животе, в подложечной области что-то шевельнулось. Она в страхе закрыла глаза, сознание опять затуманилось.
– Мама! – вдруг явственно услышала она внутри себя жалобный крик ребенка. Это голос, вызванный предельно обостренным воображением и искусственной дремотой.
Джайранат мгновенно сбросила с себя пахнущее лекарством покрывало. В одной нательной рубашке соскочила с кресла. Поджав колени, села на круглую табуретку. Обеими руками крепко обняла живот.
Как боксер, ушедший в глухую защиту в углу ринга, она в напряжении вся подобралась, защищая живот руками и ногами. Заглушенное лекарствами сознание в миг просветления восстало против всего, что угрожало ее ребенку. Махнув головой, она откинула прядь волос, упавших на глаза. Недобрые огоньки сверкнули в ее больших глазах.
– Она возбуждена, введите успокаивающее, – тихо прошептала женщина-врач.
– Ничего не надо! Дайте мою одежду! Я не хочу! Понимаете, не хо-чу-у делать аборт! – крикнула Джайранат в исступлении. Потом, опустив голову, тихо заплакала.
Доктор подошла к ней, положила мягкую руку на ее плечо.
– Не плачь, моя хорошая. Не хочешь – не будем убирать плод. Твое большое желание иметь ребенка непременно поможет тебе выстоять. И, может быть, все пойдет нормально.
Джайранат с благодарностью посмотрела на доктора.
– Дайте, пожалуйста, мою одежду, – с мольбой обратилась она к стоящей у окна санитарке.
Санитарка принесла одежду, помогла ей одеться. В коридоре ее ждал Насрулла. Увидев бледное лицо, заплаканные глаза и дрожащие губы жены, он, молча, взял ее под руку и вышел из больницы. Как уставшие от дальней дороги путники, они сели на скамейку во дворе больницы. Уткнув голову в грудь мужа, Джайранат зарыдала.
– Я не могу! Не могу убить собственного ребенка! – ее губы дрожали, по ним стекали крупные капли слез.
– Ну, что ты, родная, успокойся. Я верю: назло всем превратностям судьбы и предсказаниям ученых докторов все обойдется хорошо, – тихо говорил Насрулла, прижимая голову жены к груди, и ласково гладя ее волосы.
– Правда? Ты уверен? – Джайранат приподняла голову.
– Да-да. Я молюсь всем богам на свете.
– Спасибо,  – немного успокоилась беременная, нежно посмотрела в глаза  мужа.
– Ты понимаешь, когда я увидела приготовившегося к операции врача, перед глазами появился туманный силуэт ребенка. Он ручонками и ножками отбивался от блестящего металлического предмета. Клянусь тебе, в этот миг я ясно услышала голос ребенка внутри себя. Он крикнул: «Мама!». Мне показалось, что он крикнул: «Спаси!» Понимаешь, у меня перехватило дыхание, не хватило сил лежать. Я знаю, что женщина готова броситься в огонь и в воду ради своего малыша. А здесь почему-то я лежу спокойно и позволяю без угрызения совести разрушать свой плод. Скажи, разве ты не хочешь увидеть нашего ребенка?
– Хочу, моя хорошая.
– И хочешь держать его на руках, любоваться им?   
– Очень. Садовник – и тот любуется выращенными им цветами.
– А… если бы тебе предложили умертвить родного ребенка ради собственной жизни, ты согласился?
– Нет! Никогда! – резко поднялся со скамейки Насрулла.
– Вот видишь. И я не смогла загубить нашего ребёнка, – опустив голову, поднялась Джайранат. Она взяла под руку мужа, прижалась головой к его плечу. – Как же это так? По какому закону, по какой морали мать должна лишить жизни ребенка? Чтобы я добровольно жертвовала его жизнью ради своей жизни? Пусть меня не будет на этом белом свете, но зато будет мое продолжение – мой ребенок. Наш, Насрулла, с тобой ребенок – плод нашей любви. Ради него я готова жертвовать собою. Что бы ни случилось, я должна дать жизнь ребенку. Раз он хочет жить, я должна сохранить ему жизнь. Может быть, ничего худшего не случится. О Аллах! Самый Милосердный и Милостивый, я прошу тебя, помоги мне спасти моего дитя. Не могу я остаться бесплодной, спасая свою жизнь ценою жизни ребенка. 
В неделю два раза к Джайранат стала приходить акушерка. Она измеряла давление крови, приложив на живот инструмент, слушала сердцебиение ребенка. На седьмом месяце беременности состояние Джайранат начало ухудшаться. Доктора посещали ее на дому, делали уколы. Насрулла в это время совсем некстати получил вызов в аспирантуру. Несколько месяцев назад он ездил в Москву и сдал экзамены. В связи с ухудшением состояния жены решил не ехать. Какое-то неопределенное волнение не покидало Насруллу. Джайранат умоляла мужа не бросать учебу.
– Я уже чувствую себя значительно лучше. Да и врачи говорят, что все будет нормально. А если что, мы можем тебе позвонить.
– Мне будущий ребенок и твое здоровье дороже аспирантуры. Я должен быть рядом с тобой, – Насрулла нервно расхаживал по комнате, разглядывал лицо жены. Находя приятный блеск в глазах Джайранат, видя ее милую улыбку, Насрулла немного успокаивался.
Узнав о решении сына оставить учебу, свекровь пришла в ярость. Она зашла к невестке, когда Насрулла был в управлении, стала отчитывать её:
– Ты знаешь, сколько я мечтала, чтобы мой сын стал ученым, уважаемым всеми людьми человеком? Сейчас, когда эта мечта  сбывается, ты, необразованная дикарка, встала на его пути. Такого шанса ему, может быть, больше не представится. Из-за тебя мой сын отказался сегодня ехать в Москву. Разве ты поймешь это? Смогу ли я простить тебя за потерянное сыном время через год? Через десять лет?  Почему ты об этом не думаешь? Ты не видишь, как он похудел, осунулся, места себе из-за тебя не находит? Нет ему ни отдыха, ни сна, без конца ухаживает за тобой, как за маленьким ребенком. Ты его сведешь с собой в могилу. Пойми же, наконец: молодой муж не должен быть нянькой больной жены. Убирайся с моих глаз! Уходи по-хорошему! Оставь в покое моего сына! – зеленые глаза свекрови досадно блестели, толстые, ярко накрашенные губы дрожали, не в меру полное тело от ненависти тряслось. Она готова была волчицей наброситься на сноху, растерзать ее на клочья.
Джайранат испуганными глазами посмотрела на свекровь. У нее закружилась голова, затошнило. Закрыв лицо руками, невестка отступила в угол комнаты.
– Я сейчас, я сейчас соберусь и уйду. Можно пальто надеть? Мне что-то холодно. Я озябла, – дрожащими руками она открыла дверцу шифоньера. Накинула теплую шаль, надела пальто. Чтобы свекровь не увидела слез, низко опустила голову, наполнила небольшую сумку одеждой, положила косметичку и медленно вышла.
Через некоторое время свекровь очнулась: «Что я наделала? Она ушла. Что я скажу сыну? – забеспокоилась она. – Надо её остановить! Надо её вернуть, чтобы сам сын отказался от неё!»
 – Джайранат! – крикнула она. Но невестка её уже не слышала.
Джайранат до села добралась на автобусе. Вечерело. Лучи заходящего солнца окрашивали облака в багряный цвет. Казалось, что багряные облака таят в себе что-то зловеще-таинственное. Однако Джайранат вышла за околицу села, огляделась и ускорила шаг: до темноты ей хотелось добраться до хутора, где жили мама и бабушка. Тропинка, укрытая мокрым весенним снегом, едва угадывалась. Вокруг стояла угнетающая тишина. Вскоре Джайранат почувствовала в ногах свинцовую тяжесть. Но надо было спешить: кругом темнело. Она с трудом переставляла ноги, обутые в скользкие полуботинки. Дул северный ветер. Мороз крепчал. До перевала оставалось совсем немного, когда резкие, раздирающие низ живота боли заставили Джайранат остановиться: у нее участилось дыхание. Гулко, будто желая выскочить наружу, застучало сердце. Дыхания не хватало. Она стала ловить воздух маленькими порциями. Почему-то перед глазами стояли форели. Насрулла поймал их в речке и попросил пожарить. Серебристых речных красавцев положили в таз. Одна из рыбок еще была жива. Открывая рот, она малыми порциями ловила воздух. Тяжело было бедняжке дышать жабрами на суше. Джайранат жалко стало ее, она наполнила таз родниковой водой. Рыба ожила! Шевельнула плавниками и поплыла. Джайранат ничего Насрулле не сказала, боясь, что он будет смеяться над ее ребячеством, спрятала под кроватью. Ложась спать, она оставила рыбку в тазике с водой. Утром нашла ее на полу мертвой. «Почему она выпрыгнула из воды? Бедняга, наверное, не ведала, что не везде бывает вода, что ее жизненное пространство ограничено маленькими размерами тазика. Может быть, не захотелось ей неполноценной несвободной жизни…»
Джайранат знобило, резкие боли отнимали силы. Не хватало воздуха. Она с трудом расстегнула верхние пуговицы пальто, открыла грудь. Холодный и разряженный горный воздух раздражал горло, вызвал кашель. Голова кружилась, в висках стучало. Ее стало заносить в стороны.
Джайранат испуганно посмотрела на хмурое небо. Серые тяжелые облака сгущались. С горного хребта срывались упругие порывы ветра, дули навстречу, затрудняя дыхание и так обессилевшей женщины. Путница споткнулась о кочку, зашаталась, чтобы не упасть, присела на снег. Потемки, заполнившие ущелье, поднимались вверх.
Беременная встала, отдышалась, собираясь с силами: «Мне бы преодолеть этот перевал, там уже виден хутор. Но до перевала остается еще пятьсот-шестьсот неимоверно тяжелых шагов подъема. Хватит ли сил?»
В груди, слева появились острые колющие боли. Сердце застучало так громко, что ей показалось, будто за ней кто-то бежит. Она невольно оглянулась назад. Кругом было пустынно.
Низ живота сводили судороги. Страшные боли, заглушающие другие, появились в тазовых костях.
Женщина поняла, что начались родовые схватки. Она лихорадочно стала искать глазами какое-либо укромное безветренное место. Вблизи, под скалою, она заметила нишу. Трясущимися руками, обхватывая холодный камень, забралась в нишу, прислонилась, выбирая удобное положение.
Она не заметила, как потеряла сознание. Когда пришла в себя, огляделась: горы, обсыпанные свежим порошком застывшего снега, дремали при слабом мерцании звезд. Кругом стояла гробовая тишина, изредка нарушаемая воем ветра.    
Джайранат не на шутку перепугалась, пошарила в нише, отчаянно стала звать на помощь людей. От безнадежных криков только боль отдавалась в груди: «Эх, не осталась я в селе… Не зашла к родственникам: стало стыдно из-за своего бегства. Ну, что позорного в этом? А разве это бегство? Меня выгнали из дома. Я оказалась в беде. В горе любой человек ищет себе помощь. А я? Вот и избежала неприятных разговоров с родственниками, утешилась в объятиях матери. Обстоятельства оказались сильнее моей воли. Но… надо держаться. Держаться. Держаться… ради него, моего малыша. Тут надеяться не на кого. Ой, Аллах, дай мне силы. Ой, Аллах».
Она тяжело дышала, стараясь беречь каждый глоток воздуха, с таким трудом удававшийся ей поймать и удержать в легких. «Ой, Аллах, не губи моего ребенка. Не губи…» – она сжимала зубы, будто могла удержать воздух за ними.
Когда родился ребенок, Джайранат растерялась. Вспомнила впервые окотившуюся кошку. Та зубами разгрызала пуповину и съела околоплодный пузырь. Облизала слепых, как показалось тогда Джайранат, уродливых котят и аккуратно беря их за шею в рот, перенесла на тёплое место. Насрулла тогда засмеялся:
– Она в женскую консультацию не ходила, однако, смотри, проделала все операции по оказанию помощи котятам.
Джайранат с трудом набрала воздух в легкие. Перерезала пуповину маникюрными ножницами, затем перевязала её. Завернула кричащего сына в свою разорванную ночную рубашку и теплую шаль, свернув в несколько слоев, завязала её кончики.
Роженица задыхалась, в висках молотком стучал пульс. Джайранат то теряла сознание, то приходила в себя. В полуночной тишине, в Сирагинских горах, звенел крик младенца и эхом повторялись беспомощные стоны судорожно корчившейся женщины-матери. В темном сыром углу пещеры лежал живой сверток: ребенок, завернутый в теплую шаль. Он слабо пищал, недовольный холодным, голодным приемом.
Бледный свет луны, не имея возможности проникнуть в каменную нишу, слабо освещал пещерные скалы. Через некоторое время в пещере установилась тревожная тишина, время от времени нарушаемая звуками голодного младенца.
 
* * *
Когда Джайранат пришла в себя, было непроницаемо темно. В каменной нише стало еще холоднее. Ребенок надрывно кричал. Он требовал от ослабевшей матери тепла и молока. «Ты не имеешь права, мама, умирать и оставлять меня одного!» – слышала она в его крике.
Слабыми безжизненными руками Джайранат прижала ребенка к груди. Ребенок надсадно продолжал плакать. Мать дрожала так, что зуб на зуб не попадал, но ножницами разрезала платье и приложила ребёнка к груди, укрыла его полами пальто.
– Прости меня, родной, погубила тебя на морозе. Мой хороший, разве думала так встретить тебя на этой земле? – еле шептала она, и бессильные холодные слезы покатились по щекам: «Какая тишина! Неужели никто не услышал  мои крики, мой зов в морозном воздухе?»
И вдруг в темноте огоньками блеснули две точки.
– Куцый? Куцый! – Взволнованно прошептали ее губы. Пес лизнул холодную посиневшую руку Джайранат.
– Куцый, родной, все-таки ты услышал меня? Ты пришел ко мне на помощь, правда? Как я благодарна тебе, мой верный друг, – тихо и прерывисто промолвила Джайранат.
На нее преданно смотрели маленькие огоньки собачьих глаз, на руке ощущалось его дыхание. Куцый подошел ближе и лег около хозяйки. Джайранат вместе с ребенком прижалась к его теплому телу. Куцый сначала удивленно посмотрел на сверток, кричащий время от времени. Когда Джайранат ослабевшей рукой прикоснулась к нему и даже попыталась погладить по шерсти, благодарно выгнул спину и прижался к ним.
– Куцый, подари, хороший, немного тепла. Спаси нас от холода, – еле выговаривая дрожащими губами слова, она потеряла сознание.
Ветер усилился, разогнал тучи. Рассветало. Матовый свет осветил горы. Джайранат открыла глаза, рукой нащупала рядом ребенка, приподняла головку, холодными губами поцеловала его.
– Ради тебя, мой хороший, я жива и буду жить для тебя. Бог услышал мою молитву…– шепнула она и закрыла глаза. Пощупав теплое тело собаки, она взмолилась. – Куцый, иди домой, зови маму… Домой…домой!
Куцый обнюхал холодную руку хозяйки, лизнул ее, но она не ответила лаской. Куцый понял, что произошло что-то неладное, побежал домой за помощью.
 Через некоторое время до слуха Джайранат донеслись тревожные голоса женщин, приближающихся к пещере. 
Увидев в углу пещеры бездыханное тело дочери, Сакинат упала на колени:
– О, Аллах, если Ты слышишь меня, прошу тебя, не отнимай единственную радость двух несчастных женщин!
Наклонив голову, она прислушалась к её дыханию, пощупала лицо, руки. Положила ладонь на голову:
  – Джайранат, родная, что с тобой? 
  – Что с ней? Она не дышит? – с другой стороны над Джайранат наклонилась Салимат. – О, Аллах, каждый день и ночь буду я молиться тебе, не отнимай ее у нас! Одна единственная она у нас на этой земле, моя Джайранат! – подняла ладони к небу, по щекам покатились горючие слезы.
– Какая беда настигла вас, добрые люди? – вдруг у входа в пещеру появился мужчина.
Женщины испугались. Они вопросительно посмотрели друг на друга. Куцый молчал, будто не замечал чужака.
– О, дорогой гость, я не знаю, что творится с моей дочерью! 
– Ун-н-я-я! Ун-н-я-я! – послышался в это время все плач ребенка.
Оглушенные страхом за судьбу дочери, женщины не сразу обратили внимание на сверток, которого Джайранат держала в подоле.
Салимат приподняла свёрток и нащупала под пальцами головку ребенка.
– Кажется, ребенок? Ребенок! – закричала Сакинат. 
Салимат вскочила на ноги. Обе женщины, мешая друг другу, стали кутать Джайранат в свои тёплые платки.
Гость склонился над Джайранат, прочитал молитву, провел рукой по её лицу.
Джайранат открыла глаза:
– Где мой ребенок?  Мой ребенок? – слабой рукой стала она шарить.
– Вот твой ребенок, родная! Вот твой сынок! Джайранат, доченька, открой глаза, посмотри на нас. Мы – твои мамы!
– Ее надо доставить в теплое помещение, напоить горячим молоком или чаем. Вы далеко живете? – спросил Хаджи.
– Недалеко, за этой горой, в лощине, – сказала  Сакинат.
– Давайте я помогу Вам перенести ее, –  он легко взял Джайранат на руки, и сел вместе с ней на коня и направился за женщинами.  Впереди всех бежал Куцый.  Вскоре все дошли до дома.
На деревянной тахте, стоящей около железной печи, Салимат подложила матрас, подушки. Сакинат  принесла свежую постель. Хаджи тихо опустил Джайранат на постель.
Салимат подбросила в печку дрова. Запах березы, смешанный с запахом сосны распространился в комнате.
– Где я? Где мой ребенок? – очнулась Джайранат.
– Ты у себя дома, доченька. Вот твой ребенок,  – Салимат положила ей на грудь ребенка.
– Мой маленький! Мой родной! Ради тебя я готова была умереть. Теперь ради тебя я хочу жить! Бог поможет мне, – горькие слезы покатились по щекам Джайранат. – Узнав о твоем рождении, сынок, твой отец – самый дорогой для нас человек обрадуется.  Понимаешь?
– Пей, доченька, горячие молоко, – утирая слезы, предложила Сакинат.
– Дорогой гость, садитесь, – Салимат посмотрела на горца, – угощайтесь и вы. Молоко всем полезно.
– Спасибо Вам огромное: Вы спасли нашу дочь. Может быть, мы тоже сможем чем-нибудь вам помочь.  Скажите, как Вас отблагодарить…
– Не беспокойтесь. Ничего мне не надо. По просьбе моих кунаков я направлялся в село Хосрех. Говорят, там мой друг болен. Спасибо за молоко. Позаботьтесь о дочери. А я поспешу к своим кунакам.
– Пусть Аллах бережёт Вас! Если бы не вы, я не знаю, как мы доставили бы Джайранат домой. 
 Около дверей, положив на передние лапы голову, лежал Куцый. Салимат.  Куцый, приподняв голову, лениво гавкнул, провожая гостя.
Сакинат, обеспокоенная судьбой дочери, стала себя укорять:
– Зря я отпустила её к Насрулле. Ну и что дочь была влюблена в него. Хотелось хорошей жизни для неё. А теперь как узнать, что с ней будет. А Насрулла так и не заявился к ней. Видимо, его сердобольная мать уговорила его, расстаться с ней.
Оставив дочь и внука на попечении своей старой матери, горянка оседлала коня и поскакала за докторами. 
Доскакав до Аштынской больницы, Сакинат утерла слёзы, стала торопить врачей к дочери. На обратной дороге, молясь Всевышнему, она удивилась тому, как быстро по бездорожью поехала машина Скорой помощи. Врач, осмотрев больную, поручил сделать укол, после чего роженица пришла в себя.   
– У Вашей дочери преждевременные роды. Потеря большого количества крови повлекло за собой переохлаждение и потерю сознания. С диагнозом острое воспаление легких её придётся госпитализировать, – сообщил врач, вытирая тонкие пальцы марлевой салфеткой, 
Сакинат испуганно взглянула на высокого человека в белом халате.
– Да-да. Зрачки ее глаз расширены. Лицо бледно. Но не переживайте, за месяц-полтора встанет на ноги. Будем лечить и ребёнка: он, хотя и пухленький, тоже простуженный.
Доехав до больницы, Сакинат дрожащими руками всё ещё прижимала к себе худую бледную дочь.  Уложив роженицу в палату, врачи провели консилиум.

***
Прошло полтора месяца. Сакинат вновь поехала к дочери, надеясь забрать её домой. Но лечащий врач остановил горянку:
– Вы подождите, пожалуйста, здесь, – сказал он, выходя из палаты. Я посоветуюсь с главным врачом и вернусь.
Сакинат тяжело опустилась на жесткий стул, стоящий в коридоре. Из уголков её глаз вновь потекли крупные капли слез. С большим усилием сдерживая себя от рыданий, горянка лихорадочно стала перебирать чётки.
– О, Аллах, спаси мою дочь!
Медсестра, сидящая в углу за длинным столом, делала записи в истории болезни. А врач довольно быстро вернулся, подошел к горянке, вскочившей ему навстречу, и добродушно улыбнулся.
– Поздравляю, Вашу дочь после стационара решили отправить в Крым, в санаторий. Там она  сможет укрепить здоровье.
– Хоть на край света, доктор, лишь бы её вылечить, – горячо выпалила Сакинат. –  Долго будут её лечить?
– Одиннадцать месяцев.
– Дом продам, у людей займу, но деньги я найду, доктор, – женщина ладонью вытерла слезы.
– Не надо Вам дом продавать и деньги занимать, – врач протянул ей бумагу. –
– Вот направление. По нему в регистратуре Вы получите путевку.
– Как же это так, доктор? Наш директор совхоза за путевку в Крым заплатил сто восемьдесят рублей. И это только за один месяц. Даже не один месяц, а за какие-то двадцать четыре дня. А ей-то лечиться целых одиннадцать месяцев.
– Все правильно, – улыбнулся доктор. – Она – не директор совхоза. Поэтому все расходы, связанные с лечением Вашей дочери, государство берет на себя.
– Раз государство… – успокоилась Сакинат. Ей даже приятно стало оттого, что целое государство беспокоится о ее дочери.
Отправив Джайранат в санаторий, Сакинат вернулась в хутор. К ее дому  потянулись сельчане. Одни выражали сочувствие, другие предлагали помощь.
– Мы тут немного денег собрали, сестра, – бездетная Патимат протянула ей сверток.
– Спасибо за заботу, добрые люди. Но ничего нам не надо.
– Как это «не надо»? Ты что, не уважаешь обычай нашего народа? Беда одного – наша общая беда, радость одного – это радость всего села, – старая Марьям нахмурила распаханное морщинами лицо.
– Да нет же, хорошие мои, просто нужды нет. Все расходы по лечению Джайранат государство взяло на себя, – Сакинат с гордостью повторила слова доктора.
– Правильно делает государство. Джайранат ведь едет не жир сбрасывать, как директор Муса, – сострила Салихат.

***
Сакинат тяжело переживала разлуку с дочерью. Но ещё больше волновалась за внучку бабушка Салимат. Хлопоты за младенцем давали женщинам возможность чувствовать, что они причастны к счастью Джайранат: её сын рос здоровым.
Для Джайранат одиннадцать месяцев прошли быстро, но для Сакинат и Салимат эти длинные месяцы были целой вечностью.
– Теперь все зависит от вас, ей нужен воздух соснового леса и хороший уход, сказал местный доктор, когда Джайранат вернулась из санатория.
– Сосновый, значит, сосновый, – сказали женщины, глядя на рощу, расположенную возле хутора.